Friedrich Nietzsche Фридрих Ницше Фридрих Ницше. Tako rzecze Zaratustra Тъй рече Заратустра Так говорил Заратустра Książka dla wszystkich i dla nikogo Книга за всички и никого Книга для всех и ни для кого Przedmowa Zaratustry Предислов на Заратустра ПРЕДИСЛОВИЕ ЗАРАТУСТРЫ 1. 1. 1.0 Gdy Zaratustra trzydziestu lat dożył, opuścił kraj swój i jezioro ojczyste i poszedł w góry. Когато навърши тридесет години, Заратустра напусна родината си и родното езеро и се оттегли в планината. Когда Заратустре исполнилось тридцать лет, покинул он свою родину и озеро своей родины и пошел в горы. Tu radował się duchowi swemu i samotności swej, a dziesięć lat tak żyjąc, nie umęczył się nimi. Wreszcie przemieniło się serce jego, — i pewnego zaranku wstawszy wraz z jutrznią, wystąpił przed słońce i tak rzekł do niego: — Światłości ty olbrzymia! czymże byłoby twe szczęście, gdybyś nie miała tych, komu jaśniejesz? Цели десет години той не се умори да се наслаждава на своя дух и на самотата си, но накрай сърцето му се обърна — и един ден той се вдигна още в ранни зори, застана пред слънцето и му рече тъй: „О, ти, огромно светило! Щеше ли да познаеш истинското щастие, ако не бяха тези, които огряваш със светлината си? Здесь наслаждался он своим духом и своим одиночеством и в течение десяти лет не утомлялся этим. Но наконец изменилось сердце его – и в одно утро поднялся он с зарею, стал перед солнцем и так говорил к нему: «Великое светило! К чему свелось бы твое счастье, если б не было у тебя тех, кому ты светишь! Dziesięć lat wchodziłaś tu do mej jaskini; znużyłabyś się i jaśnieniem twym, i drogą twą beze mnie, bez mego orła i bez węża mego. Десет години ти изгряваше тук, над пещерата ми, и щеше да се преситиш и на заревото си, и на пътя си без мене, без моя орел и моята змия. В течение десяти лет подымалось ты к моей пещере: ты пресытилось бы своим светом и этой дорогою, если б не было меня, моего орла и моей змеи. Lecz my oto oczekiwaliśmy ciebie każdego zaranku i, biorąc nadmiar światła twego, błogosławiliśmy cię za to. Ала всяка утрин ние те очаквахме копнежно, поемахме излишеството ти и те благославяхме за това. Но мы каждое утро поджидали тебя, принимали от тебя преизбыток твой и благословляли тебя. Spojrzyj! Виж! Взгляни! Jam jest umęczony mą mądrością jako pszczoła, co za wiele miodu zebrała; pożądam rąk, które by się po nią wyciągnęły. Аз съм преситен от мъдростта си — като пчела, претоварена с мед; трябват ми ръце, които се протягат към другите. Я пресытился своей мудростью, как пчела, собравшая слишком много меду; мне нужны руки, простертые ко мне. Pragnąłbym rozdarowywać i obdzielać, aż póki mądrych pośród ludzi nie uraduje ponownie własne szaleństwo, a ubogich własne bogactwo. Аз бих искал да дарявам и да раздавам, докле мъдреците между людете отново се възрадват от глупостта си, а бедните — от богатството си. Я хотел бы одарять и наделять до тех пор, пока мудрые среди людей не стали бы опять радоваться безумству своему, а бедные – богатству своему. Lecz na to w głębię znijść muszę, jako ty co wieczór to czynisz, gdy poza morze wstępujesz, aby i podziemnym światom swej udzielić jasności, — światło ty przehojne! Затова аз трябва да се спусна в низината, както правиш ти вечер, когато снизхождаш зад морето и занасяш светлина и в долния свят, о, ти пребогато светило! Для этого я должен спуститься вниз: как делаешь ты каждый вечер, окунаясь в море и неся свет свой на другую сторону мира, ты, богатейшее светило! Oto muszę, jako ty, zajść, wedle ludzkiego nazwania, znijść ku tym, których wola ma pożąda. Също като тебе и аз трябва да заляза, както наричат това людете, при които искам да се спусна. Я должен, подобно тебе, закатиться, как называют это люди, к которым хочу я спуститься. Pobłogosławże ty mnie, wejrzenie spokojne, co nawet na nadmiar szczęścia bez zawiści patrzeć możesz! И тъй, благослови ме ти, непотъмнено от страсти око, което може без завист да гледа дори едно безмерно щастие! Так благослови же меня, ты, спокойное око, без зависти взирающее даже на чрезмерно большое счастье! Błogosław kielich przepełniony, aby złotymi rozpłynął się strugi i twej świetności odblask wszędzie poroznosił. Благослови пахара, който се стреми да прелее и да ливне като златиста река, за да разнесе вредом отблясъка на твоето сияйно блаженство. Благослови чашу, готовую пролиться, чтобы золотистая влага текла из нее и несла всюду отблеск твоей отрады! Spojrzyj! kielich ten chce znowu być opróżnion i Zaratustra chce znów być człowiekiem. Ето! Пахарът се стреми пак да се изпразни и Заратустра иска да стане пак човек.“ Взгляни, эта чаша хочет опять стать пустою, и Заратустра хочет опять стать человеком». — Tako się poczęło znijście Zaratustry. Тъй започна залезът на Заратустра. – Так начался закат Заратустры. 2. 2. 2.0 Zaratustra zstępował samotny z gór, nie spotykając po drodze nikogo. Gdy jednak w las się zanurzył, stanął nagle przed nim starzec, co opuścił chatę swą świętą, aby korzonków szukać po lesie. Заратустра се спусна сам от планината и никой не го срещна, но щом навлезе в дебрите на гората, внезапно се изпречи един старец пред него, напуснал светата си скиния, за да търси корени в дъбравата. Заратустра спустился один с горы, и никто не повстречался ему. Но когда вошел он в лес, перед ним неожиданно предстал старец, покинувший свою священную хижину, чтобы поискать кореньев в лесу. I rzekł starzec do Zaratustry tymi słowy: — Nie jest mi obcy ten wędrowiec; przed laty przechodził on tędy. И тъй рече старецът на Заратустра: — Не е чужд за мене този странник: преди няколко години той премина оттук. И так говорил старец Заратустре: «Мне не чужд этот странник: несколько лет тому назад проходил он здесь. Zaratustra zwie się; jednakże przeobraził się on. Името му беше Заратустра. Но сега се е променил. Заратустрой назывался он; но он изменился. Wonczas niosłeś swój popiół w góry; chceszże dzisiaj swój ogień nieść w doliny? Тогава ти носеше пепелта си в планината: да не искаш сега да занесеш огъня си в низините? Тогда нес ты свой прах на гору; неужели теперь хочешь ты нести свой огонь в долины? Nie obawiasz się kary podpalacza? Не се ли боиш, че ще те накажат като подпалвач? Неужели не боишься ты кары поджигателю? O tak, poznaję Zaratustrę! Да, аз познах Заратустра. Да, я узнаю Заратустру. Czyste jest jego oko, a wokół ust jego nie czai się wstręt. Кристално чисто е окото му и на устните му не лепне нито следа от скверност. Чист взор его, и на устах его нет отвращения. Czyż nie stąpa on jako tancerz? Не за това ли той пристъпва с грация на танцьор? Не потому ли и идет он, точно танцует? Przeobrażony jest Zaratustra, dziecięciem stał się Zaratustra, ocknięty jest Zaratustra. I czegóż ty chcesz pośród śpiących? Променен е Заратустра, дете е станал Заратустра, пробудил се е Заратустра: какво дириш ти сега сред спящите? Заратустра преобразился, ребенком стал Заратустра, Заратустра проснулся: чего же хочешь ты среди спящих? Żyłeś w samotności jako w morzu i morze niosło ciebie. Като в море живееше ти в самотата и морето те носеше на своите талази. Как на море, жил ты в одиночестве, и море носило тебя. Biada, chcesz teraz na ląd stąpić. Мигар ти искаш да излезеш на сушата? Увы! ты хочешь выйти на сушу? Biada, chceszże znowu o własnych siłach wlec twe ciało? Мигар искаш отново да понесеш сам тялото си? Ты хочешь снова сам таскать свое тело?» Zaratustra odparł: — Kocham ludzi. Заратустра отвърна: — Аз обичам людете. Заратустра отвечал: «Я люблю людей». — Czemuż — odparł starzec — usunąłem się i ja niegdyś w lasy i w głusz samotną? — Та защо — рече светецът — самият аз се оттеглих в гората и пустошта? «Разве не потому, – сказал святой, – ушел и я в лес и пустыню? Czyż nie dlatego, żem ludzi nazbyt ukochał? Не за това ли, че премного обичах людете? Разве не потому, что и я слишком любил людей? Teraz miłuję Boga, nie kocham ludzi. Сега обичам Бога: не обичам вече людете. Теперь люблю я Бога: людей не люблю я. Człowiek jest rzeczą zbyt niedoskonałą. Човек е за мене несъвършена твар. Человек для меня слишком несовершенен. Miłość ku ludziom zabiłaby mnie. Обичта към човека би ме погубила. Любовь к человеку убила бы меня». Zaratustra odparł: — Cóżem ja o miłości mówił! Заратустра отвърна: — Не за обич говорех! Заратустра отвечал: «Что говорил я о любви! Niosę ludziom dar. Аз нося дар на людете. Я несу людям дар». — Nie dawaj im nic — rzekł święty. — Нищо не им давай! — рече светецът. «Не давай им ничего, – сказал святой. – — Raczej ujmij im nieco i dźwigaj z nimi społem. Tym najbardziej im wygodzisz: obyś sobie jeno tym dogodził! — По-добре вземи нещо от тях и го носи заедно с тях. С това най ще им угодиш, стига да е и на тебе угодно. Лучше сними с них что-нибудь и неси вместе с ними – это будет для них всего лучше, если только это лучше и для тебя! A jeśli chcesz ich koniecznie obdarzać, nie dawaj więcej nad jałmużnę i każ im jeszcze żebrać o nią! Ако ли пък искаш да им дадеш, не им давай нищо повече от милостиня, и то ги накарай да си я изпросят. И если ты хочешь им дать, дай им не больше милостыни и еще заставь их просить ее у тебя!» — Nie — odparł Zaratustra — nie dawam jałmużny. — Не — отвърна Заратустра. — Аз не давам милостиня. «Нет, – отвечал Заратустра, – я не даю милостыни. Nie jestem na to dosyć ubogi. Не съм достатъчно беден за това. Для этого я недостаточно беден». Święty zaśmiał się z Zaratustry i rzekł w te słowa: — Bacz, aby przyjęto twe skarby. Светецът се изсмя на тези думи и рече тъй: — Тогава гледай да приемат съкровищата ти! Святой стал смеяться над Заратустрой и так говорил: «Тогда постарайся, чтобы они приняли твои сокровища! Nieufni są oni względem samotników i nie wierzą, abyśmy przychodzili, by obdarzać. Те са недоверчиви към пустинниците и не вярват, че идваме, за да раздаваме дарове. Они недоверчивы к отшельникам и не верят, что мы приходим, чтобы дарить. Kroki nasze dźwięczą im zbyt samotnie po pustych ulicach. Нашите стъпки кънтят за тях прекалено самотно из улиците. Наши шаги по улицам звучат для них слишком одиноко. A gdy po nocy w swoich łożach, na długo przed wschodem słońca czyjeś kroki zasłyszą, pytają wówczas: dokąd zmierza ten złodziej? И както нощем, когато чуят от постелите си стъпките на мъж, много преди да пукне зората, така и сега те навярно си задават въпроса: къде се е запътил крадецът? И если они ночью, в своих кроватях, услышат человека, идущего задолго до восхода солнца, они спрашивают себя: куда крадется этот вор? Nie chodź do ludzi, pozostań w lesie! Недей отива при людете, а си остани в гората! Не ходи же к людям и оставайся в лесу! Udaj się raczej do zwierząt! Върни се по-добре при зверовете горски. Иди лучше к зверям! Czemu nie chcesz być jako ja, — niedźwiedziem pośród niedźwiedzi, ptakiem pośród ptaków? Защо не искаш да си като мене? Мечка сред мечките, птичка сред птичките? Почему не хочешь ты быть, как я, – медведем среди медведей, птицею среди птиц?» — I cóż robi święty w lesie? — zapytał Zaratustra. — А що прави светецът в гората? — попита Заратустра. «А что делает святой в лесу?» – спросил Заратустра. Święty odparł: — Pieśni składam i śpiewam je, a gdy pieśni składam śmieję się i płaczę, i pomrukuję z cicha: tako Boga chwalę. Светецът отвърна: — Аз съчинявам песни и ги пея, а когато съчинявам песни, аз се смея, плача и мълвя молитви: тъй славословя Бога. Святой отвечал: «Я слагаю песни и пою их; и когда я слагаю песни, я смеюсь, плачу и бормочу себе в бороду: так славлю я Бога. Śpiewem, płaczem, śmiechem i pomrukiem chwalę Boga, który jest moim Bogiem. С песни, плач, смях и мълвене славословя Бога, който е мой Бог. Пением, плачем, смехом и бормотанием славлю я Бога, моего Бога. Lecz cóż to niesiesz ty nam w darze? А какво ни носиш ти в дар? Но скажи, что несешь ты нам в дар?» Gdy Zaratustra te słowa usłyszał, pokłonił się świętemu i rzekł: — Czymże was mógłbym ja obdarzyć? Като чу тези слова, Заратустра се поклони на светеца и рече: — Що бих могъл да ви дам? Услышав эти слова, Заратустра поклонился святому и сказал: «Что мог бы я дать вам! Pozwólcie mi jednak odejść czym prędzej, abym wam czego nie odebrał. Оставете ме по-скоро да си вървя по пътя, за да не ви отнема нещо. Позвольте мне скорее уйти, чтобы чего-нибудь я не взял у вас!» I tako rozstali się ze sobą starzec i mąż, śmiejąc się jako dwa żaki. И така те се разделиха един от друг — старецът и Мъжът, — смеейки се, както се смеят две деца. – Так разошлись они в разные стороны, старец и человек, и каждый смеялся, как смеются дети. Gdy Zaratustra sam pozostał, rzekł do swego serca: „Czyżby to było możliwe! Когато остана сам, Заратустра рече тъй на сърцето си: — Та мигар е възможно това? Но когда Заратустра остался один, говорил он так в сердце своем: «Возможно ли это! Wszak ten święty starzec nic jeszcze w swym lesie nie słyszał o tym, że Bóg już umarł!” Този стар светец в своята гора да не е чул още нищо за това, че Бог е мъртъв? Этот святой старец в своем лесу еще не слыхал о том, что Бог мертв». 3. 3. 3.0 Gdy Zaratustra zaszedł do najbliższego miasta, co u skraju lasów leżało, znalazł tam wiele ludu zgromadzonego na rynku, gdyż było obwieszczone, iż linoskok da widowisko. Когато Заратустра стигна в най-близкия град, разположен край гората, свари там много народ, струпан на мегдана, защото му бяха обещали, че там ще ходи по въжето един въжеиграч. Придя в ближайший город, лежавший за лесом, Заратустра нашел там множество народа, собравшегося на базарной площади: ибо ему обещано было зрелище – плясун на канате. I Zaratustra tako rzekł do ludu: — Ja was uczę nadczłowieka. И Заратустра рече тъй на народа: — Аз ще ви уча на свръхчовека. И Заратустра говорил так к народу: Я учу вас о сверхчеловеке. Człowiek jest czymś, co pokonanym być powinno. Човекът е нещо, което трябва да бъде превъзмогнато. Человек есть нечто, что должно превзойти. Cóżeście uczynili, aby jego pokonać? Какво сте сторили вие, за да го превъзмогнете? Что сделали вы, чтобы превзойти его? Wszystkie istoty stworzyły coś ponad siebie; chcecież być odpływem tej wielkiej fali i raczej do zwierzęcia powrócić, niźli człowieka pokonać? Всички същества досега са създавали нещо свръхсебе си, а нима вие искате да бъдете отлив в този огромен прилив и предпочитате да се върнете по-скоро към звяра, нежели да превъзмогнете човека? Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека? Czymże jest małpa dla człowieka? Що е маймуната за човека? Что такое обезьяна в отношении человека? Pośmiewiskiem i sromem bolesnym. Посмешище или мъчителен срам? Посмешище или мучительный позор. I tymże powinien być człowiek dla nadczłowieka: pośmiewiskiem i wstydem bolesnym. Тъкмо това трябва да бъде човек за свръхчовека: посмешище или мъчителен срам. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором. Przebyliście drogę od robaka do człowieka i wiele jest w was jeszcze z robaka. Byliście niegdyś małpami i dziś jest jeszcze człowiek bardziej małpą, niźli jakakolwiek małpa. Вие изминахте пътя от червея до човека, ала у вас все още има много нещо от червея. Някога сте били маймуни, ала и сега човек е все още повече маймуна от която и да е маймуна. Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас еще осталось от червя, Некогда были вы обезьяной, и даже теперь еще человек больше обезьяны, чем иная из обезьян. Kto zaś jest pośród was najmędrszym, ten jest dwurodkiem i mieszańcem rośliny i upiora. Дори и най-мъдрият от вас е все още само хермафродит, кръстоска между растение и призрак. Даже мудрейший среди вас есть только разлад и помесь растения и призрака. Mówięż ja wam, byście się upiorami lub roślinami stali? Ала мигар аз ви карам да станете растения или призраци? Но разве я велю вам стать призраком или растением? Patrzcie, ja wam wskazuję nadczłowieka. Ето, аз ви уча на свръхчовека! Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке! Nadczłowiek jest treścią ziemi. Свръхчовекът е смисълът на земята. Сверхчеловек – смысл земли. Wasza wola niech rzeknie: bodajby się nadczłowiek treścią ziemi stał. Нека вашата воля да каже: Свръхчовекът да бъде смисълът на земята! Пусть же ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли! Zaklinam was bracia pozostańcie wierni ziemi i nie wierzcie tym, co wam o nadziemskich mówią nadziejach! Аз ви заклевам, братя мои, останете верни на земята и не вярвайте на тези, които ви говорят за свръхземни надежди! Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле и не верьте тем, кто говорит вам о надземных надеждах! Truciciele to są, wiedni czy nieświadomi! Отровители са те — все едно дали съзнават това или не! Они отравители, все равно, знают ли они это или нет. Wzgardziciele to ciała, wymierający i sami zatruci, którymi ziemia się umęczyła; obyż się prędzej precz wynieśli! Презрители на живота са те, обречени на смърт и самите те поразени от отровата, земята е обръгнала от тях, нека да умрат! Они презирают жизнь, эти умирающие и сами себя отравившие, от которых устала земля: пусть же исчезнут они! Niegdyś było bluźnierstwo wobec Boga największym zuchwalstwem, lecz Bóg umarł, a z nim zmarli i ci bluźniercy. Някога богохулството беше най-голямото светотатство, ала Бог умря, а с него умряха и богохулниците. Прежде хула на Бога была величайшей хулой; но Бог умер, и вместе с ним умерли и эти хулители. Ziemi bluźnić jest rzeczą najstraszniejszą, jako też cenić bardziej wnętrzności niezbadanego, niźli treść tej ziemi. Със земята да кощунствуваш сега е най-страшното престъпление, както и да тачиш утробата на неизследваемото по-високо от смисъла на земята! Теперь хулить землю – самое ужасное преступление, так же как чтить сущность непостижимого выше, чем смысл земли! Niegdyś spoglądała dusza wzgardliwie na ciało; naonczas była ta wzgarda czymś najwyższym; chciała mieć dusza ciało chudym, wstrętnym, zagłodzonym. Нявга душата гледаше с презрение на тялото и тогава това презрение беше най-висшето: тя искаше да го види измършавяло, грозно, изпосталяло от глад. Некогда смотрела душа на тело с презрением: и тогда не было ничего выше, чем это презрение, – она хотела видеть тело тощим, отвратительным и голодным. Tako myślała, iż się ciału i ziemi umknie. Тъй тя мислеше да се изплъзне от него и земята. Так думала она бежать от тела и от земли. O, ta dusza była sama jeszcze chuda, wstrętna i zagłodzona i okrucieństwo było rozkoszą tej duszy. Уви, всъщност самата тази душа беше не по-малко мършава, грозна, изпосталяла от глад: и жестокост беше садистичната наслада на тази душа. О, эта душа сама была еще тощей, отвратительной и голодной; и жестокость была вожделением этой души! Lecz wy nawet jeszcze, bracia moi, powiedzcież wy mi: co wam ciało wasze o duszy waszej zwiastuje? Ала и самите вие, братя мои, ми кажете: какво ви нашепва тялото за вашата душа? Но и теперь еще, братья мои, скажите мне: что говорит ваше тело о вашей душе? Nie jestże wasza dusza ubóstwem i brudem, i żałosną błogością? Не е ли душата ви нищета и кал и жалко самодоволство? Разве ваша душа не есть бедность и грязь и жалкое довольство собою? Zaprawdę, brudnym stworzeniem jest człowiek. Наистина кална река е човекът. Поистине, человек – это грязный поток. Trzeba być morzem, aby brudne strumienie w siebie przyjmować i samemu się nie zakalać. Трябва да си море, да приемеш една кална река, без да се замърсиш. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым. Patrzcie, ja was uczę nadczłowieka: ten jest morzem, w nim wasza wielka wzgarda zatonąć zdoła. Ето, аз ви уча на свръхчовека: той е това море, в него може да потъне вашето велико презрение. Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он – это море, где может потонуть ваше великое презрение. Co jest największym z ducha, czego wy doświadczyć możecie? Що е най-великото, което можете да преживеете! В чем то самое высокое, что можете вы пережить? Jest to godzina wielkiej wzgardy. Това е мигът на великото презрение. Это – час великого презрения. Godzina, w której wasze szczęście wstrętem was przejmie, zarówno jak rozum wasz oraz cnota wasza. Мигът, в който и вашето щастие ще се превърне в погнуса, а така също и вашият разум, и вашата добродетел. Час, когда ваше счастье становится для вас отвратительным, так же как ваш разум и ваша добродетель. Godzina, kiedy powiecie: „I cóż z mego szczęścia! Мигът, когато ще се запитате: „Що значи моето щастие? Час, когда вы говорите: «В чем мое счастье! Jest ono ubóstwem i brudem i żałosną błogością. То е нищета и кал и жалко самодоволство. Оно – бедность и грязь и жалкое довольство собою. Lecz me szczęście powinno samo istnienie usprawiedliwiać!” А моето щастие би трябвало да оправдае самия живот!“ Мое счастье должно бы было оправдывать само существование!» Godzina, kiedy powiecie: „I cóż z mego rozumu! Мигът, когато ще запитате: „Какво значи моят разум? Час, когда вы говорите: «В чем мой разум! Pożądaż on wiedzy, jako lew karmu. Алчее ли той за знание както лъвът за храната си? Добивается ли он знания, как лев своей пищи? Ubóstwem jest on i brudem, i żałosną błogością. Той е нищета и кал и жалко самодоволство!“ Он – бедность и грязь и жалкое довольство собою!» Godzina, kiedy powiecie: „I cóż z mej cnoty! Мигът, когато ще запитате: „Що значи моята добродетел? Час, когда вы говорите: «В чем моя добродетель! Jeszcze mnie ona o szaleństwo nie przyprawiła. Все още тя не ме е накарала да беснея. Она еще не заставила меня безумствовать. Jakżem umęczony mym złem i dobrem! Как много ми додея моето добро и моето зло. Как устал я от добра моего и от зла моего! Wszystko to — ubóstwo i brud, i błogość żałosna! Всичко това е нищета и кал и жалко самодоволство!“ Все это бедность и грязь и жалкое довольство собою!» Godzina, kiedy powiecie: „I cóż z mej sprawiedliwości! Мигът, когато ще запитате: „Що значи моята правда? Час, когда вы говорите: «В чем моя справедливость! Nie baczę, abym się żarem i węglem stał. Не виждам да съм жар и въглен. Я не вижу, чтобы был я пламенем и углем. Lecz sprawiedliwy jest żarem i węglem! А правдивият е жар и въглен!“ А справедливый – это пламень и уголь!» Godzina, kiedy powiecie: „I cóż z mego współczucia! Мигът, когато ще запитате: „Що значи моето състрадание? Час, когда вы говорите: «В чем моя жалость! Nie jestże współczucie krzyżem, do którego przygwożdżony zostaje ten, co ludzi ukochał. Не е ли състраданието кръстът, на който ще бъде прикован този, който обича човеците? Разве жалость – не крест, к которому пригвождается каждый, кто любит людей? Lecz me współczucie nie jest ukrzyżowaniem”. Ала моето състрадание не е разпятие!“ Но моя жалость не есть распятие». Mówiliście już tak? Питали ли сте тъй? Говорили ли вы уже так? Krzyczeliście już tak? Викали ли сте тъй? Восклицали ли вы уже так? Och, gdybym ja od was już takie zasłyszał wołania! О, да ви бях чул да викате тъй! Ах, если бы я уже слышал вас так восклицающими! Nie grzechy wasze — wasze przystawanie na małym woła do nieba, wasze skąpstwo nawet i w grzechu, oto co woła do nieba! Не вашият грях — вашата скромна невзискателност крещи към небесата, вашият ламтеж в самия ви грях крещи към небесата! Не ваш грех – ваше самодовольство вопиет к небу; ничтожество ваших грехов вопиет к небу! Gdzież jest ten piorun, który by was liznął swym językiem? Gdzież jest ten obłęd, który by wam zaszczepić należało? Къде е мълнията, която ще ви близне с огнения си език, къде е безумието, което трябва да се впръска във вените ви? Но где же та молния, что лизнет вас своим языком? Где то безумие, что надо бы привить вам? Patrzcie, ja was uczę nadczłowieka. On jest tym piorunem, on jest tym obłędem! Ето, аз ви уча на свръхчовека: той е тази мълния, той е това безумие! Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он – эта молния, он – это безумие!  Gdy Zaratustra tako zakończył, krzyknął jeden z ludu: — Słyszeliśmy już dosyć o linoskoku, pokażcież nam go wreszcie! Както говореше Заратустра тъй, някой от тълпата извика: „Чухме вече достатъчно за въжеиграча, крайно време е вече да го видим.“ Пока Заратустра так говорил, кто-то крикнул из толпы: «Мы слышали уже довольно о канатном плясуне; пусть нам покажут его!» I lud cały śmiał się z Zaratustry. И целият народ се присмя на Заратустра. И весь народ начал смеяться над Заратустрой. Jakoż linoskok, sądząc, że na niego przyszła kolej, imał się swego dzieła. А въжеиграчът, като помисли, че за него става дума, се приготви да покаже изкуството си. А канатный плясун, подумав, что эти слова относятся к нему, принялся за свое дело. 4. 4. 4.0 Zaratustra jednak spoglądał na lud i dziwił się. А Заратустра изгледа народа и се почуди. Заратустра же глядел на народ и удивлялся. Po czym rzekł tymi słowy: — Człowiek jest liną rozpiętą między zwierzęciem i nadczłowiekiem, — liną ponad przepaścią. Сетне рече тъй: — Човекът е въже, опнато между звяра и свръхчовека — въже над пропаст. Потом он так говорил: Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, – канат над пропастью. Niebezpieczne to przejście, niebezpieczne podroże, niebezpieczne wstecz poglądanie, niebezpieczne trwożne zachwianie i zatrzymywanie się. Едно опасно отвъд, едно опасно сред път, едно опасно поглеждане назад, един опасен трепет и заковаване на едно място. Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка. Oto co wielkim jest w człowieku, iż jest on mostem, a nie celem; oto co w człowieku jest umiłowania godnym, że jest on przejściem i zanikiem. Великото у човека е това, че той е мост, а не цел: това, което заслужава обич при него, е, че той е преход и залез. В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель. Kocham tych, którzy żyć nie umieją inaczej niż w zaniku, albowiem oni są tymi, którzy przechodzą. Обичам тези, които не умеят да живеят, освен ако са залязващи, защото те ще преминат отвъд. Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть, ибо идут они по мосту. Kocham wielkich wzgardzicieli, gdyż to są wielcy wielbiciele i strzały tęsknoty na brzeg przeciwny. Обичам великите презрители, защото те са великите обожатели и стрели на копнежа към отвъдния бряг. Я люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели и стрелы тоски по другому берегу. Kocham tych, którzy nie szukają aż poza gwiazdami powodów, aby zaniknąć i ofiarą się stać, lecz ziemi się ofiarują, aby ziemia własnością nadczłowieka kiedyś się stała. Обичам тези, които не дирят повод чак над звездите, за да залязат и да станат жертва, а тези, които се жертвуват на земята, за да стане нявга тя земя на свръхчовека. Я люблю тех, кто не ищет за звездами основания, чтобы погибнуть и сделаться жертвою – а приносит себя в жертву земле, чтобы земля некогда стала землею сверхчеловека. Kocham tego, który żyje, aby poznawał, i który poznawać chce, aby kiedyś nadczłowiek żył. Обичам този, който живее, за да познае, и който иска да познае, за да може да живее нявга свръхчовекът. Я люблю того, кто живет для познания и кто хочет познавать для того, чтобы когда-нибудь жил сверхчеловек. Tako pragnie on swego zaniku. И така той желае своя залез. Ибо так хочет он своей гибели. Kocham tego, który pracuje i odkrycia czyni, aby nadczłowiekowi dom wystawił oraz mierzwę, zwierzę i roślinę jemu zgotował: gdyż tako chce on swego zaniku. Обичам този, който работи и изобретява, за да съгради дом за свръхчовека и подготви за него земята, животните и растенията, защото желае своя залез. Я люблю того, кто трудится и изобретает, чтобы построить жилище для сверхчеловека и приготовить к приходу его землю, животных и растения: ибо так хочет он своей гибели. Kocham tego, który cnotę swą kocha, gdyż cnota jest wolą zaniku i strzałą tęsknoty. Обичам този, който обича своята добродетел: защото добродетелта е воля за залез и стрела за копнежа. Я люблю того, кто любит свою добродетель: ибо добродетель есть воля к гибели и стрела тоски. Kocham tego, który ani kropli ducha sobie nie pozostawia, lecz chce być całkowicie duchem swej cnoty: tako przekracza on most jako duch. Обичам този, който не задържа за себе си нито капка дух, а иска да бъде изцяло духът на своята добродетел: само като дух той прекосява моста. Я люблю того, кто не бережет для себя ни капли духа, но хочет всецело быть духом своей добродетели: ибо так, подобно духу, проходит он по мосту. Kocham tego, co ze swej cnoty czyni skłonność ducha i przeznaczenie własne: i tako k'woli swej cnoty chce żyć jeszcze i przestać już żyć. Обичам този, който прави от добродетелта си свое влечение и своя съдба: така заради добродетелта си той иска още да живее и да не живее вече. Я люблю того, кто из своей добродетели делает свое тяготение и свою напасть: ибо так хочет он ради своей добродетели еще жить и не жить более. Kocham tego, co nie chce zbyt wiele cnót posiadać. Обичам този, който не иска да има прекалено много добродетели. Я люблю того, кто не хочет иметь слишком много добродетелей. Jedna cnota jest większą cnotą niźli dwie, ponieważ bardziej staje się onym węzłem, na którym zawiesza się przeznaczenie. Една добродетел е повече добродетел от две, защото тя е повече брънка, за която се залавя съдбата. Одна добродетель есть больше добродетель, чем две, ибо она в большей мере есть тот узел, на котором держится напасть. Kocham tego, czyja dusza udziela się rozrzutnie, który podzięki nie chce i nie zwraca: gdyż on obdarza ustawicznie, a siebie zachować nie pragnie. Обичам този, чиято душа се раздава щедро, който не желае благодарност и не отдава благодарност, защото той винаги дарява и не желае да се съхранява. Я люблю того, чья душа расточается, кто не хочет благодарности и не воздает ее: ибо он постоянно дарит и не хочет беречь себя. Kocham tego, który wstydzi się, gdy kości jemu na szczęście padną i pyta: — zalim jest fałszywym graczem? — gdyż on zaginąć chce. Обичам този, който се свени, когато заровете паднат в негова изгода и който запитва тогава: да не би да съм играл нечестно? — защото желае да залезе. Я люблю того, кто стыдится, когда игральная кость выпадает ему на счастье, и кто тогда спрашивает: неужели я игрок-обманщик? – ибо он хочет гибели. Kocham tego, który złotymi słowy swe czyny uprzedza i zawsze więcej dotrzymuje, niźli był obiecał: gdyż on swego zaniku pragnie. Обичам този, който хвърля златни думи пред делата си и винаги изпълнява повече, отколкото обещава, защото желае своя залез. Я люблю того, кто бросает золотые слова впереди своих дел и исполняет всегда еще больше, чем обещает: ибо он хочет своей гибели. Kocham tego, co przyszłych usprawiedliwia i przeszłych wyzwala: gdyż on chce od współczesnych zaginąć. Обичам този, който оправдава бъдещите поколения и спасява миналите: защото иска да загине от настоящите. Я люблю того, кто оправдывает людей будущего и искупляет людей прошлого: ибо он хочет гибели от людей настоящего. Kocham tego, co Boga swego gromi, ponieważ Boga swego kocha: gdyż on od gniewu swego Boga zaginąć musi. Обичам този, който наказва своя Бог, защото обича своя Бог: защото трябва да загине от гнева на своя Бог. Я люблю того, кто карает своего Бога, так как он любит своего Бога: ибо он должен погибнуть от гнева своего Бога. Kocham tego, czyja dusza jest głęboką, nawet poranioną będąc, i którego drobne nawet przejście zgubić może: tako chętnie przez most on przechodzi. Обичам този, чиято душа е дълбока и в наранеността и който може да загине от малко изпитание, така той ще мине драговолно моста. Я люблю того, чья душа глубока даже в ранах и кто может погибнуть при малейшем испытании: так охотно идет он по мосту. Kocham tego, czyja dusza jest przepełna, aże samego siebie człowiek zapomina; tylko rzeczy wszystkie życie w nim mają: tak oto rzeczy wszystkie zanikiem jego będą. Обичам този, чиято душа е препълнена, така че сам себе си забравя и всички неща са заключени в него, така всички неща ще се превърнат в негова гибел. Я люблю того, чья душа переполнена, так что он забывает самого себя, и все вещи содержатся в нем: так становятся все вещи его гибелью. Kocham tego, co wolnego jest ducha i wolnego serca; głowa takiego jest tylko trzewiem serca, serce wszakże prze go ku zagładzie. Обичам този, който е със свободен дух и свободно сърце: така главата му е само утроба на сърцето му, а сърцето му го тласка към залез. Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем: так голова его есть только утроба сердца его, а сердце его влечет его к гибели. Kocham tych wszystkich, co są jako ciężkie krople, spadające pojedynczo z ciemnej chmury zawisłej nad człowiekiem: zwiastują one błyskawicę i jako zwiastuny giną. Обичам всички, които са като тежки капки, падащи една по една от черния облак, надвиснал над людете: те предвестяват мълния и загиват като предвестници. Я люблю всех тех, кто являются тяжелыми каплями, падающими одна за другой из темной тучи, нависшей над человеком: молния приближается, возвещают они и гибнут, как провозвестники. Patrzcie, jam jest zwiastunem błyskawicy, jam jest ciężką kroplą z chmury: ta błyskawica zwie się nadczłowiekiem. Вижте, аз съм вестител на мълнията и тежка капка от облака: а тази мълния се зове Свръхчовек. Смотрите, я провозвестник молнии и тяжелая капля из тучи; но эта молния называется сверхчеловек. 5. 5. 5.0 Gdy Zaratustra wyrzekł te słowa, spojrzał na lud wokół i zamilkł. Когато изрече тези слова, Заратустра изгледа пак народа и млъкна. Произнесши эти слова, Заратустра снова посмотрел на народ и умолк. „Oto stoją głusi, — rzekł do swego serca, — i oto śmieją się: nie rozumieją mnie. Jam nie jest językiem dla tych uszu. „Ето ги“ — каза той на сърцето си, — „те се смеят, те не ме разбират, аз не съм уста за тия уши. «Вот стоят они, говорил он в сердце своем, – вот смеются они: они не понимают меня, мои речи не для этих ушей. Czyżby należało wprzódy uszy im poniszczyć, aby się nauczyli słuchać oczyma? Нима трябва човек по-напред да порази ушите им, за да се научат да слушат в очите? Неужели нужно сперва разодрать им уши, чтобы научились они слушать глазами? Czyżby oczekiwali, bym brutalne łoskoty czynił jako odpustowe kotły lub kaznodzieje pokutni? Нима трябва човек да гърми подобно на литаври и проповедници на покаяние? Неужели надо греметь, как литавры и как проповедники покаяния? Lub może ufają tylko jąkałom? Или те вярват само на ломотещия? Или верят они только заикающемуся? Wszakże mają coś, z czego się pysznią? Те имат нещо, с което се гордеят. У них есть нечто, чем гордятся они. Jakże zwie się to, co ich tak dumnymi czyni? Как наричат това, с което се гордеят? Но как называют они то, что делает их гордыми? Wykształceniem zwą ten skarb duszy swojej; toć ono wyróżnia ich od pasterzy kóz? Образование го зоват те, то ги отличава от козарите. Они называют это культурою, она отличает их от козопасов. A więc dlatego tak niechętnie słuchają słowa »wzgarda«. Затова им е неприятно, когато говорят за тях, да чуват думата «презрение». Поэтому не любят они слышать о себе слово «презрение». Niechajże i tak będzie: — przemówię i ja do ich dumy! И така ще говоря за тяхната гордост. Буду же говорить я к их гордости. Będę im mówił o czymś najgodniejszym pogardy, będę im mówił o ostatnim człowieku”. Ще им говоря за най-презряното: то е последният човек.“ Буду же говорить я им о самом презренном существе, а это и есть последний человек». I Zaratustra w te słowa zwrócił się do ludu: — Czas, by człowiek cel sobie wytknął; czas, by zasiał ziarno swej najwyższej nadziei. И тъй рече Заратустра на народа: — Време е вече човек да си постави цел. Време е човек да засади кълна на своята върховна надежда. И так говорил Заратустра к народу: Настало время, чтобы человек поставил себе цель свою. Настало время, чтобы человек посадил росток высшей надежды своей. Jeszcze ziemia dość bogata, lecz przyjdzie czas, gdy się stanie tak biedna, tak oswojona i łagodnie jałowa, że z tego ziarna nadziei żadne już wyższe drzewo nie wyrośnie. Все още неговата почва е достатъчно богата за това. Но тази почва ще обеднее един ден, ще загуби силата си и нито едно високо дърво не ще може вече да покълне в нея. Его почва еще достаточно богата для этого. Но эта почва будет когда-нибудь бедной и бесплодной, и ни одно высокое дерево не будет больше расти на ней. Biada! Уви! Горе! Zbliża się czas, gdy człowiek niezdolny będzie wyrzucić strzały tęsknoty ponad człowieka, gdy zwiotczeje cięciwa łuku jego. Ще дойде ден, когато човек няма вече да хвърля стрелата на копнежа високо над човека, а тетивата на лъка му ще е отвикнала да свисти! Приближается время, когда человек не пустит более стрелы тоски своей выше человека и тетива лука его разучится дрожать! Powiadam wam, trzeba mieć chaos w sobie, by porodzić tańczącą gwiazdę. Казвам ви: човек трябва да носи хаос в душата си, за да може да роди танцуваща звезда. Я говорю вам: нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду. Powiadam wam, wiele chaosu jest jeszcze w was. Казвам ви: още имате хаос в душите си. Я говорю вам: в вас есть еще хаос. Biada! Уви! Горе! Zbliża się czas, gdy człowiek żadnej gwiazdy porodzić nie będzie zdolen. Идва времето, когато човек не ще роди вече никаква звезда. Приближается время, когда человек не родит больше звезды. Biada! Уви! Горе! Zbliża się czas po tysiąckroć wzgardy godnego człowieka, — człowieka, co nawet samym sobą już gardzić nie zdoła. Идва времето на най-презрения човек, който сам себе си не ще може вече да презира. Приближается время самого презренного человека, который уже не может презирать самого себя. Patrzcie! wskazuję wam ostatniego człowieka. Вижте! Аз ви показвам последния човек. Смотрите! Я показываю вам последнего человека. „Czym jest miłość? „Що е обич? «Что такое любовь? Czym jest twórczość? Що е творение? Что такое творение? Czym jest tęsknota? Що е копнеж? Устремление? Czym jest gwiazda?” — tak pyta ostatni człowiek i mruży wzgardliwie oczy. Що е звезда?“ — тъй попита последният човек и премигва. Что такое звезда?» – так вопрошает последний человек и моргает. Ziemia się skurczyła, a po niej skacze ostatni człowiek, który wszystko zdrabnia. Тогава земята ще е станала вече малка и по нея ще подскача последният човек, който всичко смалява. Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий все маленьким. Rodzaj jego jest nie do wytępienia, jako pchła ziemna; ostatni człowiek żyje najdłużej. Родът му е неизтребим като бълхата; последният човек живее най-дълго. Его род неистребим, как земляная блоха; последний человек живет дольше всех. „Myśmy szczęście wynaleźli”, — mówią ostatni ludzie i mrużą niedbale oczy. „Ние изнамерихме щастието“ — казват последните хора и премигват. «Счастье найдено нами», – говорят последние люди, и моргают. Opuszczają okolice, gdzie życie twarde było: gdyż ciepła potrzeba. Те напуснаха местностите, дето трудно се живее, защото човек има нужда от топлина. Они покинули страны, где было холодно жить: ибо им необходимо тепло. Kocha się jeszcze sąsiada i trze się o niego; — gdyż ciepła potrzeba! Той все още обича съседа си и се търка о него: защото има нужда от топлина. Также любят они соседа и жмутся к нему: ибо им необходимо тепло. Cierpienie i nieufność uchodzą za rzeczy grzeszne: ostatni człowiek baczy troskliwie na siebie. Да заболееш и да храниш недоверие за тях, е грехота: човек пристъпва предпазливо. Захворать или быть недоверчивым считается у них грехом: ибо ходят они осмотрительно. Głupiec chyba tylko potyka się jeszcze o kamienie i o ludzi! Безумец е, който се препъва в камъни или хора! Одни безумцы еще спотыкаются о камни или о людей! Nieco trucizny kiedy niekiedy — to darzy słodkimi snami. Малко отрова от дъжд на вятър: това носи приятни сънища. От времени до времени немного яду: это вызывает приятные сны. A w końcu — dużo trucizny, aby mile zemrzeć. А накрая много отрова за приятна смърт. А в конце побольше яду, чтобы приятно умереть. Pracuje się jeszcze, gdyż praca jest rozrywką. Dba się jednak o to, by ta rozrywka nie stała się zbyt uciążliwa. Човек се още труди, защото трудът е развлечение, но се пази да не прекалява с труда, защото е вредно за здравето. Они еще трудятся, ибо труд – развлечение. Но они заботятся, чтобы развлечение не утомляло их. Nikt już nie jest bogatym ani biednym: jedno i drugie jest zbyt uciążliwe. Не ще има вече беден и богат. И едното, и другото е свързано с големи трудности. Не будет более ни бедных, ни богатых: то и другое слишком хлопотно. Któż by jeszcze chciał panować? Кой има още желание да управлява? И кто захотел бы еще управлять? Któż by jeszcze chciał podlegać? Кой да се подчинява? И кто повиноваться? To zbyt uciążliwe. И едното, и другото е свързано с големи трудности. То и другое слишком хлопотно. Żadnego pasterza, sama trzoda! Никакъв пастир, а едно стадо! Нет пастуха, одно лишь стадо! Każdy jest równy, każdy chce działu równego. Kto inaczej czuje, idzie dobrowolnie do domu obłąkanych. Всеки желае равенство, всеки е равен: който чувствува другояче, отива доброволно в лудницата. Каждый желает равенства, все равны: кто чувствует иначе, тот добровольно идет в сумасшедший дом. „Dawniej cały świat był szalony”, — mówią najsubtelniejsi i mrużą mądrze oczy. „Някога цял свят беше луд“ — казват най-изтънчените и премигват. «Прежде весь мир был сумасшедший», – говорят самые умные из них, и моргают. Jest się mądrym i wie się wszystko, co się zdarzyło, więc w wydrwiwaniu wszystkiego nie zna się miary. Човек е мъдър и знае всичко станало: така няма причина за присмех. Все умны и знают все, что было; так что можно смеяться без конца. Sprzeczają się jeszcze, lecz godzą się niebawem, gdyż niezgoda psuje żołądek. Все още спори, ала скоро се помирява — иначе ще получи стомашно разстройство. Они еще ссорятся, но скоро мирятся – иначе это расстраивало бы желудок. Ma się swą przyjemnostkę na dzień i swą przyjemnostkę na czas nocy; lecz zdrowie ceni się nade wszystko. Той си има вече свое наслажденийце за през деня и свое наслажденийце за през нощта: но си тачи здравето. У них есть свое удовольствьице для дня и свое удовольствьице для ночи; но здоровье – выше всего. „Myśmy szczęście wynaleźli”, — mówią ostatni ludzie i mrużą oczy. „Ние изнамерихме щастието“ — казват последните люде и премигват. «Счастье найдено нами», – говорят последние люди, и моргают. Tu zakończył Zaratustra swą pierwszą mowę (zwą ją również i „przedmową”), gdyż w tym miejscu przerwał mu krzyk i radość tłumu: „Daj nam, Zaratustro, ostatniego człowieka, — wołali społem, — uczyń z nas ostatnich ludzi, a darujemy ci twego nadczłowieka”. И тук завърши първата реч на Заратустра, наречена още предислов, защото на това място го прекъсват воят и радостните възгласи на тълпата. „Дай ни този последен човек, о, Заратустра! — така крещяха те. — Направи да бъдем ние тези последни люде! А ние ще ти подарим свръхчовека!“ Здесь окончилась первая речь Заратустры, называемая также «Предисловием», ибо на этом месте его прервали крик и радость толпы. «Дай нам этого последнего человека, о Заратустра, – так восклицали они, – сделай нас похожими на этих последних людей! И мы подарим тебе сверхчеловека!» Lud cały radował się i mlaskał językiem. И всички ликуваха и цъкаха с език. И все радовались и щелкали языком. Zaratustrę wszakże smutek ogarnął; rzekł do serca swego: „Nie rozumieją mnie: nie jestem językiem dla tych uszu. Ала Заратустра се натъжи и рече на сърцето си: — Те не ме разбират: аз не съм уста за тия уши. Но Заратустра стал печален и сказал в сердце своем: «Они не понимают меня: мои речи не для этих ушей. Za długo w istocie żyłem w górach, zanadto wsłuchiwałem się w szelesty drzew i w poszumy strumieni: I oto mowa ma jest dla nich mową pasterzy kóz. Прекалено дълго живях в планината, твърде дълго се вслушвах в ромона на потоци и шепота на дървесата: и ето че им говоря подобно на козари. Очевидно, я слишком долго жил на горе, слишком часто слушал ручьи и деревья: теперь я говорю им, как козопасам. Dusza ma nieporuszona jest i jasna jako wzgórza o poranku. Като гладко езеро е душата ми и светла като планина пред пладне. Непреклонна душа моя и светла, как горы в час дополуденный. Oni jednak sądzą, żem jest zimny i żem szyderca w żartach okrutnych. Ала те мислят, че съм студен и присмехулник с непристойни шеги. Но они думают, что холоден я и что говорю я со смехом ужасные шутки. I teraz oto spozierają wciąż na mnie i śmieją się. A śmiejąc się, nienawidzą mnie jeszcze. И сега ме гледат и се смеят: и хем се смеят, хем ме мразят. И вот они смотрят на меня и смеются, и, смеясь, они еще ненавидят меня. Lód jest w ich śmiechu”. Мраз е смехът им. Лед в смехе их». 6. 6. 6.0 Lecz oto wydarzyło się coś, wobec czego wszystkie usta niemiały i wszystkie oczy słupem stawały. Но в този миг се случи нещо, което стана причина да занемее всяка уста и да се вцепени всяко око. Но тут случилось нечто, что сделало уста всех немыми и взор неподвижным. Linoskok rozpoczął właśnie swe dzieło; wyszedł on spoza małych drzwiczek i posuwał się po linie, rozciągniętej między dwiema wieżami, i tak oto zawisał ponad rynkiem i ludem. А именно през това време въжеиграчът беше започнал да ходи по въжето. Той бе излязъл през една малка врачка и бе тръгнал по въжето, обтегнато между две кули, така че висеше над пазарището и народа. Ибо тем временем канатный плясун начал свое дело: он вышел из маленькой двери и пошел по канату, протянутому между двумя башнями и висевшему над базарной площадью и народом. Kiedy się w połowie drogi znajdował, roztworzyły się nagle małe drzwi i jakieś pstre pacholę, niby śmieszek jarmarczny, wyskoczyło na linę i szybkimi kroki zbliżało się do poprzednika. Точно когато беше насред пътя, малката врачка се отвори още веднъж и от нея изскочи в пъстри дрехи на палячо един млад момък и с бързи крачки подгони въжеиграча. Когда он находился посреди своего пути, маленькая дверь вторично отворилась, и детина, пестро одетый, как скоморох, выскочил из нее и быстрыми шагами пошел во след первому. — „Naprzód, włóczynogo, – wołał straszny jego głos, — naprzód, ciemięgo, czołgaczu, tchórzu! „Напред, кьопчо такъв — извика тон със страшен глас, — ти, ленивецо, мошенико, папуняк такъв! «Вперед, хромоногий, – кричал он своим страшным голосом, – вперед, ленивая скотина, контрабандист, набеленная рожа! Abym cię piętą nie połechtał! Да не те погъделичкам с петата си! Смотри, чтобы я не пощекотал тебя своею пяткою! Cóż ty tu marudzisz pomiędzy wieżami! Що дириш тука, между кулите? Мястото ти е в тюрмата — там трябва да те затворят! Что делаешь ты здесь между башнями? Do wieży by cię zamknąć należało, lepszemu od siebie drogę tylko zawalasz!” На един по-добър от тебе ти препречваш свободния път!“ Ты вышел из башни; туда бы и следовало запереть тебя, ты загораживаешь дорогу тому, кто лучше тебя!» — I z każdym słowem posuwał się bliżej, coraz to bliżej; a gdy już tylko krok jeden oddzielał obu, wówczas stała się rzecz potworna, wobec której wszystkie usta oniemiały i wszystkie oczy słupem stanęły; błazen wydał wrzask szatański i przeskoczył przez tego, co mu stał na drodze. — С всяка дума той все повече се приближаваше и когато бе само на една стъпка от него, се случи ужасното, което стана причина да занемее всяка уста и да се вцепени всяко око: — с неистов вик като някой дявол той прескочи оногова, който му препречваше пътя. – И с каждым словом он все приближался к нему – и, когда был уже на расстоянии одного только шага от него, случилось нечто ужасное, что сделало уста всех немыми и взор неподвижным: он испустил дьявольский крик и прыгнул через того, кто загородил ему дорогу. Ów zaś, widząc zwycięstwo zapaśnika, stracił głowę, a zarazem i linę pod sobą; odrzucił drąg, który trzymał w rękach, a sam, w spadku jeszcze prędszy od niego, runął w głębię jako kłębowy wir ramion i nóg. А този, като видя съперника си да побеждава, загуби равновесие, стъпи във въздуха, запокити пръта си и полетя надолу в бездната по-бързо от него като някаква въртележка от крака и ръце. Но этот, увидев, что его соперник побеждает его, потерял голову и канат; он бросил свой шест и сам еще быстрее, чем шест, полетел вниз, как какой-то вихрь из рук и ног. Rynek i lud stał się jako morze, gdy weń nawałnica uderzy; rozpierzchły się tłumy i zafalowały w burzliwym ścisku, najbardziej zaś wokół tego miejsca, gdzie ciało prysło o ziemię. Пазарището и народът заприличаха на море, връхлетяно от буря. Всички се разбягаха един през друг и най-вече оттам, където трябваше да падне тялото. Базарная площадь и народ походили на море, когда проносится буря: все в смятении бежало в разные стороны, большею частью там, где должно было упасть тело. Zaratustra wszakże stał na miejscu i tuż koło niego spadło ciało, okaleczone śmiertelnie, połamane, ale jeszcze nie martwe. Заратустра не се помръдна от мястото си и право до него падна тялото, обезобразено и със счупени кости, но все още не мъртво. Но Заратустра оставался на месте, и прямо возле него упало тело, изодранное и разбитое, но еще не мертвое. Po jakimś czasie powrócił zdruzgotany do przytomności i ujrzał klęczącego nad sobą Zaratustrę. След малко разнебитеният дойде в съзнание и видя Заратустра коленичил до себе си. Немного спустя к раненому вернулось сознание, и он увидел Заратустру, стоявшего возле него на коленях. — Czegóż ty tu chcesz? — rzekł wreszcie, — wiedziałem ja dawno, że mi diabeł nogę kiedyś podstawi. — Що дириш тук? — каза той най-сетне. — Отдавна си знаех, че дяволът ще ми сложи крак. «Что ты тут делаешь? – сказал он наконец. – Я давно знал, что черт подставит мне ногу. Teraz oto zawlecze mnie do piekła, chceszże mu wzbraniać? И ето че сега ще ме повлече в пъкъла. Да не би да искаш да му попречиш? Теперь он тащит меня в преисподнюю; не хочешь ли ты помешать ему?» — Na mą cześć, przyjacielu, nie masz tego wszystkiego, o czym mówisz: nie ma diabła, nie ma piekła. — Честно слово, драги мой — отвърна Заратустра, — няма такова нещо, за каквото говориш. Няма никакъв дявол и никакъв пъкъл. «Клянусь честью, друг, – отвечал Заратустра, – не существует ничего, о чем ты говоришь: нет ни черта, ни преисподней. Dusza twa umrze prędzej jeszcze, niźli twe ciało: zbądź więc lęku. Твоята душа ще умре по-скоро от тялото ти. Не се бой вече от нищо! Твоя душа умрет еще скорее, чем твое тело: не бойся же ничего!» Człowiek spoglądał nieufnie. — Jeśli prawdę mówisz, — rzekł w końcu, — w takim razie nie tracę nic, tracąc życie. Човекът погледна подозрително: — Ако говориш истината — каза той, — то аз няма да загубя нищо, ако загубя живота си. Человек посмотрел на него с недоверием. «Если ты говоришь правду, – сказал он, – то, теряя жизнь, я ничего не теряю. Jestem nieomal jako zwierzę, które nauczono tańczyć kijem i skąpym kęsem. Аз не съм нищо повече от едно животно, което с пръчка и скъдна храна са обучили да танцува. Я немного больше животного, которого ударами и впроголодь научили плясать». — Zaniechaj tych myśli, — odparł Zaratustra, tyś z niebezpieczeństwa uczynił powołanie, tym się nie gardzi. — Не е така — възрази Заратустра, — ти си направил от опасността твое призвание — в това няма нищо, което да заслужава презрение. «Не совсем так, – сказал Заратустра, – ты из опасности сделал себе ремесло, а за это нельзя презирать. I oto przez twe powołanie giniesz; za to własnymi pochowam cię rękoma. Но ето че призванието ти стана причина за твоята гибел. Затова аз ще те погреба със собствените си ръце. Теперь ты гибнешь от своего ремесла; за это я хочу похоронить тебя своими руками». Gdy Zaratustra te słowa wyrzekł, konający już nie odpowiadał; lecz poruszała się jeszcze ręka jego i, jakby dziękując, szukała dłoni Zaratustry. Умирающият не отговори на тия думи на Заратустра, само мръдна пръсти, сякаш търсеше ръката на Заратустра, за да му благодари. На эти слова Заратустры умирающий ничего не ответил; он только пошевелил рукою, как бы ища, в благодарность, руки Заратустры.  7. 7. 7.0 Tymczasem wieczór nadszedł i ciemność zaległa rynek; wonczas rozbiegł się lud, gdyż nawet i ciekawość wraz z przerażeniem nużą się wreszcie. Междувременно започна да се свечерява и мрак обви пазарището. Тогава народът се разотиде, защото дори любопитството и ужасът изморяват. Тем временем наступил вечер, и базарная площадь скрылась во мраке; тогда рассеялся и народ, ибо устают даже любопытство и страх. Zaratustra jednak, zatopiony w myślach, siedział przy trupie na ziemi; zapomniał o czasie. Потънал в размисли, Заратустра седеше до мъртвеца на земята. Тъй забрави той времето. Но Заратустра продолжал сидеть на земле возле мертвого и был погружен в свои мысли: так забыл он о времени. Wreszcie nastała noc i mroźny wiatr owiał samotnika. Най-сетне се спусна нощ и студен вятър обвя самотния. Наконец наступила ночь, и холодный ветер подул на одинокого. Wówczas podjął się Zaratustra z ziemi i rzekł do swego serca: ,,Zaprawdę, piękny połów miał dziś Zaratustra. Тогава Заратустра се вдигна от земята и рече на сърцето си: — Наистина хубав улов направи днес Заратустра. Тогда поднялся Заратустра и сказал в сердце своем: «Поистине, прекрасный улов был сегодня у Заратустры. Człowieka nie złowił ani jednego, natomiast trupa złapał. Не улови човек, а труп. Он не поймал человека, зато труп поймал он. Ponure jest istnienie ludzkie i wciąż jeszcze bez ducha: śmieszek jarmarczny stać się dlań może przeznaczeniem. Необяснима загадка е човешкото битие и все още без смисъл. Един присмехулник може да се превърне в гибел за него. Жутко человеческое существование и к тому же всегда лишено смысла: скоморох может стать уделом его. Chcę ludzi nauczyć duchowej treści ich istnienia, którą jest nadczłowiek, błyskawica z ciemnej chmury: człowiek. Аз ще разкрия на людете смисъла на живота им: той е свръхчовекът, мълнията от черния облак. Я хочу учить людей смыслу их бытия: этот смысл есть сверхчеловек, молния из темной тучи, называемой человеком. Lecz jeszczem ja od nich daleki i mój duch do ich ducha nie przemawia. Ала аз все още съм далеч от тях, моят разум не говори на техните сетива. Но я еще далек от них, и моя мысль не говорит их мыслям. Dla ludzi jestem jeszcze czymś pośrednim między błaznem i trupem. За людете аз съм все още нещо средно между шут и труп. Для людей я еще середина между безумцем и трупом. Ciemna jest ta noc, ciemnymi drogi chadza Zaratustra. Тъмна е нощта, тъмни са пътищата на Заратустра. Темна ночь, темны пути Заратустры. Chodźże, ty mój zimny i sztywny towarzyszu! Ела, ти, студен и вкочанен спътниче! Идем, холодный, недвижный товарищ! Zawiodę cię tam, gdzie cię własnymi rękoma pochowam”. Ще те отнеса там, дето ще те погреба със собствените си ръце. Я несу тебя туда, где я похороню тебя своими руками». 8. 8. 8.0 Co rzekłszy do swego serca, wziął Zaratustra trupa na plecy i ruszył w drogę. Като рече тъй на сърцето си, Заратустра метна трупа на гърба си и го понесе. Сказав это в сердце своем, Заратустра взял труп себе на спину и пустился в путь. Stu kroków jeszcze nie uszedł, gdy podkradł się do niego człowiek jakiś i począł coś szeptać na ucho, — był to ów śmieszek z wieży. Ала още неизвървял сто крачки, ето че се прокрадна някакъв човек до него и зашепна на ухото му — и виж! Този, който говореше, беше палячото от кулата. Но не успел он пройти и ста шагов, как человек подкрался к нему и стал шептать ему на ухо – и гляди-ка, тот, кто говорил, был скоморох с башни. „Uciekaj, o Zaratustro, z tego miasta, — szeptał doń, — zbyt wielu nienawidzi cię tutaj. — Махай се от този град, о, Заратустра! — шепнеше той. «Уходи из этого города, о Заратустра, – говорил он, – слишком многие ненавидят тебя здесь. Nienawidzą cię dobrzy i sprawiedliwi i zwą cię swoim wrogiem a wzgardzicielem; nienawidzą cię wierzący wiary prawej i zwą cię niebezpieczeństwem tłumu. — Тук твърде мнозина те мразят, ненавиждат те добрите и праведните и те назовават враг и презрител, мразят те правоверните и те назовават опасност за тълпата. Ненавидят тебя добрые и праведные, и они зовут тебя своим врагом и ненавистником; ненавидят тебя правоверные, и они зовут тебя опасным для толпы. Całe twe szczęście, że śmiano się z ciebie: i zaprawdę, mówiłeś jako śmieszek. Щастие беше за тебе, че само ти се присмяха: защото наистина ти говореше като същински шегобиец. Счастье твое, что смеялись над тобою: и поистине, ты говорил, как скоморох. Całe twe szczęście, żeś się do tego zdechłego psa przyłączył; a żeś się tak poniżył, uratowałeś się jeszcze na dzisiaj. Щастие бе за тебе, че ти клекна до мъртвото псе: като се унизи така, ти сам се спаси за днес. Счастье твое, что ты пристал к мертвой собаке; унизившись так, ты спас себя на сегодня. Uchodź jednak precz z tego miasta, gdyż jutro przeskoczę przez ciebie ja, żywy — poprzez umarłego”. Ала махай се от този град — иначе утре ще прескоча и тебе — един жив през един нежит. Но уходи прочь из этого города – или завтра я перепрыгну через тебя, живой через мертвого». — Powiedziawszy to, przepadł człowiek; Zaratustra szedł dalej w ciemne zaułki. И като каза това, човекът изчезна, а Заратустра продължи пътя си през мрачните улички. И сказав это, человек исчез; а Заратустра продолжал свой путь по темным улицам. U wrót miejskich zaczepili go grabarze; zaświeciwszy pochodnią w twarz, poznali Zaratustrę i szydzili z niego. „Zaratustra wynosi zdechłego psa: pięknie, że Zaratustra stał się grabarzem! Пред градските порти го пресрещнаха гробарите: с факлата те осветиха лицето му, познаха Заратустра и започнаха да се гаврят с него: — Заратустра носи мъртвото псе да го погребе. Чудесно! Заратустра е станал гробар. У ворот города повстречались ему могильщики; они факелом посветили ему в лицо, узнали Заратустру и много издевались над ним: «Заратустра уносит с собой мертвую собаку: браво, Заратустра обратился в могильщика! Gdyż nasze ręce są, jak na tę pieczeń, za czyste. Защото нашите ръце са прекалено чисти за този леш. Ибо наши руки слишком чисты для этой поживы. Pragnież Zaratustra diabłu kąsek jego ukraść? Нима Заратустра ще задигне тази мръвка от устата на дявола? Не хочет ли Заратустра украсть у черта его кусок? Powodzenia! На добър час! Ну, так и быть! I szczęśliwej wieczerzy! И да ти е сладко! Желаем хорошо поужинать! Bodaj jednak, że diabeł lepszym jest złodziejem od Zaratustry! — porwie ich obu, pożre ich obu!” Само дано дяволът не излезе по-опитен крадец от Заратустра! Если только черт не более ловкий вор, чем Заратустра! – Он украдет их обоих, он сожрет их обоих!» I śmieli się tak społem i szeptali ze sobą. Да открадне и двамата, да излапа и двамата! И сближили глави, те се смееха задружно. И они смеялись и шушукались между собой. Zaratustra nie odparł ani słowa i swoją szedł drogą. Заратустра не отвърна нито дума на подигравките им и продължи пътя си. Заратустра не сказал на это ни слова и шел своей дорогой. Gdy tak dwie godziny skrajem lasów i bagien wędrował, za wiele nasłuchał się wycia zgłodniałych wilków, więc i jego głód nawiedził. Два часа вървя той покрай гори и блата и толкова често до слуха му долиташе гладният вой на вълците, че и самият той усети глад. Он шел два часа по лесам и болотам и очень часто слышал голодный вой волков; наконец и на него напал голод. Zatrzymał się przeto u samotnej chaty, w której płonęło światło. Спря пред една самотна къща, в която светеше свещ. Он остановился перед уединенным домом, в котором горел свет. „Głód mię opada — rzekł Zaratustra — jak zbój. — Гладът ме нападна като разбойник — рече си Заратустра. «Голод нападает на меня, как разбойник, – сказал Заратустра. – W lasach i na bagniskach opada mię głód po nocy głębokiej. — В гори и блата ме издебва моят глад, а и в дълбока нощ. В лесах и болотах нападает на меня голод мой и в глубокую ночь. Przedziwne kaprysy miewa głód mój. Странни прищевки има моят глад. Удивительные капризы у моего голода. Często po wieczerzy nawiedza mię dopiero, dziś w ciągu dnia nie przychodził: gdzież bawił on?” Често ме спохожда едва следобед, а днес цял ден не се обади, къде ли се бави още? Часто наступает он у меня только после обеда, и сегодня целый день я не чувствовал его; где же замешкался он?» To mówiąc, uderzał Zaratustra we wrota. С тия думи Заратустра потропа на къщната врата. И с этими слонами Заратустра постучался в дверь дома. Wyszedł starzec; światło niósł on w ręku i pytał: — Któż to nawiedza mnie i zły mój sen? Появи се старец със свещ в ръка и запита: — Кой идва при мене и моето безсъние? Появился старик; он нес фонарь и спросил: «Кто идет ко мне и нарушает мой скверный сон?» — Żywy i umarły — odparł Zaratustra. — Един жив и един нежит — отвърна Заратустра. «Живой и мертвый, – отвечал Заратустра. – — Dajcież mi jeść i pić, zapomniałem o tym za dnia. — Дайте ми нещо за ядене и пиене, че забравих да се нахраня през деня. Дайте мне поесть и попить; днем я забыл об этом. Kto głodnego karmi, duszę własną orzeźwia: tak mówi mądrość. Който нахрани гладния, той подкрепя собствената си душа: така казва мъдростта. Тот, кто кормит голодного, насыщает свою собственную душу: так говорит мудрость». Stary odszedł, powrócił jednak niebawem i częstował Zaratustrę chlebem i winem. Старецът влезе вътре, но бързо се върна и предложи на Заратустра хляб и вино. Старик ушел, но тотчас вернулся и предложил Заратустре хлеб и вино. „Złe to strony dla zgłodniałych — mówił — dlatego też ja tu mieszkam. — Лошо е това място за гладните — каза той, — затова живея тук. «Здесь плохой край для голодающих, сказал он, – поэтому я и живу здесь. Zwierzę i człowiek przychodzi tu do mnie samotnika. И животни, и хора се отбиват при мене, отшелника. Зверь и человек приходят ко мне, отшельнику. Lecz każże jeść i pić towarzyszowi twemu, bardziej on od ciebie znużony”. Но покани и другаря си да хапне и пийне, той е по-изнурен от тебе. Но позови же своего товарища поесть и попить, он устал еще больше, чем ты». Zaratustra odparł: „Martwym jest mój towarzysz, trudno go będzie do tego namówić”. — „To mnie nic nie obchodzi — odparł stary mrukliwie; kto do mego domu zapuka, winien przyjmować, czym go ugaszczam. Заратустра отвърна: — Мъртъв е моят спътник, мъчно ще го предумам. — Това не е моя работа — отговори старецът троснато. — Който похлопа на вратата ми, трябва да приеме каквото му предложа. Заратустра отвечал: «Мертв мой товарищ, было бы трудно уговорить его поесть». «Это меня не касается, – ворча произнес старик, – кто стучится в мою дверь, должен принимать то, что я ему предлагаю. Jedzcież i bywajcie zdrowi!” Яжте и останете със здраве! Ешьте и будьте здоровы!» Po czym wędrował Zaratustra jeszcze dwie godziny, zawierzając się drodze i światłu gwiazd: gdyż z nawyknienia był nocnym łazęgą i upodobał był sobie spoglądanie śpiącym w oblicza. Още два часа вървя след това Заратустра и се доверяваше на пътя и светлината на звездите, защото той беше навикнал да скита нощем и обичаше да гледа лика на всичко спящо. После этого Заратустра шел еще два часа, доверяясь дороге и свету звезд: ибо он был привычный ночной ходок и любил всему спящему смотреть в лицо. Gdy ranek szarzeć począł, znalazł się Zaratustra w głębokim borze, gdzie gubiły się już drogi. А когато се зазори, Заратустра се озова в гъста гора и не виждаше вече никакъв път. Но когда стало светать, Заратустра очутился в глубоком лесу, и дальше уже не было видно дороги. Wówczas złożył trupa w dziuplaste drzewo u swego wezgłowia, gdyż pragnął go od wilków uchronić; sam zaś spoczął na ziemi we mchu. Тогава положи мъртвеца в хралупата на едно дърво до главата си, защото искаше да го предпази от вълци, а сам легна на земята в мъха. Тогда он положил мертвого в дупло дерева на высоте своей головы – ибо он хотел защитить его от волков – и сам лег на землю, на мох. Niebawem zasnął, zmęczony ciałem, lecz z nieporuszoną duszą. И тутакси заспа, изнурен тялом, но със спокойна душа. И тотчас уснул он, усталый телом, но с непреклонной душою. 9. 9. 9.0 Długo spał Zaratustra; nie tylko jutrznia, lecz i przedpołudnie zajrzało w jego oblicze. Дълго спа Заратустра и не само зората обагри със сиянието си лицето му, но и предпладнето. Долго спал Заратустра, и не только утренняя заря, но и час дополуденный прошли по лицу его. Wreszcie rozchylił powieki i ze zdziwieniem spojrzał wokół siebie: zadziwił go las i cisza samotna, ze zdziwieniem spojrzał w samego siebie. Най-сетне очите му се отвориха: с учудване загледа Заратустра гората и тишината, с учудване се вгледа и в себе си. Но наконец он открыл глаза: с удивлением посмотрел Заратустра на лес и тишину, с удивлением заглянул он внутрь самого себя. Po czym zerwał się szybko, jako żeglarz, gdy nagle ląd spostrzeże. Rozradowało się serce jego, gdyż nową prawdę ujrzał. После бързо се изправи като мореплавател, съзрял ненадейно земя, и възликува: защото откри една нова истина. Потом он быстро поднялся, как мореплаватель, завидевший внезапно землю, и возликовал: ибо он увидел новую истину. И так говорил он тогда в сердце своем: I tako rzekł wonczas do serca swego: „Nowe wzeszło mi światło: towarzyszy potrzebuję, ludzi żywych, — nie martwych towarzyszy lub trupów, których tam niosę, dokąd zechcę. И рече тъй на сърцето си тогава: — Осени ме прозрение: спътници ми трябват, и то живи — не мъртъвци и трупове, които да нося където си искам. «Свет низошел на меня: мне нужны спутники, и притом живые, – не мертвые спутники и не трупы, которых ношу я с собою, куда я хочу. Żywych ludzi potrzebuję, którzy dlatego ze mną pójdą, iż taka jest ich wola, by pójść tam, dokąd i ja podążam. Живи спътници ми трябват, които да ме следват, защото искат да следват себе си — и то там, където аз искам. Мне нужны живые спутники, которые следуют за мною, потому что хотят следовать сами за собой – и туда, куда я хочу. Nowe wzeszło mi światło. Nie do ludu, lecz do towarzyszy niechaj przemawia Zaratustra. Осени ме прозрение: не на народа трябва да говори Заратустра, а на сподвижници! Свет низошел на меня: не к народу должен говорить Заратустра, а к спутникам! Psem trzody lub jej pasterzem niechaj być nie pragnie. Не бива Заратустра да става пастир и куче на стадо! Заратустра не должен быть пастухом и собакою стада! Wielu z trzody wynęcać: — oto do czegom doszedł. Да примамя от стадото мнозина — затова дойдох аз. Сманить многих из стада – для этого пришел я. Niechaj mnie lud i trzoda nienawidzą. Niech się zwę zbójem u pasterzy. Нека ми се гневи народ и стадо: разбойник ще назове Заратустра пастиря. Негодовать будет на меня народ и стадо: разбойником хочет называться Заратустра у пастухов. Pasterzy, powiadam, lecz oni zwą się dobrymi i sprawiedliwymi. Пастири казвам, ала те се зоват добри и праведни. У пастухов, говорю я, но они называют себя добрыми и праведными. Pasterzy, powiadam, lecz oni zwą się wierzącymi wiary prawdziwej. Пастири казвам: ала те се зоват правоверни, служители на правата вяра. У пастухов, говорю я, но они называют себя правоверными. Patrzcie na tych dobrych i sprawiedliwych! Kogóż oni najbardziej nienawidzą? Ето добрите и праведните: кого мразят те най-вече? Посмотри на добрых и праведных! Кого ненавидят они больше всего? Tego, kto kruszy tablice ich wartości, tego burzyciela, tego niszczyciela — a ten jednak jest twórcą. Тогова, който разчупва техните скрижали на ценностите, рушителя, престъпника: — ала той е творецът! Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя, преступника – но это и есть созидающий. Patrzcie na tych wierzących wszelkich wiar! Ето правоверните от всякаква вяра! Посмотри на правоверных! Kogóż oni najbardziej nienawidzą? Кого мразят те най-вече? Кого ненавидят они больше всего? Tego, kto kruszy tablice ich wartości, tego burzyciela, tego niszczyciela — a ten jednak jest twórcą. Тогова, който разчупва техните скрижали на ценностите, рушителя, престъпника: — ала той е творецът! Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя, преступника – но это и есть созидающий. Towarzyszy szuka twórca, nie trupów, ani trzody, ani wierzących. Сподвижници търси творецът, а не трупове, не и стада и правоверни. Спутников ищет созидающий, а не трупов, а также не стад и не верующих. Towarzyszy w dziele swym twórczym, tych, co nowe wartości na nowych wypiszą tablicach. Сътворци дири творецът, такива, които пишат нови ценности върху нови скрижали. Созидающих так же, как он, ищет созидающий, тех, кто пишут новые ценности на новых скрижалях. Towarzyszy szuka twórca, spółżniwiarzy, gdyż wszystko u niego już do żniwa gotowe. Brak mu jednak stu sierpów: z gniewem wyrywa tedy kłosy. Сподвижници търси творецът и жътвари за жътвата: защото всичко у него е зряло за жътва, но му липсват сто сърпа: така той скубе класовете и се ядосва. Спутников ищет созидающий и тех, кто собирал бы жатву вместе с ним: ибо все созрело у него для жатвы. Но ему недостает сотни серпов; поэтому он вырывает колосья и негодует. Towarzyszy szuka twórca, takich towarzyszy, co sierpy swe ostrzyć potrafią. Сподвижници търси творецът — такива, които знаят да точат сърповете си. Спутников ищет созидающий и тех, кто умеет точить свои серпы. Nazwą ich niszczycielami, wzgardzicielami dobra i zła, lecz ci są, którzy plony żną, ci są, którzy dożynki święcą. Ще ги зоват рушители и презрители на доброто и злото. Ала те са жътварите и празнуващите. Разрушителями будут называться они и ненавистниками добрых и злых. Но они соберут жатву и будут праздновать. Współtworzących szuka Zaratustra, współżniwiarzy i wespółświętujących. Cóż on ma wspólnego z trzodą, z pasterzami i trupami! Съпричастници в сътворението, жътвата и празника търси Заратустра: що би могъл да сътвори той със стада, пастири и трупове? Созидающих вместе с ним ищет Заратустра, собирающих жатву и празднующих вместе с ним ищет Заратустра: что стал бы он созидать со стадами, пастухами и трупами! A ty, pierwszy mój towarzyszu, bywaj zdrów! А на тебе, мой пръв спътнико, казвам „сбогом“! И ты, мой первый спутник, оставайся с благом! Dobrze pochowałem cię w pustym drzewie, dobrzem od wilków cię ukrył. Погребах те добре в хралупата на дървото, скрих те добре от вълците. Хорошо схоронил я тебя в дупле дерева, хорошо спрятал я тебя от волков. Lecz rozstać się nam pora; czas mnie woła. Разделям се с тебе, времето изтече. Но я расстаюсь с тобою, ибо время прошло. Między dwiema jutrzniami wzeszło mi światło nowej prawdy. Между два изгрева прозрях една нова истина. От зари до зари осенила меня новая истина. Nie pasterzem mi być, ani grabarzem. Не съм роден нито за пастир, нито за гробар. Ни пастухом, ни могильщиком не должен я быть. Nie będę odtąd nawet do ludu przemawiał: po raz ostatni mówiłem do trupa. Никога вече не ще говоря на народа: за последен път говорих на мъртвец. Никогда больше не буду я говорить к народу: последний раз говорил я к мертвому. Do tworzących, do żniwiarzy, do tych, którzy plony żną i dożynki święcą, do nich się przyłączę: wskażę im tęczę i wszystkie szczeble nadczłowieka. Към творци, жътвари и празнуващи ще се присъединя: ще им покажа дъгата и всички стъпала по стълбата към свръхчовека. К созидающим, к пожинающим, к торжествующим хочу я присоединиться: радугу хочу я показать им и все ступени сверхчеловека. Do celu swego podążam, drogą swą idę. A przez zwlekających, przez niezdecydowanych — przeskoczę! Насочвам стъпките си към моята цел: колебливите и мудните, ще прескоча като акробат. Я стремлюсь к своей цели, я иду своей дорогой; через медлительных и нерадивых перепрыгну я. I niechaj ten pochód mój zanikiem ich będzie!” И така моят скок ще означава гибел за тях! Пусть будет моя поступь их гибелью!» 10. 10. 10.0 Mówił to Zaratustra do serca swego, gdy słońce na południu stało. Nagle spojrzał pytająco w górę, gdyż usłyszał ostry krzyk ptaka. Това бе промълвил Заратустра на сърцето си, когато слънцето стоеше в своя зенит. Озадачен от пронизителния зов на птица, той издигна взор към небесната вис. Так говорил Заратустра в сердце своем, а солнце стало уже на полдень; тогда он вопросительно взглянул на небо: ибо услышал над собою резкий крик птицы. Patrzy! — oto orzeł ciągnie górą, szerokie zataczając koliska; zawisa na nim wąż, wszakże nie jako łup, lecz jako druh: gdyż owija mu się wokół szyi pierściennymi kręgi. И ето! Един орел кръжеше във въздуха, а на него висеше змия, но не като плячка, а като любима дружка, защото се беше обвила като пръстен около врата му. И он увидел орла: описывая широкие круги, несся тот в воздух, а с ним – змея, но не в виде добычи, а как подруга: ибо она обвила своими кольцами шею его. — Moje to zwierzęta! — wołał Zaratustra, radując się serdecznie. — Това са моите зверове! — промълви Заратустра и сърцето му се възрадва дълбоко. «Это мои звери!» – сказал Заратустра и возрадовался в сердце своем. „Najmądrzejsze zwierzę pod słońcem i najroztropniejsze zwierzę pod słońcem — na wywiady wyruszyły one. Най-гордият звяр под слънцето и най-мъдрото животно под слънцето — потеглили са на разузнаване. «Самое гордое животное, какое есть под солнцем, и животное самое умное, какое есть под солнцем, – они отправились разведать. Wywiedzieć się pragną, zali Zaratustra żyje jeszcze. Искат да разузнаят дали Заратустра е още жив. Они хотят знать, жив ли еще Заратустра. Zaprawdę, żywięż ja jeszcze? Наистина жив ли съм още? И поистине, жив ли я еще? Niebezpieczniej było mi śród ludzi, niźli pośród zwierząt, niebezpiecznymi drogi idzie Zaratustra. Намерих, че по-опасно е да се живее между людете, отколкото между зверовете. По опасни пътища върви Заратустра. Опаснее оказалось быть среди людей, чем среди зверей, опасными путями ходит Заратустра. Niechże mię zwierzęta moje wiodą!” Нека ме водят моите зверове! Пусть же ведут меня мои звери!» Gdy Zaratustra te słowa wyrzekł, wspomniał nagle na słowa świętego z lasu, westchnął i rzekł do swego serca: „Obym był rozważniejszy! Като изрече това, Заратустра си припомни думите на светеца в гората, въздъхна и каза тъй на сърцето си. Сказав это, Заратустра вспомнил слова святого в лесу, вздохнул и говорил так в сердце своем: «Если б я мог стать мудрее! Obym był aż do głębi rozważny, jako wąż mój! — Да можех да стана по-мъдър! Изконно мъдър като моята змия. Если б я мог стать мудрым вполне, как змея моя! Lecz o niemożebną upraszam ja rzecz: błagam więc mą dumę, aby zawsze szła w parze z mą roztropnością! Но аз прося нещо невъзможно: тогава нека помоля моята гордост никога да не изоставя моята мъдрост! Но невозможного хочу я; попрошу же я свою гордость идти всегда вместе с моим умом! A gdy mię ma roztropność opuści — och, lubi ona odlatywać! — wówczas niech się ma duma z szaleństwem mym poniesie”. И ако нявга моята мъдрост ме напусне: — ах, тя обича да отлита, — дано тогава да отлети и моята гордост с глупостта ми! И если когда-нибудь мой ум покинет меня – ах, он любит улетать! – пусть тогда моя гордость улетит вместе с моим безумием!» — Tak się poczęło znijście Zaratustry. Тъй започна залезът на Заратустра. —– Так начался закат Заратустры. Mowy Zaratustry Речите на Заратустра РЕЧИ ЗАРАТУСТРЫ O trzech przemianach За трите метаморфози О трех превращениях Nazwę wam trzy przemiany ducha: jako duch wielbłądem się staje, wielbłąd lwem; wreszcie lew dziecięciem. Три метаморфози на духа ви назовавам: как духът се превръща на камила, а камилата — в лъв, и накрая лъвът — в дете. Три превращения духа называю я вам: как дух становится верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком становится лев. Wiele jest ciężaru dla ducha, dla silnego jucznego ducha, w którym pokora zamieszka: wszystkiego, co ciężkie i najcięższe pożąda jego siła. Много тежести съществуват за духа, за силния, издръжлив дух, в който обитава страхопочит: неговата сила жадува за тежести и най-тежък товар. Много трудного существует для духа, для духа сильного и выносливого, который способен к глубокому почитанию: ко всему тяжелому и самому трудному стремится сила его. Cóż jest ciężkie? pyta juczny duch i klęka jako wielbłąd, aby go dobrze obładowano. — Що е тежко! — така пита издръжливият дух и коленичи. Подобно на камила той чака добре да го натоварят. Что есть тяжесть? – вопрошает выносливый дух, становится, как верблюд, на колени и хочет, чтобы хорошенько навьючили его. Cóż jest najcięższe dla was, bohaterzy? pyta juczny duch, abym to na siebie wziął i radował się sile swej. — Що е най-тежкото бреме, смелчаги? — така пита издръжливият дух. — За да го поема и да се радвам на силата си? Что есть трудное? – так вопрошает выносливый дух; скажите, герои, чтобы взял я это на себя и радовался силе своей. Nie jestże to: siebie poniżać, aby swej wyniosłości ból sprawić? Не е ли това: да се унизиш, за да нараниш високомерието си? Не значит ли это: унизиться, чтобы заставить страдать свое высокомерие? Pozwolić świecić swemu szaleństwu, aby móc drwić ze swej mądrości? Да оставиш глупостта, си да блесне, за да се присмееш на мъдростта си? Заставить блистать свое безумие, чтобы осмеять свою мудрость? Nie jestże to: z własną wonczas rozstawać się sprawą, gdy ona zwycięstwo święcić poczyna. Или може би: да изоставиш делото си, когато то празнува своята победа? Или это значит: бежать от нашего дела, когда оно празднует свою победу? Na wysokie wspinać się góry, aby kusiciela kusić? Да се изкачиш на високи планини, за да изкусиш изкусителя? Подняться на высокие горы, чтобы искусить искусителя? Lub może to: żywić się żołędźmi i trawą poznania i w imię prawdy na głód duszy cierpieć? Или може би да се храниш с жълъди и трева на познанието и заради истината да страда душата ти от глад? Или это значит: питаться желудями и травой познания и ради истины терпеть голод души? Lub może to: chorym być, a pocieszycieli odprawiać, z głuchymi przyjaźń zawierać, którzy nigdy nie usłyszą, czego pragniesz? Или може би: да си болен и да препращаш утешителите по домовете им, за да сключваш дружба с глухи, които нивга не ще чуят що искаш ти. Или это значит: больным быть и отослать утешителей и заключить дружбу с глухими, которые никогда не слышат, чего ты хочешь? Lub może to: w brudną leźć wodę, jeśli taką jest woda prawdy, i zimnych żab oraz ropuch gorących nie odpychać od siebie? Или може би: да се гмурнеш в мръсна вода, ако е водата на истината, и да не пропъждаш от себе си студени жаби и топли ларви? Или это значит: опуститься в грязную воду, если это вода истины, и не гнать от себя холодных лягушек и теплых жаб? Lub może to: kochać tych, co nami gardzą, do upiora rękę wyciągać, gdy ten straszyć nas zechce? Или може би: да обичаш тези, които ни презират, и да подаваш ръка на призрака, когато той иска да ти вдъхне, ужас. Или это значит: тех любить, кто нас презирает, и простирать руку привидению, когда оно собирается пугать нас? Wszystko to najcięższe bierze na siebie juczny duch i jako wielbłąd, co na pustynie podąża, tako śpieszy i on na swą pustynię. Цялото това най-тежко бреме издръжливият дух поема върху себе си и като натоварена камила, която бърза в пустинята, той бързо крачи в своята пустиня. Все самое трудное берет на себя выносливый дух: подобно навьюченному верблюду, который спешит в пустыню, спешит и он в свою пустыню. Lecz na samotnej pustyni dzieje się druga przemiana: lwem staje się tu duch, wolność pragnie sobie złupić i panem być na własnej pustyni. Ала в най-самотната пустиня се извършва втората метаморфоза: духът се превръща тук в лъв. Свобода иска той да си извоюва и господар да стане в своята собствена пустиня. Но в самой уединенной пустыне совершается второе превращение: здесь львом становится дух, свободу хочет он себе добыть и господином быть в своей собственной пустыне. Ostatniego swego władcy szuka on tutaj: wrogiem chce mu być, jako i Bogu swemu ostatniemu; z wielkim smokiem chce się o zwycięstwo potykać. Своя последен господар търси той тук. Той ще се опълчи като враг срещу него и своя последен бог и ще се бори за победа с великия змей. Своего последнего господина ищет он себе здесь: врагом хочет он стать ему, и своему последнему богу, ради победы он хочет бороться с великим драконом. Czymże jest ów wielki smok, któremu duch jako panu i Bogu ulegać nie chce? Кой е великият змей, когото духът не желае да зове повече господар и бог? Кто же этот великий дракон, которого дух не хочет более называть господином и богом? „Musisz” zwie się ów smok. „Длъжен си!“ се зове великият змей. «Ты должен» называется великий дракон. Lecz duch lwa mówi „chcę”. А духът на лъва казва: „Аз искам.“ Но дух льва говорит «я хочу». Złotolśniące „musisz” legło mu oto w poprzek drogi, — łuskowiec, na którego każdej łusce lśni się złote: „musisz”. „Длъжен си“ лежи на пътя му, един ослепителен в своето златисто сияние люспест змей и на всяка негова люспа блещи със златни букви написано: „Длъжен си!“ Чешуйчатый зверь «ты должен», искрясь золотыми искрами, лежит ему на дороге, и на каждой чешуе его блестит, как золото, «ты должен!». Tysiącletnie wartości lśnią się na tych łuskach. I tak oto przemawia najpotężniejszy ze wszystkich smoków: „Wszelka wartość rzeczy — ona na mnie błyszczy”. Хилядолетни ценности блестят по тези люспи и тъй говори най-могъщият от всички змейове: „Всяка ценност на нещата блести по мен.“ Тысячелетние ценности блестят на этих чешуях, и так говорит сильнейший из всех драконов: «Ценности всех вещей блестят на мне». „Wszelka wartość stworzonąć już jest, a wszelką stworzoną wartością — jam jest. Всяка ценност е вече създадена и всяка създадена ценност — това съм аз. «Все ценности уже созданы, и каждая созданная ценность – это я. Zaprawdę, nie powinno być więcej «ja chcę!»” Наистина не бива да има вече никакво „Аз искам“. Поистине, „я хочу“ не должно более существовать!» — Tako mówi smok. Тъй рече змеят. Так говорит дракон. Bracia moi, na cóż potrzeba lwa w duchu? Братя мои! Защо е необходим лъв в духа! Братья мои, к чему нужен лев в человеческом духе? Czemu nie podoła jeszcze zwierzę, co samo w zaparciu i pokorze żyje? Нима не е достатъчно товарното животно, което се отказва и изпитва страхопочит? Чему не удовлетворяет вьючный зверь, воздержный и почтительный? Nowe tworzyć wartości — tego i lew nie dokona: lecz stworzyć sobie wolność nowego tworzenia — temu lwia potęga podoła. Да твори нови ценности, това лъвът все още не е в състояние, но да си извоюва свобода за ново творчество — това е в състояние да осъществи мощта на лъва. Создавать новые ценности – этого не может еще лев; но создать себе свободу для нового созидания – это может сила льва. Stworzyć sobie wolność i święte „nie” nawet o obowiązku: na to, bracia moi, lwa potrzeba. Да си извоюва свобода и да се постави едно свещено „Не“ дори и пред дълга — за това, братя мои, се изисква лъв. Завоевать себе свободу и священное Нет даже перед долгом – для этого, братья мои, нужно стать львом. Wziąć sobie prawo do nowych wartości — to najstraszniejszy łup dla jucznego i pokornego ducha. Да си извоюваш правото на нови ценности — това е най-ужасно посегателство за един издръжлив и изпълнен със страхопочит дух. Завоевать себе право для новых ценностей – это самое страшное завоевание для духа выносливого и почтительного. Zaprawdę, łupieżna to sprawa i drapieżnego zwierzęcia rzecz. Наистина това е грабеж и е дело на граблив звяр. Поистине, оно кажется ему грабежом и делом хищного зверя. Jako swą największą świętość ukochał on niegdyś swe „powinieneś”: teraz oto musi dojrzeć szaleństwo i dowolność nawet i w najświętszym, aby swą wolność miłości swej wydrzeć: lwa do tego rabunku potrzeba. Като своя най-голяма светиня обичаше нявга той това „Длъжен си“, докато сега трябва да открива заблуда и произвол дори и в най-святото, за да може да заграби свободата от обичта си. За този грабеж му е нужен лъвът. Как свою святыню, любил он когда-то «ты должен»; теперь ему надо видеть даже в этой святыне произвол и мечту, чтобы добыть себе свободу от любви своей: нужно стать львом для этой добычи. Lecz powiedzcież mi, bracia, cóż zdoła dziecię, gdzie lew nawet nie podołał? Ала кажете, братя мои, какво е в състояние да извърши детето, щом като дори лъвът не е смогнал да го направи. Но скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не мог бы даже лев? Czemu lew drapieżny dziecięciem stać się jeszcze winien? Защо е било необходимо грабливият лъв да се превърне и в дете? Почему хищный лев должен стать еще ребенком? Niewinnością jest dziecię i zapomnieniem, jest nowopoczęciem, jest grą, jest toczącym się pierścieniem, pierwszym ruchem, świętego „tak” mówieniem. Невинност е детето и забрава, едно ново начало, една игра, едно самозадвижващо се колело, едно изначално движение, една свещена повеля: „Да бъде!“ Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения. O tak, do gry tworzenia, bracia moi, należy i święte „tak” nauczyć się wymawiać: swojej woli pożąda duch, swój świat odnajduje, kto się w świecie zatracił. Да, братя мои, за играта на сътворението е нужна свещената повеля на словото: „Да бъде!“ Духът иска своята воля, изгубилият света спечелва свой собствен свят. Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир. Nazwałem wam trzy przemiany ducha: jako duch wielbłądem się staje, wielbłąd lwem, wreszcie lew dziecięciem. Назовах ви три метаморфози на духа: как духът се превръща в камила, а камилата в лъв и накрая лъвът — в дете. Три превращения духа назвал я вам: как дух стал верблюдом, львом верблюд и, наконец, лев ребенком. Tako rzekł Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. A bawił on wówczas w mieście, zwanym „pstrą krową”. Тогава той пребиваваше в града, наречен „Пъстрата крава“. В тот раз остановился он в городе, названном: Пестрая корова. O kazalnicach cnoty За катедрите на добродетелта О кафедрах добродетели Wysławiano przed Zaratustrą mędrca, co dobrze o śnie i o cnotach mówić potrafił. Szanowano go powszechnie i nagradzano obficie; wszystka młodzież zasiadła przed jego kazalnicą. На Заратустра похвалиха много един мъдрец, който умеел да говори добре за съня и за добродетелта: бил много тачен и награждаван за това и всички младежи се трупали пред неговата катедра. Заратустре хвалили одного мудреца, который умел хорошо говорить о сне и о добродетели; за это его высоко чтили и награждали, и юноши садились перед кафедрой его. Do niego poszedł Zaratustra i zasiadł wśród młodzieży. При него се отправи Заратустра и седна с другите младежи пред катедрата му. К нему пошел Заратустра и вместе с юношами сел перед кафедрой его. A mędrzec tak pouczał: Cześć dla snu i wstyd przed nim! И тъй рече мъдрецът: — Гледайте с почит и свян на съня! И так говорил мудрец: To jest rzecz główna! Това е върховна повеля. Честь и стыд перед сном! Poza tym schodzić z drogi wszystkim, co źle sypiają i po nocach czuwają. И избягвайте люде, които страдат от безсъние и бодърствуват нощем. Это первое! И избегайте встречи с теми, кто плохо спит и бодрствует ночью! Wstydliwy jest złodziej wobec snu: cicho zakrada się wśród nocy. Bezwstydny jest jednak stróż nocny, bezwstydnie róg swój niesie. Дори крадецът изпитва свян пред съня: винаги се прокрадва тихом-мълком през нощта, ала нощният пазач не познава свян, безсрамно носи той своя рог. Стыдлив и вор в присутствии сна: потихоньку крадется он в ночи. Но нет стыда у ночного сторожа: не стыдясь, трубит он в свой рог. Niemała to sztuka dobry sen: nie lada mozół oczekiwać nań wśród całodziennej jawy. Голямо изкуство е сънят: необходимо е цял ден да бодърствуваш, за да се подготвиш за него. Уметь спать – не пустяшное дело: чтобы хорошо спать, надо бодрствовать в течение целого дня. Dziesięć razy na dzień samego siebie przemóc musisz: to darzy dobroczynnym zmęczeniem i jest makiem dla duszy. Десет пъти през деня трябва да превъзмогваш себе си: това докарва голяма умора и действува упоително като маково семе върху душата. Десять раз должен ты днем преодолеть самого себя: это даст хорошую усталость, это мак души. Dziesięć razy z sobą pogodzić się musisz; gdyż samopokonanie jest goryczą; a źle sypia niepogodzony ze sobą. Десет пъти трябва да се помиряваш със самия себе си, защото превъзмогването е огорчение, ала зле спи непомирилият се със себе си. Десять раз должен ты мириться с самим собою: ибо преодоление есть обида, и дурно спит непомирившийся. Dziesięć prawd za dnia posiąść musisz: inaczej prawdy po nocach szukać będziesz i dusza twa głodną pozostanie. Десет истини трябва да откриеш през деня, иначе ще продължиш да търсиш истини и през нощта и душата ти ще остане гладна. Десять истин должен найти ты в течение дня: иначе ты будешь и ночью искать истины и твоя душа останется голодной. Dziesięć razy na dzień śmiać się musisz i weselić. Jeśli tego nie uczynisz, będzie ci po nocy dokuczał żołądek, ten ojciec przygnębienia. Десет пъти трябва да се смееш и да се радваш през деня, иначе няма да ти дава покой стомахът, този баща на мрачните мисли. Десять раз должен ты смеяться в течение дня и быть веселым: иначе будет тебя ночью беспокоить желудок, этот отец скорби. Niewielu wie o tym: trzeba jednak wszystkie cnoty posiadać, by dobrze sypiać. Малцина знаят това: но трябва да имаш всички добродетели, за да спиш несмущавано. Немногие знают это; но надо обладать всеми добродетелями, чтобы спать хорошо. Będęż ja dawał fałszywe świadectwo? Ще лъжесвидетелствувам ли? Не дал ли я ложного свидетельства? Będęż cudzołożył? Ще прелюбодействувам ли? Не нарушил ли я супружеской верности? Będęż pożądał służebnicy bliźniego mego? Ще пожелая ли робинята на ближния си? Не позволил ли я себе пожелать рабыни ближнего моего? Wszystko by to dobry sen zmącić mogło. Всичко това смущава добрия сън. Все это мешало бы хорошему сну. Nawet gdy się posiada wszystkie cnoty, jeszcze jedną zdobyć trzeba koniecznie: aby wszystkie swe cnoty we właściwym czasie do snu układać. И дори да имаш всички добродетели, трябва да притежаваш изкуството да ги пратиш навреме да си легнат да спят. И даже при существовании всех добродетелей надо еще понимать одно: уметь вовремя послать спать все добродетели. Aby się między sobą nie kłóciły te miłe kobietki! За да не се карат помежду си тия благонравни женички. Чтобы не ссорились между собой эти милые бабенки! I to o ciebie, nieszczęsny! И то заради тебе, нещастнико! И на твоей спине, несчастный! Zgoda z bogiem i z sąsiadem: tego wymaga dobry sen. Мир с бога и съседа: това изисква добрият сън. Живи в мире с Богом и соседом: этого требует хороший сон. Zgoda również z diabłem sąsiada! Също и мир с дявола на съседа! И живи также в мире с соседским чертом! Inaczej po nocy straszyć cię będzie. Иначе ще те споходи през нощта. Иначе ночью он будет посещать тебя. Zwierzchności cześć i posłuszeństwo. Nawet krętej zwierzchności! Почит и покорство пред началството, дори и пред кривото началство! Чти начальство и повинуйся ему, даже хромому начальству! Dobry sen tego wymaga. Това го изисква добрият сън. Этого требует хороший сон. I cóż ja na to poradzę, że władza chętnie krzywo kroczy? Какво съм виновен аз, че властта обича да криви краката си при ходене? Разве моя вина, если власть любит ходить на хромых ногах? Ten zwie się u mnie najlepszym pasterzem, kto owce swoje na najzieleńsze wyprowadza łęgi: tu zgadza się z dobrym snem. Най-добър пастир е според мене този, който изкарва овцата си да пасе на най-злачната лъка. Това е в съзвучие с добрия сън. Тот, по-моему, лучший пастух, кто пасет своих овец на тучных лугах: этого требует хороший сон. Wielkich honorów nie żądam, ani wielkich skarbów: to zapala wątrobę. Не търся много почести, нито големи съкровища: това възпалява далака. Я не хочу ни больших почестей, ни больших сокровищ: то и другое раздражает селезенку. Źle sypia się jednak bez dobrego imienia i bez skarbu drobnego. Но лошо се спи без добро име и малко съкровище. Однако дурно спится без доброго имени и малых сокровищ. Małe towarzystwo jest mi milsze od wielkiego. Musi ono jednak przychodzić i odchodzić we właściwym czasie. Tego wymaga dobry sen. Малко общество е дори по-добре дошло за мене от лошо, само че трябва навреме да идва и да си отива. Това е в съзвучие с добрия сън. Малочисленное общество для меня предпочтительнее, чем злое; но и оно должно приходить и уходить вовремя: этого требует хороший сон. Upodobałem sobie ubogich duchem: oni sen przyśpieszają. Много ми се нравят също и нищите духом: те допринасят за добрия сън. Мне также очень нравятся нищие духом: они способствуют сну. Błodzy to ludzie, zwłaszcza gdy się im zawsze słuszność przyznaje. Блажени са те, особено ако винаги им се дава право. Блаженны они, особенно если всегда воздают им должное. Tak ubiega dzień cnotliwemu. Така изминава денят на добродетелния. Так проходит день у добродетельного. I oto noc się zbliża. Jednak wystrzegam się przyzywać sen! Настъпи ли нощта, аз хубавичко се пазя да не позова съня! Но когда наступает ночь, я остерегаюсь, конечно, призывать сон! Niewołanym pragnie być ów władca dusz cnotliwych! Той не обича да го викат, той — сънят, който е господар на добродетелите! Он не хочет, чтобы его призывали – его, господина всех добродетелей! Leżę tedy i rozważam, com za dnia czynił i myślał. Ала аз си прекарвам през ума какво съм извършил и мислил през деня. Но я размышляю, что я сделал и о чем думал в течение дня. Przeżuwając cierpliwie jak krowa, pytam się w duchu: jakichże to było dziś twych dziesięć pokonań? Преживяйки търпеливо като крава, аз си задавам въпроса: кои бяха твоите десет превъзмогвания? Пережевывая, спрашиваю я себя терпеливо, как корова: каковы же были твои десять преодолений? Jakichże było twych dziesięć pogodzeń się ze sobą! twych dziesięć prawd, dziesięć uśmiechów, którymi zbudowało się serce twe? И кои бяха десетте помирения и десетте истини, и десетте смяха, възрадвали сърцето ми? И каковы были те десять примирений, десять истин и десять смехов, которыми мое сердце радовало себя? Gdy tak oto rozważam, ukołysany czterdziestoma myślami, spada na mnie sen, ten niewołany pan i władca dusz cnotliwych. Отдаден на тези размисли и унесен в люлчения напев на мислите, неочаквано ме връхлита сънят — непозованият, господарят на добродетелите. При таком обсуждении и взвешивании сорока мыслей на меня сразу нападает сон, незваный, господин всех добродетелей. Sen uderzył w powieki moje: opadają ciężko. Сънят почуква на очите ми: те натежават. Сон колотит меня по глазам – и они тяжелеют. Sen dotknął ust moich: rozchylają się wargi. Сънят докосва устата ми и тя остава отворена. Сон касается уст моих, и они остаются отверстыми. Zaprawdę, na miękkich podeszwach zbliża się do mnie ten najukochańszy ze złodziei i kradnie mi myśli moje. I oto głupi stoję przed wami, jako ta kazalnica. Наистина с лекокрили стъпки идва той при мене, най-милият от всички крадци, и ми открадва мислите. Глупав като тази катедра стоя аз там. Поистине, тихими шагами приходит он ко мне, лучший из воров, и похищает у меня мысли: глупый стою я тогда, как эта кафедра. Niedługo jednak tak stoję: oto leżę już. Ала не стоя дълго така, ето че вече съм се изтегнал на леглото. Но недолго стою я так: затем я уже лежу. Gdy Zaratustra te słowa usłyszał, zaśmiał się w duchu, gdyż nowe światło mu wzeszło. Когато слушаше мъдреца да говори така, Заратустра същевременно вътре в сърцето си се смееше, защото прозрение го беше озарило. Слушая эти речи мудреца, Заратустра смеялся в сердце своем: ибо свет низошел на него. I tak oto rzekł do swego serca: Błaznem jest mędrzec ten wraz ze swymi czterdziestoma myślami. Sądzę jednak, iż na spaniu zna się znakomicie. И тъй рече той на сърцето си: — Глупак е този мъдрец с неговите четиридесет мисли, ала аз мисля, че разбира същината на съня. И так говорил он в сердце своем: Глупцом кажется мне этот мудрец со своими сорока мыслями; но я верю, что хорошо ему спится. Szczęśliwy, kto mieszka w bliskości takiego mędrca! Честит е този, който живее близо до мъдреца. Счастлив уже и тот, кто живет вблизи этого мудреца! Taki sen od niego bije, iż przez ścianę grubą zarazić może. Такъв сън заразява, дори и през дебела стена заразява. Такой сон заразителен; даже сквозь толстую стену заразителен он. Urok udziela się nawet jego kazalnicy. Някакъв скрит чар излъчва дори катедрата му. Чары живут в самой его кафедре. I nie darmo siedziała młodzież przed tym kaznodzieją cnoty! Ненапразно младежите сядат пред проповедника на добродетелта. И не напрасно сидели юноши перед проповедником добродетели. Mądrością jego: czuwać, by móc dobrze sypiać. Неговата мъдрост гласи: „Бодърствувай, за да спиш добре!“ Его мудрость гласит: так бодрствовать, чтобы сон был спокойный. I zaprawdę, gdyby życie żadnego sensu nie miało, a miałbym wśród bezmyślności wybierać, — ta bezmyślność byłaby najbardziej godna wyboru. И наистина, ако животът нямаше смисъл, и аз би трябвало да избера безсмислието, за мене това безсмислие би било най-достойният избор. И поистине, если бы жизнь не имела смысла и я должен был бы выбрать бессмыслицу, то эта бессмыслица казалась бы мне наиболее достойной избрания. Teraz pojmuję jasno, czego szukano, szukając nauczycieli cnoty. Едва сега разбирам ясно какво най-вече са търсели някога, когато са търсели учители по добродетел. Теперь я понимаю ясно, чего некогда искали прежде всего, когда искали учителей добродетели. Szukano snu dobrego wraz z makowymi cnotami. Добър сън са търсели и упоителни като мак добродетели. Хорошего сна искали себе и увенчанной маками добродетели! Całą wiedzą tych sławionych mędrców z kazalnicy moralności był sen bez snów: lepszego celu w życiu nie znali. За всички тези възхвалявани мъдреци на катедрите беше мъдрост сънят без съновидения: те не познаваха по-добър смисъл на живота. Для всех этих прославленных мудрецов кафедры мудрость была сном без сновидений: они не знали лучшего смысла жизни. I dziś jeszcze znajdzie się niejeden taki prorok cnoty, aczkolwiek nie zawsze tak uczciwie szczery. Lecz czas ich mija. Дори и днес има още някои като този проповедник на добродетелта, ала не всякога така почтени като него. И не още дълго ще стоят будни те. И теперь еще встречаются люди, похожие на этого проповедника добродетели, не всегда, однако, такие же честные, но их время прошло. I niedługo stać będą: oto leżą już. Ето, те вече са легнали да спят. И не долго стоять им, как уже будут они лежать. Błogosławieni są ci senni: albowiem oni zdrzemną się niezadługo. Блажени са тези сънливци: защото скоро ще оборят глава и ще заспят. Блаженны сонливые: ибо скоро станут они клевать носом. Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O zaświatowcach За бленуващите по отвъдния свят О потусторонниках Wyrzucił raz i Zaratustra swój omam poza człowieka, jako wszyscy zaświatowcy to czynią. Като всички бленуващи по отвъдния свят, едно време и Заратустра отправяше мечтите си натам — отвъд човека. Однажды и Заратустра устремил мечту свою по ту сторону человека, подобно всем потусторонникам. Dziełem cierpiącego i zamęczonego Boga wydał mu się wówczas świat. Земният свят ми изглеждаше като дела на измъчен от страдания бог. Актом страдающего и измученного Бога показался тогда мне мир. Snem świat mi się wydał i Boga marzeniem; barwistym dymem przed oczyma bosko niezadowolonego. Сън ми се струваше тогава светът и песен на бог; цветна омара пред взора на божествен недоволник… Сном показался тогда мне мир и поэтическим творением Бога: разноцветным дымом пред очами божественного недовольника. Dobro i zło, radość i cierpienie, ja i ty — barwnym dymem wydałoć mi się to przed twórczymi oczyma. Добро и зло, наслада и страдание, аз и ти: забулено в цветна омара пред творческия взор — така ми се струваше на мене. Добро и зло, и радость и страдание, и я и ты – все показалось мне разноцветным дымом пред очами Творца. Chciał Stwórca spojrzenie od siebie precz odwrócić, — i wonczas świat ten stworzył. Да откъсне поглед от себе си и да забрави себе си е искал творецът — и тогава сътворил света. Отвратить взор свой от себя захотел Творец – и тогда создал он мир. Pijana to rozkosz cierpiącego móc odwrócić spojrzenie od swych cierpień i siebie zatracić. Упоителна наслада е за страдалеца да откъсне поглед от страданието си и да се самозабрави. Опьяняющей радостью служит для страдающего – отвратить взор от страдания своего и забыться. Pijaną rozkoszą i samozatraceniem wydał mi się niegdyś świat. Упоителна наслада и самозабрава ми се струваше някога светът. Опьяняющей радостью и самозабвением казался мне некогда мир. Ten wiecznie niedoskonały, wiecznej sprzeczności obraz, obraz niedoskonały, — pijana rozkosz niedoskonałego twórcy: — oto czym mi się świat niegdyś wydał. Този свят — вечно несъвършеният, отражение на вечно противоречие, и то несъвършено отражение, упоителна наслада за своя несъвършен създател, — тъй ми се мержелееше някога светът. Этот мир, вечно несовершенный, отражение вечного противоречия и несовершенный образ – опьяняющая радость для его несовершенного Творца, – таким казался мне некогда мир. I tak oto wyrzuciłem i ja swój omam poza człowieka, jako wszyscy zaświatowcy to czynią. Нали някога и аз бленувах за един свят отвъд човека като всички бленуващи по него. Итак, однажды устремил и я свою мечту по ту сторону человека, подобно всем потусторонникам. Poza człowieka — w prawdę? Отвъд човека ли наистина? Правда ли, по ту сторону человека? O, bracia, Bóg, któregom stworzył, był ludzkim dziełem i obłędem, jako wszyscy bogowie. Ах, братя мои, този Бог, когото сътворих аз, беше човешко дело и човешко безумие като всички богове! Ах, братья мои, этот Бог, которого я создал, был человеческим творением и человеческим безумием, подобно всем богам! Człowiekiem był on, biednym ułomkiem człowieka i jaźni: z własnego popiołu i żaru stworzyłem tego upiora, i zaprawdę, nie nawiedził on mnie z zaświatów! Човек беше той — и при това само оскъдна отломка от човек и „аз“: от собствената ми пепел и жар се роди този призрак — и наистина той не дойде от бленуваното отвъд! Человеком был он, и притом лишь бедной частью человека и моего Я: из моего собственного праха и пламени явился он мне, этот призрак! И поистине, не из потустороннего мира явился он мне! I cóż się oto stało, bracia moi? Какво стана, братя мои! Что же случилось, братья мои? Przemogłem siebie, cierpiącego, zaniosłem mój popiół w góry, jaśniejszy wynalazłem sobie płomień. Аз превъзмогнах себе си, страдалеца, отнесох собствената си пепел на планината, по-светъл пламък открих там. Я преодолел себя, страдающего, я отнес свой собственный прах на гору, более светлое пламя обрел я себе. I patrzcie! ustąpił upiór ode mnie. И ето! Призракът се разсея като дим! И вот! Призрак удалился от меня! Cierpieniem by było mi to teraz i męką dla ozdrowiałego w takie wierzyć upiory: cierpieniem by było mi to teraz i poniżeniem. Страдание би било сега за мене и мъка за вече оздравелия да вярвам в подобни призраци: страдание би било за мене и унижение. Теперь это было бы для меня страданием и мукой для выздоровевшего – верить в подобные призраки; теперь это было бы для меня страданием и унижением. Tako mówię zaświatowcom. Тъй говори на бленуващите по отвъдния свят. Так говорю я потусторонникам. Cierpienieć to było i niemoc — co stworzyło wszystkie zaświaty; i ów krótki obłęd szczęścia, którego zaznaje tylko cierpiący. Страдание беше и немощ — това създаде бленуващите по отвъдния свят. И онова мимолетно безумие на щастието, което изживява единствено най-дълбоко страдащият. Страданием и бессилием созданы все потусторонние миры, и тем коротким безумием счастья, которое испытывает только страдающий больше всех. Znużenie to było, co jednym skokiem chciało dotrzeć do ostatnich krańców, krokiem śmiertelnym; biedne, w niewiedzy pozostające znużenie, co nawet już chcieć nie chce: ono to stworzyło bogów i zaświaty. Умора, която с един-едничък скок, със смъртоносен скок се стреми към последното, клета, неведома умора, която дори не знае какво може още да желае, тя създаде всички богове и бленуващи по отвъдния свят. Усталость, желающая одним скачком, скачком смерти, достигнуть конца, бедная усталость неведения, не желающая больше хотеть: ею созданы все боги и потусторонние миры. Wierzajcie mi, bracia moi! Вярвайте ми, братя мои! Верьте мне, братья мои! Ciało to było, co o ciele zwątpiło, — ono to palcami ogłupiałego ducha macało po ostatnich ścianach. Самото тяло се беше отчаяло вече от тялото — то опипваше с пръстите на зашеметения дух последните стени. Тело, отчаявшееся в теле, ощупывало пальцами обманутого духа последние стены. Wierzajcie mi, bracia moi! Вярвайте ми, братя мои! Верьте мне, братья мои! Ciało to było, co o ziemi zwątpiło, — ono to słyszało, jako brzuch bytu doń przemawia. Самото тяло се бе отчаяло от земята — то чу да му говори утробата на битието. Тело, отчаявшееся в земле, слышало, как вещало чрево бытия. Ono to chciało przebić głową ostatnie mury i przedostać się nie tylko głową — poza nie, w „tamten świat”. И тогава то поиска да пробие с главата си последните стени, и не само с главата — за да премине в „оня свят“. И тогда захотело оно пробиться головою сквозь последние стены, и не только головою, – и перейти в «другой мир». Lecz „tamten świat” dobrze jest ukryty przed człowiekiem, ów odczłowieczający, ów nieludzki świat; zaś żywot bytu wcale do człowieka nie przemawia, chyba że czyni to jako człowiek. Ала „оня свят“ е добре скрит за човека — оня безлюден, нечовешки свят, който е едно небесно Нищо. А утробата на битието не говори другояче на човека освен като човек. Но «другой мир» вполне сокрыт от человека, этот обесчеловеченный, бесчеловечный мир, составляющий небесное Ничто; и чрево бытия не вещает человеку иначе, как голосом человека. Zaprawdę, trudno jakiegokolwiek bytu dowieść i trudno do przemówienia go zmusić. Наистина трудно е да се докаже всяко битие и не по-малко трудно е да го накараш да заговори. Поистине, трудно доказать всякое бытие и трудно заставить его вещать. Powiedzcież mi bracia, czyż z rzeczy wszelkich najcudowniejsza nie jest jeszcze najlepiej dowiedziona? Кажете, братя мои, не е ли най-невероятното от всички неща все пак най-добре доказано? Скажите мне, братья мои, разве самая дивная из всех вещей не доказана еще лучшим образом? Tak, to „ja” i tego „ja” sprzeczność i zawrotność cała mówi jeszcze najrzetelniej o swym bycie, to twórcze, chcące, wartości nadające „ja”, które jest miarą i wartością rzeczy. Да, това „Аз“ и противоречието и неразборията на това „Аз“ говори все пак най-честно за своето битие, това творческо, искащо, оценяващо „Аз“, което е мерило и ценност на нещата. Да, это Я и его противоречие и путаница говорит самым правдивым образом о своем бытии, это созидающее, хотящее и оценивающее Я, которое есть мера и ценность вещей. A ten byt najrzetelniejszy, to „ja” — ono mówi o ciele i ciała chce nawet wówczas, gdy marzy, po błękitach buja i połamanymi skrzydły łopocze. И това най-честно битие, това „Аз“ — то говори за тялото, и все пак то иска тялото, дори и когато реди песни и бленува, и пърха с пречупени криле. И это самое правдивое бытие – Я– говорит о теле и стремится к телу, даже когда оно творит и предается мечтам и бьется разбитыми крыльями. Coraz rzetelniej mówić się uczy to „ja”: zaś im więcej się uczy, tym więcej znajduje słów i chwał dla ciała i ziemi. Все по-честно то се учи да говори, това „Аз“: и колкото повече се научава, толкова повече намира слова и хвалебствия за тялото и земята. Все правдивее научается оно говорить, это Я; и чем больше оно научается, тем больше находит оно слов, чтобы хвалить тело и землю. Nowej dumy uczyło mnie me „ja”, jej to ludzi uczę: nie wtykać nadal głowy w piasek rzeczy niebieskich, lecz wznosić ją wolno: głowę ziemską, co ziemską stwarza treść! Моето „Аз“ ме научи на нова гордост — на нея уча аз людете: да не заравят вече глава в пясъка на небесните неща, а да я носят свободно изправена земната глава, която твори смисъла на земята. Новой гордости научило меня мое Я, которой учу я людей: не прятать больше головы в песок небесных вещей, а гордо держать ее, земную голову, которая создает смысл земли! Nowej woli uczę ja ludzi: tej chcieć drogi, którą dotychczas na oślep człowiek chadzał, uznawać ją za dobrą i nie przemykać się nadal bocznymi ścieżki, jako to czynią chorzy i zamierający. На нова воля уча аз людете: да вървят по пътя, по който слепешком е вървял човекът, и да го зоват добър, да не се отбиват встрани от него, подобно на болни и линеещи. Новой воле учу я людей: идти той дорогой, которой слепо шел человек, и хвалить ее, и не уклоняться от нее больше в сторону, подобно больным и умирающим! Chorzy to byli i zamierający, co wzgardzili ciałem i ziemią i wynaleźli rzeczy niebiańskie oraz zbawcze krople krwi: lecz nawet i te słodkie a ponure trucizny zaczerpnęli wszak z ciała i ziemi! Болни и линеещи бяха людете, които презряха тялото и земята и изнамериха божественото и изкупителните капки кръв; ала също и тези сладки и чемерни отрови те взеха все пак от тялото и земята! Больными и умирающими были те, кто презирали тело и землю и изобрели небо и искупительные капли крови; но даже и эти сладкие и мрачные яды брали они у тела и земли! Niedoli swej umknąć się dziś chcieli, a gwiazdy były im za dalekie. От своята неволя те искаха да избягат, а звездите бяха за тях безкрайно далеч. Своей нищеты хотели они избежать, а звезды были для них слишком далеки. Wzdychali przeto: „O, gdybyż były drogi niebiańskie, którymi by można było się przekraść w inny byt i szczęście!” — wówczas wynaleźli sobie swe ścieżki kryte i napitki krwawe! Тогава те простенаха: „О, да имаше божествени пътища, по които да се прокраднем в друго битие и щастие!“ — И тогава те изнамериха хитрини и кървави напитки! Тогда вздыхали они: «О, если б существовали небесные пути, чтобы прокрасться в другое бытие и счастье!» – тогда изобрели они свою выдумку и кровавое пойло! Marzy się im, niewdzięcznikom tym, że się ciała i ziemi wyzbyli. Въобразяваха си, че са се откъснали вече от тялото си и тази земя — тези неблагодарници. Эти неблагодарные – они грезили, что отреклись от своего тела и от этой земли. Lecz czemuż zawdzięczają oni dreszcz i błogość tego wyzbycia się? А на кого дължаха те тръпката и блаженството на своето откъсване? Но кому же обязаны они судорогами и блаженством своего отречения? Ciału swemu i ziemi tej. — На тялото си и на тази земя! Своему телу и этой земле. Łagodnym jest Zaratustra wobec chorych. Благ е Заратустра към болните. Снисходителен Заратустра к больным. Zaprawdę, nie złorzeczy on ich sposobom pocieszania i niewdzięczności. Наистина той не се възмущава от техния начин на утеха и неблагодарност. Поистине, он не сердится на их способы утешения и на их неблагодарность. Obyż się oni ozdrowiałymi stali, przemagającymi i oby wyższe stworzyli sobie ciało. Дано да оздравеят и да превъзмогнат себе си, да създадат по-съвършено тяло! Пусть будут они выздоравливающими и преодолевающими и пусть создадут себе высшее тело! Nie złorzeczy też Zaratustra ozdrowiałemu, gdy się za swym omamem tkliwie obziera, i gdy się o północy wokół grobu swego Boga skrada: lecz chorobą i chorym ciałem są dlań nawet i łzy jego. Заратустра не се възмущава и от оздравяващия, когато отправя нежен взор към своя блян и в полунощ се прокрадва до гроба на своя Бог, но болест и болно тяло ми се струват все още неговите сълзи. Не сердится Заратустра и на выздоравливающего, когда он с нежностью взирает на свою мечту и в полночь крадется к могиле своего Бога; но болезнью и больным телом остаются для меня его слезы. Wiele chorego ludu bywało zawsze wokół tych, co poezje tworzą i bogożądnymi są: zawziętą pałają oni nienawiścią przeciw poznającemu i przeciw tej najmłodszej cnocie, która zwie się: rzetelność. Все още има мнозина болни между стихоплетците и боготърсачите, яростно мразят те човека на познанието и най-младата от добродетелите, наречена почтеност. Много больного народу встречалось всегда среди тех, кто предается грезам и одержим Богом; яростно ненавидят они познающего и ту самую младшую из добродетелей, которая зовется – правдивость. Wstecz spoglądają oni zawsze ku ciemnym czasom: wonczas były oczywiście i szał, i wiara czymś innym; miotanie się rozumu było bogopodobieństwem, a wątpienie grzechem. Те обръщат винаги взор назад към мрачните времена. Тогава наистина блянът и вярата бяха друго нещо. Бесът на разума беше богоподобие, а съмнението — грях. Они смотрят всегда назад, в темные времена: тогда поистине мечта и вера были другими вещами, неистовство разума было богоподобием, а сомнение грехом. Zbyt dobrze znam ja tych bogopodobnych: chcą oni, aby w nich wierzono, i aby wątpienie grzechem było. Прекалено добре познавам аз тези богоподобници: те искат людете да вярват в тях, а съмнението да е грях. Слишком хорошо знаю я этих богоподобных: они хотят, чтобы в них верили и чтобы сомнение было грехом. Zbyt dobrze wiem też, w co oni sami najgłębiej wierzą. Прекалено добре знам също в какво самите те вярват най-много. Слишком хорошо знаю я также, во что сами они верят больше всего. Zaprawdę, nie w zaświaty i wyzwalające krwi krople: w ciało wierzą i oni najbardziej, zaś własne ciało jest dla nich rzeczą samą w sobie. Настина не в отвъдни светове и изкупителни капки кръв, а в тялото вярват те най-вече, а собственото им тяло е за тях нещото. Поистине, не в потусторонние миры и искупительные капли крови, но в тело больше всего верят они, и на свое собственное тело смотрят они как на вещь в себе. Lecz zarazem schorzałą rzeczą jest ono dla nich: chętnie by więc ze skóry wyleźli. Ала то е болно нещо за тях: на драго сърце те биха излезли от кожата си. Но болезненной вещью является оно для них – и они охотно вышли бы из кожи вон. Przeto radzi słuchają kaznodziei śmierci i sami każą o zaświatach. Затова те се вслушват в проповедите за смъртта и сами проповядват отвъдни светове. Поэтому они прислушиваются к проповедникам смерти и сами проповедуют потусторонние миры. Słuchajcież raczej, bracia moi, głodu zdrowego ciała: rzetelniejszy i czystszy to głód. По-добре вслушвайте се, братя мои, в гласа на здравото тяло, той е по-честен и по-чист глас. Лучше слушайтесь, братья мои, голоса здорового тела: это – более правдивый и чистый голос. Rzetelniej mówi czyste i zdrowe ciało, ciało doskonałe i udałe: a ono o treści ziemi powiada. По-честно и по-чисто говори здравото тяло — съвършеното и симетрично тяло: то говори за смисъла на земята. Более правдиво и чище говорит здоровое тело, совершенное и прямоугольное; и оно говорит о смысле земли. Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O wzgardzicielach ciała За презрителите на плътта О презирающих тело Gardzicielom ciała chcę słowo me rzec. На презрителите на плътта искам да кажа своята дума. К презирающим тело хочу я сказать мое слово. Nie na to wszakże, aby siebie lub innych oduczali, lecz aby ciału swemu „bywaj zdrowe!” rzekli — i tako oniemieli. Не искам от тях нито отново да се учат, нито да ги поучавам, а само да кажат „сбогом“ на собственото си тяло — и тъй да занемеят. Не переучиваться и переучивать должны они меня, но только проститься со своим собственным телом – и таким образом стать немыми. „Ciałem jestem i duszą” — powiada dziecko. „Тяло съм аз и душа“ — тъй говори детето. «Я тело и душа» – так говорит ребенок. I dlaczegóż by nie należało mawiać jako dzieci? А защо да не говори човек като децата? И почему не говорить, как дети? Lecz człek ocknięty i uświadomiony powiada: ciałem jestem na wskroś i niczym ponadto; zaś dusza jest tylko słowem na coś do ciała należącego. Но пробуденият, знаещият казва: „Тяло съм аз изцяло и нищо повече от това, а душа е само слово за нещо от тялото.“ Но пробудившийся, знающий, говорит: я – тело, только тело, и ничто больше; а душа есть только слово для чего-то в теле. Ciało jest wielkim rozumem, mnogością o jednej treści, jest wojną i pokojem, jest trzodą i pasterzem. Тялото е голям разум, множественост с един-единствен смисъл: война и мир, стадо и пастир. Тело – это большой разум, множество с одним сознанием, война и мир, стадо и пастырь. Narzędziem twego ciała jest twój mały rozsądek, bracie mój, który zwiesz „duchem”, narzędziem jest on i igraszką twego wielkiego rozumu. Сечиво на тялото ти е, брате мой, и твоят малък разум, който ти зовеш „дух“, малко сечиво и играчка на твоя голям разум. Орудием твоего тела является также твой маленький разум, брат мой; ты называешь «духом» это маленькое орудие, эту игрушку твоего большого разума. „Ja” powiadasz i chełpisz się z tego słowa. Ти казваш „Аз“ и се гордееш с тази дума. Я говоришь ты и гордишься этим словом. Lecz rzeczą większą — w co wierzyć nie chcesz — jest twe ciało i jego wielki rozum: ono nie mówi: „ja”, ono „ja” czyni. Но по-голямото, в което не желаеш да повярваш, е твоето тяло и неговият голям разум: той не казва „Аз“, а прави това „Аз“. Но больше его – во что не хочешь ты верить – тело твое с его большим разумом: оно не говорит Я, но делает Я. Co zmysł wyczuwa, co duch poznaje, nigdy temu końca nie masz. Онова, което сетивото усеща, което духът опознава, то не е завършено в себе си. Что чувствует чувство и что познает ум – никогда не имеет в себе своей цели. Lecz zmysł i duch przekonać by cię rade, iż one to są końcem rzeczy wszelkich: tak bardzo próżne są. Ала сетивото и духът искат да те убедят, че те са последен завършек на всички неща. Толкова суетни са те. Но чувство и ум хотели бы убедить тебя, что они цель всех вещей: так тщеславны они. Narzędziem i igraszką jest zmysł i duch, poza nimi jest jeszcze samotność. Сечива и играчки са сетивата и духът: зад тях едва се намира себесъщността. Орудием и игрушкой являются чувство и ум: за ними лежит еще Само. Samotność szuka oczyma zmysłów, słucha uszami ducha. Себесъщността търси с очите на сетивата, вслушва се с ушите на духа. Само ищет также глазами чувств, оно прислушивается также ушами духа. Zawszeć samość słucha i szuka: porównywa, zniewala, zdobywa i burzy. Винаги себесъщността слухти и търси: тя покорява, завладява, разрушава. Само всегда прислушивается и ищет: оно сравнивает, подчиняет, завоевывает, разрушает. Panuje i jest też władcą jaźni. Тя властвува и е заповедник и на самото „Аз“. Оно господствует и является даже господином над Я. Poza twymi myślami i uczuciami, bracie mój, stoi władca potężny, mędrzec nieznany — zwie się on „ty sam”. Зад твоите мисли и чувства, братко мой, стои мощен повелител, един непознат мъдрец — той се зове себесъщност. За твоими мыслями и чувствами, брат мой, стоит более могущественный повелитель, неведомый мудрец, – он называется Само. W twoim ciele on mieszka, twoim jest ciałem. В твоето тяло живее той, той е твое тяло. В твоем теле он живет; он и есть твое тело. Więcej rozsądku jest w twym ciele, niźli w twej największej mądrości. В твоето тяло има повече разум, отколкото в най-добрата ти мъдрост. Больше разума в твоем теле, чем в твоей высшей мудрости. I któż wiedzieć może, ku czemu twe ciało swej największej właśnie potrzebuje mądrości? Пък и защо ли му е притрябвала на твоето тяло най-добрата ти мъдрост? И кто знает, к чему нужна твоему телу твоя высшая мудрость? Twa samość śmieje się z twego „ja” i jego dumnych skoków. Твоята себесъщност се присмива на твоето „Аз“ и неговите горди подскоци. Твое Само смеется над твоим Я и его гордыми скачками. „Czymże mi są te skoki i poloty myśli? — powiada sobie. „За какво са ми тия подскоци и полети на мисълта — си казва тя. «Что мне эти скачки и полеты мысли? – говорит оно себе. – Zboczeniem podrożnym ku memu celowi. — Те са само обиколен път към моята цел. Окольный путь к моей цели. Jam jest, co twe „ja” na pasku wiedzie i jego pojęcia weń wdycha. Аз държа поводите на «Аз»-а и съм вдъхновителят на неговите понятия.“ Я служу помочами для Я и суфлером его понятий». Samość mówi do jaźni: „tu ból czuję”. Себесъщността казва на твоето „Аз“: „Тук изпитвай болка!“ Само говорит к Я: «Здесь ощущай боль!» I wówczas cierpi ona i myśli, jakby usunąć cierpienie, — i po to właśnie myśleć powinna. И тогава то страда и размишлява как да се отърве от болката — а тъкмо за това то трябва да мисли. И вот оно страдает и думает о том, как бы больше не страдать, – и для этого именно должно оно думать. Samość mówi do jaźni: „tu radość czuję”. Себесъщността казва на твоето „Аз“: „Тук изпитвай наслада!“ Само говорит к Я: «Здесь чувствуй радость!» I wówczas weseli się ona i myśli, jakby się częściej weselić, — i po to właśnie myśleć powinna. И тогава то се радва и размишлява как по-често да се радва — а тъкмо за това то трябва да мисли. И вот оно радуется и думает о том, как бы почаще радоваться, – и для этого именно должно оно думать. Gardzicielom ciała chcę słowo rzec. На презрителите на плътта искам да кажа една дума. К презирающим тело хочу я сказать слово. Iż gardzą, dzieje się to dlatego, iż poważają. Презрението им е всъщност чест за тях. То, что презирают они, не оставляют они без призора. Boć czymże to jest, co stworzyło poważanie, wzgardę, wartość i wolę? Кое е това нещо, което е създало почит и презрение и ценност и воля? Что же создало призор и презрение и ценность и волю? Twórcza samość stworzyła sobie poważanie i wzgardę, ona stworzyła sobie rozkosz i boleść. Творческата себесъщност създаде почит и презрение, тя създаде наслада и болка. Созидающее Само создало себе призор и презрение, оно создало себе радость и горе. Twórcze ciało stworzyło sobie ducha, jako ramię woli swej. Творческото тяло си създаде духа като ръка на своята воля. Созидающее тело создало себе дух как длань своей воли. Nawet w waszym nierozsądku i wzgardzie, wy ciała gardziciele, służycie swej samości. Дори в своята глупост и презрение вие, презрители на тялото, служите на своята себесъщност. Даже в своем безумии и презрении вы, презирающие тело, вы служите своему Само. Powiadam ja wam: samość wasza umrzeć chce i odwraca się precz od życia. Казвам ви: самата ваша себесъщност иска да умре и се отвръща от живота. Я говорю вам: ваше Само хочет умереть и отворачивается от жизни. Nie podoła ona już temu, czego najserdeczniej pragnie — tworzyć ponad siebie już nie zdoła. Не е вече по силите й да прави това, за което жадува повече от всичко: да твори извън своите граници. Оно уже не в силах делать то, чего оно хочет больше всего, – созидать дальше себя. Tego ona pragnie najbardziej, to jest żarem wnętrznym. За това жадува тя повече от всичко, това е нейното най-пламенно желание. Этого хочет оно больше всего, в этом вся страстность его. Lecz za późno już na to dla niej: — przeto chce wasza samość zaniknąć, wy ciała gardziciele. Но твърде късно е вече за вас да постигнете този блян: защото вашата себесъщност иска да залезе, о, презрители на тялото! Но теперь это для него слишком поздно – и вот ваше Само хочет погибнуть, вы, презирающие тело. Zaniknąć chce wasza samość i temu staliście się wy ciała gardzicielami! Да залезе иска вашата себесъщност, затова вие презряхте плътта! Ваше Само хочет погибнуть, и потому вы стали презирающими тело! Gdyż nie zdołacie wy już ponad samych siebie tworzyć. Защото не е по силите ви да творите извън този затвор. Ибо вы уже больше не в силах созидать дальше себя. I przeto złorzeczycie życiu i ziemi. Затова вие възневидяхте сега живота и земята. И потому вы негодуете на жизнь и землю. Nieświadoma zawiść jest w kosym wejrzeniu waszej wzgardy. Неосъзната завист се таи в разкривения поглед на вашето презрение. Бессознательная зависть светится в косом взгляде вашего презрения. Drogą waszą ja nie pójdę, wy, ciała gardziciele! Аз не вървя по вашия път, о, презрители на тялото! Я не следую вашим путем, вы, презирающие тело! Nie jesteście wy dla mnie mostem ku nadczłowiekowi! За мене вие не сте мостове към свръхчовека! Для меня вы не мост, ведущий к сверхчеловеку!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O radości i namiętnościach За радостите и страстите О радостях и страстях Bracie mój, jeśli cnotę posiadasz, a jest ona twoją cnotą, masz ją nie społem z kimkolwiek, lecz dla siebie wyłącznie. Братко мой, ако имаш добродетел и тя е твоя добродетел, ти не я делиш с никого. Брат мой, если есть у тебя добродетель и она твоя добродетель, то ты не владеешь ею сообща с другими. Lecz, — oczywiście! — ty pragniesz ją po imieniu nazywać, pieścić, za uszy ją psotnie targać i z nią baraszkować. Естествено ти би искал да я назовеш по име и да я погалиш, да я дръпнеш за ухото и да се подкачиш с нея в забавна игра. Конечно, ты хочешь называть ее по имени и ласкать ее: ты хочешь подергать ее за ушко и позабавиться с нею. I oto patrz! И ето! И смотри! Posiadasz imię jej na spółkę z ludem, stałeś się tłumem i trzodą wraz z cnotą twoją! Сега нейното име е общо за тебе и народа и ти със своята добродетел си станал народ и стадо. Теперь ты обладаешь ее именем сообща с народом, и сам ты с твоей добродетелью стал народом и стадом! Lepiej byś uczynił, mówiąc: „niewypowiedzialne i bezimienne jest to, co męką jest i słodyczą ducha mego, głodem wnętrzności mych”. По-добре би сторил да кажеш: „Неизразимо е, неназовимо е това, което съставя мъката и сладостта на душата ми и още глад на червата ми.“ Лучше было бы тебе сказать: «нет слова, нет названия тому, что составляет муку и сладость моей души, а также голод утробы моей». Niech cnota twa za wysoka będzie, aby się z nią przez imię spoufalać; a gdy cię zmuszą do mówienia o niej, nie wstydź się, że się wówczas jąkasz. Нека твоята добродетел да е прекалено възвишена за ласкавото звучене на името й и ако трябва да говориш за нея, не се свени да се запъваш при произнасянето й. Пусть твоя добродетель будет слишком высока, чтобы доверить ее имени: и если ты должен говорить о ней, то не стыдись говорить, лепеча. Jąkając się, powiedz wtedy: „To jest moje dobro, które ukochałem; upodobałem je sobie całkowicie, jakim jest, i takim jedynie chcę mieć dobro. И така, говори и сричай: „Това е моя добрина, така я обичам, така ми се нрави напълно, само така разбирам аз доброто. Говори, лепеча: «Это мое добро, каким я люблю его, каким оно всецело мне нравится, и лишь таким я хочу его. Nie pragnę go jako boskiego przykazania, jako ludzkiego przepisu lub potrzeby koniecznej: nie chcę również, aby mi było drogowskazem do zaświatów i obiecanką raju. Не я искам аз като божия повеля, като човешки закон и необходима мярка: не искам да бъде за мене пътепоказател към надземни светове и райски градини. Не потому я хочу его, чтобы было оно божественным законом, и не потому я хочу его, чтобы было оно человеческим установлением и человеческой нуждой: да не служит оно мне указателем на небо или в рай. Ziemską jest cnota, którą kocham; niewiele w niej mądrości, a najmniej rozsądku ogółu. Земна добродетел е тази, която обичам: в нея има малко мъдрост и най-малко от общия разум. Только земную добродетель люблю я: в ней мало мудрости и всего меньше разума всех людей. Lecz ptak ten zbudował gniazdo u mnie, — polubiłem go serdecznie i oto siedzi przy mnie na swych złotych jajach”. Ала тази птичка си сви гнездо у мен — затова я обичам и галя — сега тя мъти у мене своите златни яйца.“ Но эта птица свила у меня гнездо себе, поэтому я люблю и прижимаю ее к сердцу – теперь на золотых яйцах она сидит у меня». Tak jąkaj się i tak tylko chwal swą cnotę. Тъй трябва да сричаш ти и да възхваляваш своята добродетел. Так должен ты лепетать и хвалить свою добродетель. Dawniej miałeś namiętności i zwałeś je złymi. Някога ти имаше страсти и ги назоваваше зли. Некогда были у тебя страсти, и ты называл их злыми. Teraz masz jedynie swe cnoty: wyrosły one z twych namiętności. Ала сега имаш само своите добродетели: те се родиха от страстите ти. А теперь у тебя только твои добродетели: они выросли из твоих страстей. Wytknąłeś cel najwyższy swym namiętnościom: i oto stały się cnotami i uciechą twoją. Ти помоли тези страсти да вземат твоята върховна цел присърце: и ето че те се превърнаха в твои добродетели и радости. Ты положил свою высшую цель в эти страсти: и вот они стали твоей добродетелью и твоей радостью. I choćbyś był z rodu zapalczywych w gniewie, w lubieżności tonących, z wiary się wściekających, pomsty żądnych: Wszystkie twe namiętności stały się twymi cnotami, wszystkie twe diabły — aniołami. И все едно дали ти произхождаше от коляно на сприхавци или на сластолюбци, или на религиозни фанатици, или на отмъстители: накрая всички твои страсти се превърнаха в добродетели и всички твои дяволи — в ангели. И если б ты был из рода вспыльчивых, или из рода сластолюбцев, или изуверов, или людей мстительных: Все-таки в конце концов твои страсти обратились бы в добродетели и все твои демоны – в ангелов. Dawniej dzikie psy miałeś w podziemiach swych, zmieniły się one w ptaki i śpiewaczki miłe. Някога в твоята изба ти имаше диви кучета: но на края те се превърнаха в птици и сладкогласни певици. Некогда были дикие псы в погребах твоих, но в конце концов обратились они в птиц и прелестных певуний. Ze swych trucizn wywarzyłeś sobie balsam; doiłeś swoją krowę, udręczenie, — dziś pijasz słodkie mleko jej wymion. От отровите си ти свари своя балсам; ти издои кравата Тъга и сега пиеш сладкото мляко на нейното виме. Из своих ядов сварил ты себе бальзам свой; ты доил корову – скорбь свою, – теперь ты пьешь сладкое молоко ее вымени. I żadne zło już w tobie nie dojrzeje, chyba to zło, które z walki twych cnót wyrosnąć może. И никакво зло няма да поникне вече от тебе занапред освен злото, което, покълва от борбата на твоите добродетели. И отныне ничего злого не вырастает из тебя, кроме зла, которое вырастает из борьбы твоих добродетелей. Bracie mój, jeśli z szczęśliwych jesteś, to posiadasz jedną tylko cnotę, a nie więcej: przez taki most łatwiej się przechodzi. Братко мой, ако имаш щастие, ти притежаваш само една добродетел, и не повече: така по-лесно ще минеш по моста. Брат мой, если ты счастлив, то у тебя одна добродетель, и не более: тогда легче проходишь ты по мосту. Czcigodny jest ten, co wiele cnót posiada. Ciężki to jednak los. Niejeden szedł na pustynię i zabijał się tam, gdyż umęczyło go — być ciągle bitwą i pobojowiskiem cnót własnych. Голямо отличие е да имаш много добродетели, ала е тежка участ; и не един отиде в пустинята и се уби, защото му дотегна да бъде битка и полесражение на добродетелите. Почтенно иметь много добродетелей, но это тяжелая участь, и многие шли в пустыню и убивали себя, ибо они уставали быть битвой и полем битвы добродетелей. Bracie mój, czyż wojna i bitwa nie jest złem? Братко мой, войната и битката зла напаст ли са? Брат мой, зло ли война и битвы? Jednak konieczne jest to zło, konieczna jest zazdrość, konieczne jest niedowierzanie, konieczna jest potwarz między cnotami. Ала необходимо зло са те, необходими са завистта, недоверието и клеветата между твоите добродетели. Однако это зло необходимо, необходимы и зависть, и недоверие, и клевета между твоими добродетелями. Patrz, jak każda z twych cnót najwyższego pożąda: chce ona całego ducha twego, aby był jej heroldem, chce całej twej siły w gniewie, nienawiści i miłowaniu. Виж как всяка от твоите добродетели жадува за върховното благо: тя иска целия ти дух, иска той да стане неин глашатай, тя иска цялата ти мощ на гняв, омраза и любов. Посмотри, как каждая из твоих добродетелей жаждет высшего: она хочет всего твоего духа, чтобы был он ее глашатаем, она хочет всей твоей силы в гневе, ненависти и любви. Jedna cnota drugiej zazdrości. A zazdrość jest straszną rzeczą. Всяка добродетел изпитва ревност към другата, а страшно нещо е ревността. Ревнива каждая добродетель в отношении другой, а ревность – ужасная вещь. Nawet cnoty ginąć mogą z zawiści. Дори и добродетели могат да загинат от ревност. Даже добродетели могут погибнуть из-за ревности. Kogo płomień zawiści obejmie, ten jako skorpion zwraca w końcu żądło przeciwko sobie samemu. Когото обгърне пламъкът на ревността, той забива накрая подобно на скорпиона, отровното си жило в собствената си плът. Кого окружает пламя ревности, тот обращает наконец, подобно скорпиону, отравленное жало на самого себя. Ach, bracie mój, czyliż nie widziałeś nigdy, jak cnota cnotę spotwarzać i na śmierć zażgać umie? Ах, братко мой: мигар още не си виждал добродетел сама себе си да клевети и да забива кинжала в сърцето си? Ах, брат мой, разве ты никогда еще не видел, как добродетель клевещет на себя и жалит самое себя? Człowiek jest czymś, co powinno być pokonane: dlatego też powinieneś swe cnoty kochać, — gdyż przez nie zaginiesz. Човекът е нещо, което трябва да се превъзмогне и затова ти си длъжен да обичаш добродетелите си — защото те ще те погубят. Человек есть нечто, что должно превзойти; и оттого должен ты любить свои добродетели – ибо от них ты погибнешь. Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O bladym przestępcy За бледоликия престъпник О бледном преступнике Nie chcecie zabijać, sędziowie i ofiarnicy, zanim zwierzę karku nie nagnie? О, вие, съдии и жертвоприносители, не искате ли да убивате, преди животното да е навело глава? Вы не хотите убивать, вы, судьи и жертвоприносители, пока животное не наклонит головы? Patrzcież, blady przestępca pochylił głowę: z oczu jego przemawia wielka wzgarda. Ето бледоликият престъпник наведе глава: от очите му говори великото презрение. Взгляните, бледный преступник склонил голову, из его глаз говорит великое презрение. „Moje «ja» jest czymś, co pokonanym być winno, moje «ja» jest dla mnie wielkim wzgardzeniem człowieka” — tak oto mówią jego oczy. „Моето «Аз» е нещо, което трябва да бъде превъзмогнато: моето «Аз» е за мене великото презрение към човека“ — така говори неговото око. «Мое Я есть нечто, что должно превзойти: мое Я служит для меня великим презрением к человеку» – так говорят глаза его. Iż samego siebie on zasądził, najwznioślejszą to było jego chwilą: nie dopuśćcież, aby wyniosły powracał do swej niskości. Върховния си миг той изживя, когато се самоосъди: не позволявайте извисилият се да се върне отново в низините на битието си! То, что он сам осудил себя, было его высшим мгновением; не допускайте, чтобы тот, кто возвысился, опять опустился в свою пропасть! Nie masz wyzwolenia dla tego, co tak nad samym sobą boleje, prócz śmierci chyba rychłej. Няма друго изкупление за този, който страда от самия себе си, освен бързата смърт. Нет спасения для того, кто так страдает от себя самого, – кроме быстрой смерти. Wasze uśmiercanie, sędziowie, winno być litością, a nie zemstą. Вашата смъртна присъда, о, съдии, трябва да бъде състрадание, а не отмъщение. Ваше убийство, судьи, должно быть жалостью, а не мщением. A gdy zabijacie, baczcież, abyście sami życie usprawiedliwiali. И като осъждате на смърт, гледайте вие самите с този акт да оправдавате живота! И, убивая, блюдите, чтобы сами вы оправдывали жизнь! Bo nie dosyć, gdy się pojednacie z tym, kogo uśmiercacie. Не е достатъчно да се помирявате с този, когото обричате на смърт. Недостаточно примириться с тем, кого вы убиваете. Waszym smutkiem niechaj będzie miłość ku nadczłowiekowi: tym tylko usprawiedliwić zdołacie wasze przy życiu pozostawanie. Нека вашата печал да бъде любов към свръхчовека: така ще намерите оправдание, че продължавате още да живеете! Ваша печаль да будет любовью к сверхчеловеку: так оправдаете вы свою все еще жизнь! „Wróg” winiliście mawiać, lecz nie „złoczyńca”; „chory” winniście powiadać, lecz nie „łotr”; „głupiec” winniście głosić, lecz nie „grzesznik”. „Враг“ трябва да го зовете, а не „злодей“, „болник“ трябва да го наричате, а не „негодяй“, „глупец“ трябва да го зовете, а не „грешник“. «Враг» должны вы говорить, а не «злодей»; «больной» должны вы говорить, а не «негодяй»; «сумасшедший» должны вы говорить, а не «грешник». A ty, czerwony sędzio, gdybyś ty głośno powiedzieć chciał to wszystko, cóżeś w myślach już popełnił, zawołałby każdy: „Precz z tym plugastwem, precz z tym czerwiem jadowitym!” А ти, червени съднико, ако би изрекъл гласно всичко, което си извършил вече в мислите си, всеки би извикал: „Махнете тази мръсна гадина, тази отровна змия!“ И ты, красный судья, если бы ты громко сказал все, что ты совершил уже в мыслях, каждый закричал бы: «Прочь эту скверну и этого ядовитого червя!» Lecz czymś innym jest myśl, czymś innym czyn, a czymś zgoła odmiennym czynu obraz. Ала едно е мисълта, друго нещо е делото, друго ликът на делото. Но одно – мысль, другое – дело, третье – образ дела. Kolisko przyczyn nie toczy się między nimi. Колелото на причинността не се търкаля между тях. Между ними не вращается колесо причинности. Obraz to uczynił bladym tego bladego człeka. Ликът на делото стана причина да побледнеят ланитите на този бледолик човек. Образ сделал этого бледного человека бледным. Dorósł on był do miary swego postępku, gdy go popełniał: lecz jego obrazu nie zniósł, gdy czyn popełniony już został. На един ръст беше той с делото си, когато го извърши; ала след извършването му не понесе неговия образ. На высоте своего дела был он, когда он совершал его; но он не вынес его образа, когда оно совершилось. Odtąd widział siebie zawsze tylko jako jednego postępku sprawcę. Винаги той се виждаше извършител само на едно-единствено дело. Всегда смотрел он на себя как на свершителя одного свершения. Obłędem zwię to: wyjątek przeistoczył on w zasadę. Безумие наричам аз това: изключението се превърна за него в същина. Безумием называю я это: исключение обернулось ему сущностью его. Kreska jarzmi kurę; krecha, którą on przeciągnął ujarzmiła jego biedny rozum: — obłędem po czynie zwę ja to. Чертата сковава кокошката; лудорията, която той извърши, скова бедния му разум — безумие подир постъпката наричам аз това. Черта околдовывает курицу; чертовщина, которой он отдался, околдовывает его бедный разум – безумием после дела называю я это. Słuchajcież, sędziowie! Чуйте, вие, съдници! Слушайте вы, судьи! Jest jeszcze inny obłęd: a ten jest przed czynem. Има и друго безумие: а то е преди делото. Другое безумие существует еще – это безумие перед делом. Och, nie dość głęboko wpełzliście mi w tę duszę. Ах, вие не успяхте да проникнете достатъчно дълбоко в тази душа! Ах, вы вползли недостаточно глубоко в эту душу! Tak oto mówi czerwony sędzia: „Czemuż zamordował ten złoczyńca? Тъй рече червеният съдник: „Да извърши убийство ли искаше този престъпник? Так говорит красный судья: «но ради чего убил этот преступник? Rabować chciał!” Той искаше да краде.“ Он хотел ограбить». Lecz ja powiadam wam: dusza jego chciała krwi, nie rabunku: on tu żył za szczęściem noża! Ала аз ви казвам: душата му жадуваше за кръв, не за грабеж: той жадуваше за щастието на кинжала! Но я говорю вам: душа его хотела крови, а не грабежа – он жаждал счастья ножа! Jego biedny rozum nie pojął tego obłędu i podmówił go. Ала неговият клет разум не проумя това безумие, и го увещаваше. Но его бедный разум не понял этого безумия и убедил его. „I cóż ci z krwi przyjdzie! — szeptał — czyż nie zechcesz co najmniej rabunku przy tym popełnić? „За какво ти е кръв? — говореше той. — Не искаш ли да извършиш поне една кражба? «Что толку в крови! – говорил он. – Не хочешь ли ты по крайней мере совершить при этом грабеж? Zemsty wywrzeć?” Да си отмъстиш?“ Отмстить?» I usłuchał biednego rozumu swego: jako ołów ciężyła na nim ta podmowa i oto zrabował, zamordowawszy. И вслуша се той в думите на бедния си разум: като олово легна неговата реч върху него — и той крадеше, като убиваше. И он послушался своего бедного разума: как свинец, легла на него его речь – и вот, убивая, он ограбил. Nie chciał się wstydzić swego obłędu. Той не искаше да се срамува от безумието си. Он не хотел стыдиться своего безумия. I znów ołów winy cięży na nim, i znowu jego biedny rozum jest tak sztywny, tak drętwy, tak ciężki. А сега пак лежи оловото на вината му върху него и пак неговият беден разум е така мъчноподвижен, така скован, така тъжен. И теперь опять свинец его вины лежит на нем, и опять его бедный разум стал таким затекшим, таким расслабленным, таким тяжелым. Gdybyż głową tylko potrząsnąć zdołał, zwaliłby z siebie to brzemię: lecz któż tą głową potrzęsie? Стига да можеше да разтърси малко главата, това тежко бреме би се търкулнало, но кой ще разтърси тази глава? Если бы только он мог тряхнуть головою, его бремя скатилось бы вниз; но кто тряхнет эту голову? Czymże jest ten człowiek? Що е този човек? Что такое этот человек? Kupą chorób, co przez ducha sięgają w świat: i tam oto łupu swego szukają. Куп от болести, които през духа посягат към света: там искат да уловят плячката си. Куча болезней, через дух проникающих в мир: там ищут они своей добычи. Czymże jest ten człowiek? Що е този човек? Что такое этот человек? Kłębem dzikich węży, które rzadko w spokoju się kupią: i oto rozpełzają się one wszędy i szukają łupu po świecie. Кълбо от диви змии, които рядко остават в покой, когато са заедно — бързо те се разпиляват и всяка една си търси плячка в света. Клубок диких змей, которые редко вместе бывают спокойны, – и вот они расползаются и ищут добычи в мире. Spojrzyjcież na to biedne ciało! Вижте това клето тяло! Взгляните на это бедное тело! Co cierpiało, czego pożądało, to wszystko wyłożyła sobie ta biedna dusza — wyłożyła sobie, jako rozkosz i żądzę za szczęściem noża. Всичко, за което страдаше и копнееше то, тази клета душа си тълкуваше — тя си го тълкуваше като кръвожадна наслада и ламтеж за щастието на кинжала. Что оно выстрадало и чего страстно желало, вот что пыталась объяснить себе эта бедная душа – она объясняла это как радость убийства и алчность к счастью ножа. Kto teraz zachorzeje, tego opada to zło, które teraz jest złem: ból chce przyczyniać tym, co jemu ból sprawia. Който падне сега болен, връхлита го злото, което е засега зло; той иска да причинява зло с това, което е причинило зло на него. Кто теперь становится больным, на того нападает зло, которое теперь считается злом: страдание хочет он причинять тем самым, что ему причиняет страдание. Były jednak inne czasy, inne zło i dobro. Ала имаше други времена и друго зло и добро. Но были другие времена и другое зло и добро. Niegdyś złem było wątpienie i wola samoistności. Някога зло беше съмнението и волята за себесъщност. Некогда были злом сомнение и воля к самому себе. Wówczas stawał się chory kacerzem lub czarownicą: jako kacerz i czarownica cierpiał i pragnął sprawiać cierpienia. Тогава болникът ставаше еретик и магьосник: като еретик и магьосник той страдаше и искаше да накара и другите да страдат. Тогда становился больной еретиком и колдуном: как еретик и колдун, страдал он и хотел заставить страдать других. Lecz to się w uszy wasze mieścić nie chce: waszemu dobru to szkodzi, powiadacie mi. Ала вие затваряте ушите си за това: казвате ми, че покварявало добрите. Но это не вмещается в ваши уши: это вредит вашим добрым, говорите вы мне. Lecz czymże mi wasze „dobro”! Ала какво ме интересуват вашите добри? Но что мне за дело до ваших добрых! Wiele z waszego dobra budzi we mnie wstręt, i zaprawdę nie ich zło. Много неща във вашите добри люде предизвикват погнуса у мене, но наистина не и злината ми. Многое в ваших добрых вызывает во мне отвращение, и поистине не их зло. Chciałem wszak, abyście mieli obłęd, który by was do zaguby dowiódł, jako tego bladego przestępcę! Бих искал да обезумеят и да умрат от лудостта си подобно на този бледолик престъпник! Я хотел бы, чтобы безумие охватило их, от которого они бы погибли, как этот бледный преступник! Zaprawdę chciałem, aby się ten obłęd wasz prawdą zwał lub wiernością, lub też sprawiedliwością: lecz wy macie waszą cnotę, aby długo żyć, w własnym żyć zadowoleniu. Наистина бих искал тяхната лудост да се зове истина или вярност, или правда: ала те имат своята добродетел — дълго да живеят, и то в жалко доволство. Поистине, я хотел бы, чтобы их безумие называлось истиной, или верностью, или справедливостью; но у них есть своя добродетель, чтобы долго жить в жалком довольстве собою. Jam jest poręczą ponad wartkim prądem: chwytaj się mnie, kto pochwycić mnie zdoła. Аз съм парапет край река: да се залови за мене, който може да ме хване! Я – перила моста на стремительном потоке: держись за меня, кто может за меня держаться. Kosturem waszym nie jestem. Ала ваша патерица аз не съм. Но вашим костылем не служу я. Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O czytaniu i pisaniu За четмо и писмо О чтении и письме Ze wszystkiego, co czytam, lubię to tylko, co krwią było pisane. От всичко написано най обичам написаното със собствената кръв. Из всего написанного люблю я только то, что пишется своей кровью. Pisz krwią, a dowiesz się, że krew jest duchem. Пиши с кръв: и ще проумееш, че кръвта е дух. Пиши кровью – и ты узнаешь, что кровь есть дух. Niełatwo cudzą krew zrozumieć: nienawidzę też czytających leniwców. Не е така лесно да разбереш чуждата кръв: аз мразя хората, които си губят времето с четене. Не легко понять чужую кровь: я ненавижу читающих бездельников. Kto zna czytelnika, ten dla niego nic robić nie będzie. Който познава четеца, той не прави вече нищо за четеца. Кто знает читателя, тот ничего не делает для читателя. Jeszcze jedno stulecie czytelników — i duch nawet śmierdzieć zacznie. Само още едно столетие четци — и самият дух ще почне да вонее. Еще одно столетие читателей – и дух сам будет смердеть. Że każdemu wolno nauczyć się czytać i pisać, to psuje z czasem nie tylko pisanie, lecz i myśli. Това, че всекиму е позволено да се учи на четмо, разваля с време не само писането, а и мисленето. То, что каждый имеет право учиться читать, портит надолго не только писание, но и мысль. Niegdyś duch był bogiem, potem przedzierzgnął się w człowieka, dziś staje się motłochem. Някога духът беше бог, после стана човек, а сега става направо сган. Некогда дух был Богом, потом стал человеком, а ныне становится он даже чернью. Kto krwią i w przypowieściach pisze, nie chce, by go czytano, żąda, by się go na pamięć uczono. Който пише с кръв и притчи, той иска не да го четат, а да го научат наизуст. Кто пишет кровью и притчами, тот хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть. W górach najbliższą drogą jest droga od wierzchołka do wierzchołka: lecz na to trzeba mieć długie nogi. Най-късият път в планината е от връх до връх, но за него трябва да имаш дълги крака. В горах кратчайший путь – с вершины на вершину; но для этого надо иметь длинные ноги. Przypowieści niechaj tu będą wierzchołkami, a ci, do których się mówi, wielcy i rośli. Притчите трябва да бъдат върхове, а тези, на които се говори — снажни левенти и исполини. Притчи должны быть вершинами: и те, к кому говорят они, – большими и рослыми. Powietrze rzadkie i czyste, niebezpieczeństwo bliskie i duch pełen radosnej złośliwości: to godzi się dobrze jedno z drugim. Рядък и чист въздух, близка опасност и дух, изпълнен с радостна злост: това се съчетава чудесно. Воздух разреженный и чистый, опасность близкая и дух, полный радостной злобы, – все это хорошо идет одно к другому. Chcę mieć psotne duchy wokół siebie, gdyż odważny jestem. Около мене искам да се навъртат таласъми, защото съм смел. Я хочу, чтобы вокруг меня были кобольды, ибо мужествен я. Odwaga, co upiory wystrasza, sama psotne duchy sobie stwarza, — odwaga śmiać się chce. Смелост, която подплашва призраците, сама си създава таласъми — смелостта иска да се смее. Мужество гонит призраки, само создает себе кобольдов – мужество хочет смеяться. Ja z wami razem już nic nie odczuwam: ta chmura, którą widzę pod sobą, ta czarność i ciężkość, z której się śmieję, — to wasza chmura brzemienna burzą. Аз не чувствувам вече като вас: облакът, който виждам под мене, този чемерен и оловен облак, над който се смея, тъкмо той е вашият буревестник. Я не чувствую больше вместе с вами: эта туча, что я вижу под собой, эта чернота и тяжесть, над которыми я смеюсь, – такова ваша грозовая туча. Wy spoglądacie w górę, gdy chcecie podniesienia. Вие гледате на възбог, когато се стремите към извисяване. Вы смотрите вверх, когда вы стремитесь подняться. Ja patrzę na dół, bom jest wyniesiony. А аз гледам надолу, защото съм се извисил вече. А я смотрю вниз, ибо я поднялся. Któż jest między wami, co zarazem i śmiać się potrafi i wzniesionym się czuć? Кой от вас може едновременно да се смее и да витае във висините? Кто из вас может одновременно смеяться и быть высоко? Kto szczytów najwyższych dosięgnie, ten śmieje się z wszelkich tragikomedii i tragicznych powag. Който се изкачи на най-високите планини, том се смее на всички трагични случки и трагични зрелища. Кто поднимается на высочайшие горы, тот смеется над всякой трагедией сцены и жизни. Mężnymi, niedbającymi o nic, drwiącymi i gwałtownymi — takimi chce nas mieć mądrość: ona jest kobietą i pokochać zdoła tylko wojownika. Смели, безгрижни, присмехулни, брутални — така ни иска мъдростта: тя е жена и обича винаги само война. Беззаботными, насмешливыми, сильными – такими хочет нас мудрость: она – женщина и любит всегда только воина. Mówicie mi: „życie jest ciężkiem jarzmem”. Вие ми казвате: „Животът е тежко бреме.“ Вы говорите мне: «жизнь тяжело нести». Lecz na cóż byście mieli rankiem swą dumę, a wieczorem swą uległość? Ала защо ви е предобед вашата гордост и вечер — вашето покорство? Но к чему была бы вам ваша гордость поутру и ваша покорность вечером? Życie jest ciężkim jarzmem: ale nie bądźcież mi tacy tkliwi. Животът е тежко бреме: ала не се правете на толкова нежни! Жизнь тяжело нести; но не притворяйтесь же такими нежными! Jesteśmy wszyscy zdatnymi jucznymi osłami i oślicami. Всички ние поголовно сме хрисими товарни магарета и магарици. Мы все прекрасные вьючные ослы и ослицы. Cóż mamy wspólnego z pąkiem róży, który drży pod kilkoma kroplami rosy, gdy te nań padną? Какво общо имаме ние с трендафиловата пъпка, която трепти, защото тегне върху нея капчица роса? Что у нас общего с розовой почкой, которая дрожит, ибо капля росы лежит у нее на теле? Prawdą jest: kochamy życie nie dlatego, żeśmy do życia, lecz żeśmy do kochania przywykli. Вярно е: ние обичаме живота не защото сме привикнали към живота, а към любовта. Правда, мы любим жизнь, но не потому, что к жизни, а потому, что к любви мы привыкли. Nieco obłąkania jest zawsze w miłości, lecz i w obłąkaniu jest zawsze nieco rozsądku. Всякога има малко безумие в любовта. Ала винаги има и малко разум в безумието. В любви всегда есть немного безумия. Но и в безумии всегда есть немного разума. I mnie, com przychylny życiu, wydaje się, że motylki, bańki mydlane oraz ludzie podobnego gatunku najwięcej wiedzą o szczęściu. Дори и на мене, който съм настроен добре към живота, ми се струва, че пеперуди и сапунени мехури и всички други от подобен род между людете най-добре разбират що е щастие. И даже мне, расположенному к жизни, кажется, что мотыльки и мыльные пузыри и те, кто похож на них среди людей, больше всех знают о счастье. Widok tych lekkich, głupiutkich, łagodnych a ruchliwych duszyczek, bujających w powietrzu — doprowadza Zaratustrę aż do łez i do pieśni. Да гледа как пърхат тези леки, глуповати, изящни, подвижни душички — това изтръгва сълзи от Заратустра и го съблазнява за песни. Зреть, как порхают они, эти легкие вздорные ломкие бойкие душеньки – вот что пьянит Заратустру до песен и слез. Wierzyłbym tylko w boga, który by tańczyć potrafił. Аз бих повярвал само в един бог, който би умеел да танцува. Я бы поверил только в такого Бога, который умел бы танцевать. Gdym szatana swego ujrzał, był on poważny, ponury i głęboki: był to duch ciężkości, — przezeń wszystko ginie. И когато видях своя дявол, намерих, че той е строг, придирчив, задълбочен, тържествен: той беше духът на притеглянето — благодарение на него падат всички тела. И когда я увидел своего демона, я нашел его серьезным, веским, глубоким и торжественным: это был дух тяжести, благодаря ему все вещи падают на землю. Nie gniewem, lecz śmiechem się zabija. Не с гняв, а със смях се убива. Убивают не гневом, а смехом. Naprzód, zabijmyż ducha ciężkości! Хайде, нека да убием духа на притеглянето! Вставайте, помогите нам убить дух тяжести! Nauczyłem się chodzić: odtąd biegam. Аз се научих да ходя: оттогава си позволявам да вървя. Я научился ходить; с тех пор я позволяю себе бегать. Nauczyłem się latać: odtąd nie potrzebuję popchnięcia, by z miejsca ruszyć. Аз се научих да хвърча: оттогава не чакам да ме блъснат, за да се отместя. Я научился летать; с тех пор я не жду толчка, чтобы сдвинуться с места. Teraz lekki jestem, teraz bujam, teraz widzę siebie przed sobą, teraz tańczy bóg jakiś we mnie. Сега аз съм безтегловен, сега хвърча, сега виждам себе си под себе си, сега танцува един бог чрез мене. Теперь я легок, теперь я летаю, теперь я вижу себя под собой, теперь Бог танцует во мне. Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O drzewie na wzgórzu За дървото на планината О дереве на горе Dostrzegło oko Zaratustry, że jeden młodzieniec unika go. Окото на Заратустра бе съгледало един момък, който отбягваше срещата с него. Заратустра заметил, что один юноша избегает его. Gdy któregoś wieczora szedł samotny po wzgórzach okalających miasto zwane „pstrą krową”, spostrzegł wśród tej wędrówki owego młodzieńca; siedział on wsparty o drzewo i znużonym wzrokiem spoglądał w dolinę. И когато една вечер той бродеше самин из планините околовръст града, наречен „Пъстра крава“, ето че съзря този юноша, както седеше опрян на дънера на едно дърво, насочил морен взор в долината. И вот однажды вечером, когда шел он один по горам, окружавшим город, названный «Пестрая корова», он встретил этого юношу сидевшим на земле, у дерева, и смотревшим усталым взором в долину. Zaratustra chwycił oburącz pień drzewny, o który wspierał się młodzieniec, i rzekł w te słowa: — Choćbym wysiłkiem rąk obu wstrząsnąć zapragnął tym drzewem, nie zdołam przecie tego uczynić. Заратустра хвана дървото, до което седеше младежът, и рече тъй: — Ако поискам да разклатя това дърво с ръцете си, не бих могъл да сторя това. Заратустра дотронулся до дерева, у которого сидел юноша, и говорил так: «Если б я захотел потрясти это дерево своими руками, я бы не смог этого сделать. Lecz wiatr, którego nie dostrzegamy, dręczy je i przegina, jako zechce. Ала вятърът, който не виждаме, го мъчи и огъва накъдето си иска. Но ветер, невидимый нами, терзает и гнет его, куда он хочет. Najnielitościwiej dręczą nas i poginają niewidzialne dłonie. Ние биваме най-зле огъвани и измъчвани от невидими ръце. Невидимые руки еще больше гнут и терзают нас». I oto zerwał się młodzieniec spłoszony i rzekł: — Słyszę Zaratustrę, właśnie o nim myślałem. Тогава момъкът се изправи смаян и рече: — Аз чувам Заратустра, а току-що мислех за него. Тогда юноша встал в смущении и сказал: «Я слышу Заратустру, я только что думал о нем». Zaratustra odparł: — I czemuż cię to przeraża? Заратустра отвърна: — Защо се плашиш тогава? Заратустра отвечал: «Чего же ты пугаешься? — Jednak człowieka dola jest jako tego drzewa. Та и с човека е така, както с дървото. С человеком происходит то же, что и с деревом. Im bardziej garnie się ku górze i ku jasności, tym gwałtowniej zapuszczają się jego korzenie w ziemię, w dół, w ciemnię w głąb, — w zło! Колкото по-високо се стреми той във висината и светлината, толкова по-здраво се вкоренява в земята, забива корените си дълбоко, в тъмните й недра — в злото. Чем больше стремится он вверх, к свету, тем глубже впиваются корни его в землю, вниз, в мрак и глубину, – ко злу». — Tak jest, w zło! — wykrzyknął młodzieniec. — Да, в злото — възкликна младежът. «Да, ко злу! – воскликнул юноша. – — Jakimże to cudem odkryłeś mą duszę? — Как е възможно да четеш в душата ми? Как же возможно, что ты открыл мою душу?» Zaratustra uśmiechnął się i odparł: — Niejednej duszy nigdy się nie odkrywa, chyba że się ją wprzódy wymyśli. Заратустра се засмя и рече: — Някои души човек нивга не е в състояние да разкрие, освен ако предварително не ги изнамери. Заратустра засмеялся и сказал: «Есть души, которых никогда не откроют, разве что сперва выдумают их». — Tak jest, w zło! — wykrzyknął młodzieniec po raz wtóry. — Да, в злото — възкликна младежът отново. «Да, ко злу! – воскликнул юноша еще раз. — Prawdę rzekłeś, Zaratustro. — Ти изрече истината, Заратустра. Ты сказал истину, Заратустра. Nie dowierzam ja sobie od czasu, gdy się ku wyżynom garnę i nikt mi już nie dowierza, — czemuż to się dzieje? Аз самият вече не си вярвам, откакто се стремя във висината, и никой не ми вярва вече — как стана това? Я не верю больше в себя самого, с тех пор как стремлюсь я вверх, и никто уже не верит в меня, – но как же случилось это? Przeobrażam się zbyt szybko: moje dziś obala me wczoraj. Аз се променям прекалено бързо: моето днес опровергава моето вчера. Я меняюсь слишком быстро: мое сегодня опровергает мое вчера. Przeskakuję często stopnie, wspinając się wzwyż; — tego mi żaden stopień nie wybacza. Често аз прескачам стъпалата, когато се качвам — това не ми прощава никое стъпало. Я часто перепрыгиваю ступени, когда поднимаюсь, – этого не прощает мне ни одна ступень. Gdy na wyżynie jestem, samego siebie tylko znajduję. Стигна ли горе, намирам себе си винаги сам. Когда я наверху, я нахожу себя всегда одиноким. Nikt do mnie nie przemawia, mróz samotności dreszczem mnie przejmuje. I czegóż ja chcę na wyniosłościach? Никой не говори с мене, мразът на самотата ме кара да тръпна: що диря аз тук във висината? Никто не говорит со мною, холод одиночества заставляет меня дрожать. Чего же хочу я на высоте? Moja wzgarda i tęsknota ma wzrastają równomiernie; im wyżej się wspinam, tym bardziej gardzę tym, kto się wspina. Моето презрение расте едновременно с моя копнеж колкото по-високо се качвам, толкова повече презирам тогова, който се качва. Мое презрение и моя тоска растут одновременно; чем выше поднимаюсь я, тем больше презираю я того, кто поднимается. I czegóż on chce na wyniosłościach? Що дири той във висината? Чего же хочет он на высоте? Jakże ja się wstydzę wspinania i potykania mego! Колко се срамувам от моето изкачване и препъване! Как стыжусь я своего восхождения и спотыкания! Jakże szydzę z mego gwałtownego zasapania! Как се подигравам на задъханото си пъхтене! Как потешаюсь я над своим порывистым дыханием! Jakże nienawidzę polotnych! Колко мразя аз тоя, що хвърчи! Как ненавижу я летающего! O, jakżem umęczony na wyżynie! Колко съм уморен във висината! Как устал я на высоте!» Tu zamilkł młodzieniec. Тук младежът замълча. Тут юноша умолк. A Zaratustra, spoglądając na drzewo, przy którym stali, rzekł tymi słowy: — To drzewo stoi samotnie na wzgórzu, wyrosło ono wysoko ponad głowami ludzi i zwierząt. А Заратустра разглеждаше дървото, до което стояха, и рече тъй: — Самотно стърчи това дърво тук, в планината: израснало е високо над човеците и зверовете. А Заратустра посмотрел на дерево, у которого они стояли, и говорил так: «Это дерево стоит одиноко здесь, на горе, оно выросло высоко над человеком и животным. A gdyby mówić zapragnęło, nie miałoby wokół nikogo, kto by je zrozumiał: tak wysoko wyrosło. И ако поискаше да говори, няма да се намери никой, който да би могъл да го разбере: толкова високо е израсло то. И если бы оно захотело говорить, не нашлось бы никого, кто бы мог понять его: так высоко выросло оно. I oto wyczekuje i wyczekuje, — na cóż ono czekać może? И сега чака ли чака — що ли чака то? Теперь ждет оно и ждет, – чего же ждет оно? Chmur siedliska zamieszkało zbyt blisko: snadź pierwszego oczekuje ono gromu. То живее прекалено близо до чертога на облаците: може би чака първата мълния? Оно находится слишком близко к облакам: оно ждет, вероятно, первой молнии?» Gdy Zaratustra te słowa wyrzekł, zawołał młodzieniec w gwałtownym wybuchu: — O tak, Zaratustro, prawdęś ty mi rzekł! Като свърши Заратустра, младежът възкликна силно развълнуван: — Да, Заратустра, ти говориш истината. Когда Заратустра сказал это, юноша воскликнул в сильном волнении: «Да, Заратустра, ты говоришь истину. Zaniku swego pożądałem, gdym ku wyżynom chęcią zmierzał, a tyś jest piorunem, którego wyczekiwałem! Към своята гибел се стремях аз, когато исках да постигна висината, а ти си мълнията, която очаквах. Своей гибели желал я, стремясь в высоту, и ты та молния, которой я ждал! Spojrzyj, czymże ja jestem od czasu, gdyś się ty zjawił? Виж само какво станах, след като ти се появи сред нас. Взгляни, что я такое, с тех пор как ты явился к нам? Zawiść ku tobie zniweczyła mnie! Завистта към тебе ме съсипа! Зависть к тебе разрушила меня!» Tak oto powiedział młodzieniec i zapłakał gorzko. — Така каза младежът и зарида горчиво. – Так говорил юноша и горько плакал. Zaratustra jednak objął go ramieniem i uwiódł ze sobą. Ала Заратустра сложи ръка на раменете му и го поведе със себе си. А Заратустра обнял его и увел с собою. Czas jakiś szli tak społem, wreszcie Zaratustra rozpoczął w te słowa: — Serce mi tym rozdzierasz. И след като повървяха малко, Заратустра рече: — Къса ми се сърцето. И когда они вместе прошли немного, Заратустра начал так говорить; – Разрывается сердце мое. Wymowniej niźli twe słowa wypowiedziały mi twe oczy całe twe niebezpieczeństwo. По-добре от думите ти разкрива твоят поглед цялата ти опасност. Больше, чем твои слова, твой взор говорит мне об опасности, которой ты подвергаешься. Nie jesteś jeszcze wolny, ty szukasz dopiero wolności. Още не си ти свободен, все още ти търсиш свобода. Ты еще не свободен, ты ищешь еще свободы. Bezsennie czuwającym i nadczułym w nieustannej jawie uczyniło cię to poszukiwanie. Търсенето гони съня от очите ти и те държи свръхбуден. Бодрствующим сделало тебя твое искание и лишило тебя сна. Ku wolnej garniesz się wyżynie, gwiazd łaknie twa dusza. Да полетиш в свободната висина искаш ти, за звезди жадува твоята душа. В свободную высь стремишься ты, звезд жаждет твоя душа. Lecz i twe złe skłonności łakną również swobody. Ала и твоите лоши нагони жадуват за свобода. Но твои дурные инстинкты также жаждут свободы. Twe dzikie psy rwą się na swobodę; ujadają po twych piwnicach w ochocie szalonej, widząc jako twój duch burzy wszystkie więzienia. Твоите диви кучета искат да излязат на свобода, те лаят от сладостно предчувствие в дълбокото подземие, когато духът ти се мъчи да разчупи ключалките на всички тъмници. Твои дикие псы хотят на свободу; они лают от радости в своем погребе, пока твой дух стремится отворить все темницы. Jeszcześ mi jest więźniem, co o wolności marzy: och, przebiegłą staje się dusza u tych więźni, lecz zarazem wykrętną i nikczemną. Все още ти си за мене затворник, който се мъчи да измисли как да се добере до свобода: ах, изобретателна е на такива затворници душата, но коварна и лоша! По-моему, ты еще заключенный в тюрьме, мечтающий о свободе; ах, мудрой становится душа у таких заключенных, но также лукавой и дурной. Oczyścić winien się jeszcze wyzwolony duchem. Освободеният духом трябва още да се очисти. Очиститься должен еще освободившийся дух. Wiele z więzienia i zatęchlizny pozostało w nim jeszcze: oko jego czystym stać się winno. У него все още има много тъмница и мухъл: кристално чисто трябва да стане и окото му. В нем еще много от тюрьмы и от затхлости: чистым должен еще стать его взор. O tak, znam ja niebezpieczeństwo twoje. Да, аз познавам твоята опасност. Да, я знаю твою опасность. Lecz na miłość moją i nadzieję mą zaklinam cię, bracie: nie odrzucaj precz miłości i nadziei twej! Ала заклевам те в своята обич и надежда: не захвърляй обичта и надеждата си! Но моей любовью и надеждой заклинаю я тебя: не бросай своей любви и надежды! Szlachetnym czujesz się jeszcze, szlachetnym czują cię jeszcze i ci nawet, co głuchą niechęć i złe spojrzenia ślą za tobą. Все още ти се чувствуваш благороден, благороден те чувствуват и другите, които те мразят и те стрелкат със зли погледи. Ты еще чувствуешь себя благородным, и благородным чувствуют тебя также и другие, кто не любит тебя и посылает вослед тебе злые взгляды. Wiedz, iż wszystkim stoi szlachetny na zawadzie. Знай, че благородният човек е пречка на пътя за всички. Знай, что у всех поперек дороги стоит благородный. Nawet i dobrym stoi szlachetny na zawadzie: a jeśli go nawet dobrym zowią, to pragną go tym właśnie z drogi usunąć. Също и за добрите благородният е пречка на пътя: дори и когато го назовават добър, с това те искат само да го отстранят от пътя си. Даже для добрых стоит благородный поперек дороги; и даже когда они называют его добрым, этим хотят они устранить его с дороги. Rzecz nową pragnie tworzyć szlachetny i nową cnotę. Нещо ново иска да създаде благородният и нова добродетел. Новое хочет создать благородный, новую добродетель. Starego pragnie dobry i aby stare zachowane było. Старото иска добрият човек и да се съхрани старото. Старого хочет добрый и чтобы старое сохранилось. Lecz nie to jest niebezpieczeństwem szlachetnego, iż się dobrym uczyni, lecz że się stanie zuchwalcą, szydercą i burzycielem. Но опасност за благородния човек представлява не това, че той ще стане добър, а че ще стане нагъл, присмехулник и унищожител. Но не в том опасность для благородного, что он станет добрым, а в том, что он станет наглым, будет насмешником и разрушителем. Och, znałem ja szlachetnych, co stracili swą najwyższą nadzieję. О, аз познавах благородни люде, те изгубиха своята най-възвишена надежда. Ax, я знал благородных, потерявших свою высшую надежду. I oto spotwarzać poczęli wszystkie nadzieje. И от този миг те заклеймяваха всяка възвишена надежда. И теперь клеветали они на все высшие надежды. I oto żyją czelnie w krótkich rozkoszach, i poza granicę dnia jednego nieomal że nie wyrzucają już swych zamierzeń. И оттогава те живееха нагло в краткотрайни удоволствия и техните цели не надхвърляха нуждите на деня. Теперь жили они, наглые, среди мимолетных удовольствий, и едва ли цели их простирались дальше дня. „I duch jest rozpustą” — wygłosili. „Духът е също сладострастие“ — твърдяха те. «Дух – тоже сладострастие» – так говорили они. I wonczas połamali skrzydła duchowi swemu: i oto pełza wszędy i plugawi wszystko dogryzaniem. Тогава се пречупиха крилете на духа им: сега той пълзи наоколо и замърсява с огризките си. Тогда разбились крылья у духа их: теперь ползает он всюду и грязнит все, что гложет. Niegdyś marzyli, żeby zostać bohaterami: lubieżniki są to dzisiaj. Някога те бленуваха да станат герои: сластолюбци са те сега. Некогда мечтали они стать героями – теперь они сластолюбцы. Bohater jest dla nich grozą i utrapieniem. Героят им вдъхва само печал и ужас. Печаль и страх для них герой. Lecz na miłość i nadzieję moją zaklinam cię, bracie: nie wyrzucaj bohatera z twej duszy! Ала в името на обичта и надеждата си аз те заклевам: не захвърляй героя в душата си! Но моей любовью и надеждой заклинаю я тебя: не отметай героя в своей душе! Dzierżyj święcie twą najwyższą nadzieję! Пази свято твоята най-възвишена надежда! Храни свято свою высшую надежду!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O kaznodziejach śmierci За проповедниците на смъртта О проповедниках смерти Bywają kaznodzieje śmierci: a ziemia jest przepełniona takimi, których by należało nawoływać do odwrotu od życia. Има проповедници на смъртта: и земята е пълна от такива, на които трябва да се проповядва отвръщане от живота. Есть проповедники смерти; и земля полна теми, кому нужно проповедовать отвращение к жизни. Pełna jest ziemia zbytecznych, zepsute jest powietrze od tych nader licznych. Пълна е земята с лишни люде, покварен е животът от тяхната многомодност. Земля полна лишними, жизнь испорчена чрезмерным множеством людей. Niechże ich „żywotem wiecznym” z życia tego precz wywabią. Защо не можеше с обещания за „вечен живот“ да ги примамят от този живот! О, если б можно было «вечной жизнью» сманить их из этой жизни! „Żółci”: tako zwą kaznodziejów śmierci, lubo też „czarni”. „Жълти“ — тъй зоват проповедниците на смъртта, или „черни“. «Желтые» или «черные» – так называют проповедников смерти. Ja zaś pokażę wam ich w innych jeszcze barwach. Ала аз ще ви ги покажа и в други багри. Но я хочу показать их вам еще и в других красках. Okrutnicy to są, co drapieżne zwierzę w sobie kryją i żadnego już nie mają wyboru prócz chuci i samoudręczenia. Ето ги страшните, които носят в себе си хищното животно и нямат никакъв избор освен долни страсти или себеразкъсване. Вот они ужасные, что носят в себе хищного зверя и не имеют другого выбора, кроме как вожделение или самоумерщвление. Lecz nawet ich chuci są tylko rozszarpywaniem się za żywa. А и техните страсти са също себеразкъсване. Но и вожделение их – тоже самоумерщвление. Oni jeszcze ludźmi nawet się nie stali, okrutnicy ci: niechże nawołują do odwrotu od życia i niech się sami precz wynoszą. Те дори не са станали още напълно човеци, тези страшни проповедници: нека си проповядват отвръщане от живота и дано самите те да се отправят час по-скоро за вечния живот! Они еще не стали людьми, эти ужасные; пусть же проповедуют они отвращение к жизни и сами уходят! To są suchotnicy na duszy: ledwie zrodzeni i już umierać poczynający i roztęsknieni ku naukom znużenia i samozaparcia. Ето ги душевно охтичавите: едва са се родили и започват вече да линеят и умират бавно, изпълнени с копнеж по учения за умора и отричане от живота. Вот – чахоточные душою: едва родились они, как уже начинают умирать и жаждут учений усталости и отречения. Pragnęliby nie żyć, zaś my mamy przytakiwać tej ich woli! Те бяха желали да са мъртви и ние би трябвало да одобрим тяхната воля за смърт! Они охотно желали бы быть мертвыми, и мы должны одобрить их волю! Miejmy się na baczności i nie budźmy tych trupów, nie uszkadzajmy tych żywych trumien. Нека се пазим да не пробудим тези мъртъвци и да не накърним тези живи ковчези! Будем же остерегаться, чтобы не воскресить этих мертвых и не повредить эти живые гробы! Napotyka ich schorzały, starzec lub trup, wnet rzeką: życie jest pokonane. Срещне ли ги болник или старец, или труп, в същия миг те казват: „Животът е опроверган!“ Повстречается ли им больной, или старик, или труп, и тотчас говорят они: «жизнь опровергнута!» Lecz to oni jedynie są pokonani oraz te ich oczy, co tylko jedno oblicze bytu widzieć są w stanie. Ала само те са опровергани — и тяхното око, което вижда само единия лик на битието. Но только они опровергнуты и их глаза, видящие только одно лицо в существовании. Otuleni w grubą osmętnicę udręki, chciwi tych drobnych wydarzeń, które śmierć wiodą: tako oczekują, zacisnąwszy zęby. Обвити в дълбока меланхолия и жадни за дребните случайности, които носят смърт: тъй чакат те и стискат зъби от нетърпение. Погруженные в глубокое уныние и алчные до маленьких случайностей, приносящих смерть, – так ждут они, стиснув зубы. Lub też chwytają się błahostek i szydzą przy tym ze swego dzieciństwa: zawieszają się na kruchej słomce swego życia i drwią, iż oto na słomce tylko wiszą. Или пък протягат ръце към бонбони и сами се надсмиват при това над детинщината си; те висят на тънката сламка на своя живот и се подиграват, че все още висят на една сламка. Или же: они хватаются за сласти и смеются при этом своему ребячеству; они висят на жизни, как на соломинке, и смеются, что они еще висят на соломинке. Ich mądrość brzmi: „Głupiec, kto żyje, lecz tak bardzo jesteśmy bezmyślni, że przy życiu trwamy! Тяхната мъдрост гласи: „Глупец е този, който продължава да живее, но дотолкова и ние сме такива глупци. Их мудрость гласит: «Глупец тот, кто остается жить, и мы настолько же глупы. I to jest właśnie największym nierozsądkiem życia!” Тъкмо това е най-глупавото в живота!“ Это и есть самое глупое в жизни!» „Życie jest tylko cierpieniem” — mówią inni i nie kłamią przy tym: baczcież więc, abyście sami żyć przestali. „Животът е само страдание“ — казват други и не лъжат: та погрижете се да престанете да живеете! «Жизнь есть только страдание» – так говорят другие и не лгут; так постарайтесь же, чтобы перестать вам существовать! Baczcież, aby ustało to życie, które jest tylko cierpieniem. Та погрижете се да секне животът, който е само страдание! Так постарайтесь же, чтобы кончилась жизнь, которая есть только страдание! Tako więc niech brzmi cnoty waszej nauka: „powinieneś samego siebie zabić! И нека така да гласи учението на вашата добродетел: „Длъжен си сам да туриш край на живота си. И да гласит правило вашей добродетели: «ты должен убить самого себя! Powinieneś samego siebie z życia wykraść!” Длъжен си сам да се измъкнеш скришом от него!“ Ты должен сам себя украсть у себя!» „Rozpusta jest grzechem”, — powiadają jedni z tych kaznodziejów śmierci — „usuńmy się przeto i nie płódźmy dzieci!” „“Сладострастието е грях" — твърдят Едните, които проповядват смърт. — Да се отделим встрани и да не създаваме деца!" «Сладострастие есть грех – так говорят проповедующие смерть, – дайте нам идти стороною и не рожать детей!» „Rodzenie jest mozolne, — mówią inni — i po cóż jeszcze rodzić? „Да раждаш е трудно — казват Другите, — защо още да се ражда? «Трудно рожать, – говорят другие, – к чему еще рожать? Rodzi się wszak tylko nieszczęśliwych!” Раждаме само нещастници!“ Рождаются лишь несчастные!» I ci są kaznodziejami śmierci. Също и те са проповедници на смъртта. И они также проповедники смерти. „Litość jest potrzebą niezbędną — wołają inni. „“Състрадание трябва" — така говорят Третите. «Нам нужна жалость, – так говорят третьи. – — Bierzcie, co posiadam! — Вземете, що имам. Возьмите, что есть у меня! Bierzcie nawet i to, czym jestem. Вземете ме какъвто съм! Возьмите меня самого! Tym mniej wiązać mnie będzie życie!” Толкова по-малко ще ме обвързва животът!" Тем меньше я буду связан с жизнью!» Gdyby ci ludzie z głębi ducha swego litościwi byli, obmierziliby raczej życie swym bliźnim. Ако бяха поначало състрадателни, те биха отровили живота на ближните си. Если б они были совсем сострадательные, они отбили бы у своих ближних охоту к жизни. Złym być — oto jak by im nakazywała ich prawa dobroć. Да бъдат зли — това би било тяхната истинска добрина. Быть злым – было бы их истинной добротою. Oni jednak pragną usunąć się od życia: cóż ich to obchodzi, że swymi łańcuchy i dary wiążą innych tym mocniej. Ала те искат да се освободят от живота — какво ги е грижа, че със своите вериги и подаръци още по-здраво обвързват другите? Но они хотят освободиться от жизни; что им за дело, что они еще крепче связывают других своими цепями и даяниями! Lecz i wy, dla których życie jest wściekłą pracą i niepokojem: czyście wy nie umęczeni życiem? А и вие, чийто живот е адски труд и вечна мъка, мигар вие не сте крайно уморени от живота! И даже вы, для которых жизнь есть суровый труд и беспокойство, – разве вы не очень утомлены жизнью? Czyście wy nie dojrzeli do kaznodziejstwa o śmierci? Мигар не сте вече достатъчно зрели за проповедта на смъртта? Разве вы еще не созрели для проповеди смерти? Wy, coście umiłowali pracę gwałtowną oraz wszystko, co prędkie, nowe, obce, — samych siebie wy znieść nie możecie, wasza pilność jest klątwą i chęcią zapomnienia o samym sobie. Вие всички, които обичате непосилния труд, бързината, новостта, непознатото — вие не можете да се понасяте, вашето усърдие е бягство и воля да забравите сами себе си. Все вы, для которых дорог суровый труд и все быстрое, новое, неизвестное, – вы чувствуете себя дурно; ваша деятельность есть бегство и желание забыть самих себя. Gdybyście życiu więcej ufali, nie oddawalibyście się na pastwę chwili. Ако вярвахте малко повече в живота, по-малко бихте се отдавали на мига. Если бы вы больше верили в жизнь, вы бы меньше отдавались мгновению. Nie macie jednak dosyć treści w sobie, aby móc czekać, — nie dość nawet, by móc próżnować! Ала за чакане вие нямате достатъчно устойчивост в себе си — дори не и за леност. Но чтобы ждать, в вас нет достаточно содержания, – и даже чтобы лениться! Zewsząd rozlegają się głosy tych, co o śmierci każą: a ziemia jest pełna takich, którym o śmierci kazać należy. Навред ехти гласът на тези, които проповядват смъртта, а земята е пълна с такива, на които трябва да се проповядва смърт. Всюду раздается голос тех, кто проповедует смерть; и земля полна теми, кому нужно проповедовать смерть. Lub „o życiu wiecznym”: co mi na jedno wynosi, — obyż tylko czym prędzej precz się wynieśli! Или „вечен живот“: за мене е все едно — стига те бързо да се отправят нататък. Или «вечную жизнь» – мне все равно, – если только они не замедлят отправиться туда! Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O wojnie i o ludzie wojennym За война и воинско племе О войне и воинах Przez naszych najlepszych wrogów oszczędzani być nie pragniemy, zarówno jak i przez tych, których umiłowaliśmy z głębi duszy. Не желаем да ни щадят нашите най-добри врагов, нито тези, които обичаме от дъното на душата си. Мы не хотим пощады от наших лучших врагов, а также от тех, кого мы любим до глубины души. Zezwólcież mi zatem prawdę wam rzec! Затова оставете ме да ви кажа истината! Позвольте же мне сказать вам правду! Bracia moi w wojnie! Братя мои по бран! Братья мои по войне! Umiłowałem was z głębi duszy, byłem i jestem waszym człowiekiem. Аз ви обичам отдън душа и бях войник като вас. Я люблю вас до глубины души; теперь и прежде я был вашим равным. Jestem też i najlepszym wrogiem waszym. Ала аз съм и вашият най-добър враг. И я также ваш лучший враг. Zezwólcież mi zatem prawdę wam rzec! Затова оставете ме да ви кажа истината! Позвольте же мне сказать вам правду! Nieobca mi nienawiść i zazdrość serca waszego. Аз зная омразата и завистта на сърцето ви. Я знаю о ненависти и зависти вашего сердца. Nie jesteście mi dość wielcy, aby nienawiści i zazdrości nie znać. Не сте достатъчно велики, за да не познавате омраза и завист. Вы недостаточно велики, чтобы не знать ненависти и зависти. Bądźcież mi więc dosyć wielcy, aby się ich nie wstydzić! Затова пък бъдете достатъчно велики, за да не се срамувате заради тях! Так будьте же настолько велики, чтобы не стыдиться себя самих! A jeśli nie możecie być świętymi poznania, bądźcież mi przynajmniej jego wojownikami. И ако не можете да бъдете светци на познанието, то бъдете поне негови воини! И если вы не можете быть подвижниками познания, то будьте по крайней мере его ратниками. Towarzysze to są i poprzednicy owej świętości. Те са спътници и вестители на такава святост. Они спутники и предвестники этого подвижничества. Wielu żołnierzy widzę: obyż to byli wojownicy! Виждам много войници: ала бих желал да видя много воини! Я вижу множество солдат: как хотел бы я видеть много воинов! „Jedno-form” nazywa się wszak ich strój, obyż to nie był jedno-kształt, który pod nim ukrywają! „Униформа“ наричат това, що носят: дано да не е униформа това, що крият под нея! «Мундиром» называется то, что они носят; да не будет мундиром то, что скрывают они под ним! Winniście mi być z tych, których oko ustawicznie wroga wypatruje — waszego wroga. Според мене трябва да бъдете такива, чието око търси винаги враг — своя враг. Будьте такими, чей взор всегда ищет врага – своего врага. A w niejednym z was rodzi się nienawiść z pierwszego wejrzenia. А у някои от вас още при пръв поглед се поражда омраза. И у некоторых из вас сквозит ненависть с первого взгляда. Waszego wroga szukać powinniście, waszą wieść wojnę o wasze myśli! Врага си вие трябва да дирите, да водите своя война, война и за вашите мисли! Своего врага ищите вы, свою войну ведите вы, войну за свои мысли! A gdy myśl wasza polegnie, winna wasza rzetelność jeszcze tryumf tego święcić! И ако вашата мисъл бъде сразена, честността ви трябва с победни възгласи да отпразнува и това. И если ваша мысль не устоит, все-таки ваша честность должна и над этим праздновать победу! Winniście miłować pokój jako środek nowej wojny. Вие трябва да обичате мира като средство за нови войни. Любите мир как средство к новым войнам. Zaś pokój krótki bardziej, niźli długi. А краткия мир повече от дълготрайния. И притом короткий мир – больше, чем долгий. Was nie wzywam ja do pracy, lecz do walki. Съветвам ви не за работа, а за борба. Я призываю вас не к работе, а к борьбе. Was nie nawołuję do pokoju, lecz do zwycięstwa. Съветвам ви не за мир, а за победа. Я призываю вас не к миру, а к победе. Waszą pracą niech będzie walka, waszym pokojem zwycięstwo! Вашата работа нека бъде борба, вашият мир да бъде победа! Да будет труд ваш борьбой и мир ваш победою! Można milczeć i siedzieć cicho tylko wówczas, gdy się ma łuk i strzały przy sobie: w przeciwnym razie gawędzi się tylko i swarzy. Човек може само да мълчи и да кротува, когато има стрела и лък: иначе бъбри и предизвиква ежби. Можно молчать и сидеть смирно, только когда есть стрелы и лук; иначе болтают и бранятся. Wasz pokój niech będzie zwycięstwem. Вашият мир нека бъде победа! Да будет ваш мир победою! Powiadacie, iż słuszna sprawa uświęca nawet wojnę? Вие твърдите, че добрата кауза осветявала дори войната. Вы говорите, что благая цель освящает даже войну? Ja wam mówię: dobra wojna uświęca każdą sprawę. Аз ви казвам: добрата война е тази, която осветява добра кауза. Я же говорю вам, что благо войны освящает всякую цель. Wojna i męstwo uczyniły więcej wielkich rzeczy, niźli miłość bliźniego. Войната и смелостта са извършили повече велики дела, отколкото любовта към ближния. Война и мужество совершили больше великих дел, чем любовь к ближнему. Nie wasza litość, lecz waleczność wasza ratowała dotychczas w potrzebie będących. Не вашето състрадание, а храбростта е спасявала досега злощастниците. Не ваша жалость, а ваша храбрость спасала доселе несчастных. Cóż jest dobrem? — pytacie. „Що е добро?“ — питате вие. Что хорошо? спрашиваете вы. Walecznym być. Да си храбър е добро. Хорошо быть храбрым. Niech młode dziewczęta gaworzą sobie: „dobre to jest to, co jest ładne i wzruszające zarazem”. Нека малките момиченца да си твърдят: „Добро е това, което е хубаво и едновременно затрогващо.“ Предоставьте маленьким девочкам говорить: «быть добрым – вот что мило и в то же время трогательно». Nazywają was ludźmi bez serca: lecz wasze serce jest prawdziwe, a ja kocham wstydliwość waszej serdeczności. Назовават ви безсърдечни: ала вашето сърце е неподправено и аз обичам свяна на вашата сърдечност. Вас называют бессердечными – но ваше сердце неподдельно, и я люблю стыдливость вашей сердечности. Wy wstydzicie się waszego przypływu, jako inni wstydzą się swego odpływu. Вие се свените от своя прилив, другите се свенят от своя отлив. Вы стыдитесь прилива ваших чувств, а другие стыдятся их отлива. Szpetni jesteście? Грозни ли сте? Вы безобразны? Niechże i tak będzie, bracia moi! Е, добре, братя мои! Ну, что ж, братья мои! Weźmijcież na się wyniosłość, ów płaszcz szpetności! Обвийте се с възвишеност, с наметката на грозотата! Окутайте себя возвышенным, этой мантией безобразного! A gdy się dusza wasza wielką stanie, uczyni się i zuchwałą, a w waszej wyniosłości jest złośliwość. А когато душата ви се възгордее, тя става дръзка, във вашата възвишеност има злост. И когда ваша душа становится большой, она становится высокомерной; и в вашей возвышенности есть злоба. Znam ja was. Много добре ви познавам аз! Я знаю вас. W złośliwości napotykają się zuchwały i mdły. В злостта се срещат дръзновеният с мекушавия. В злобе встречается высокомерный со слабым. Lecz nie rozumieją się oni. Ала те не намират общ език. Но они не понимают друг друга. Znam ja was przecie. Много добре ви познавам аз! Я знаю вас. Wam wolno mieć tylko wrogów, których nienawidzieć należy, przenigdy takich, którymi gardzić trzeba. Би трябвало да имате врагове, които заслужават омраза, а не презрение. Враги у вас должны быть только такие, которых бы вы ненавидели, а не такие, чтобы их презирать. Winniście być dumni z wroga: wówczas stają się wroga waszego powodzenia i waszym powodzeniem. Трябва да се гордеете с врага си: тогава сполуките на врага ви ще бъдат и ваши сполуки. Надо, чтобы вы гордились своим врагом: тогда успехи вашего врага будут и вашими успехами. Bunt — to dostojeństwo w niewolniku. Бунтът — това е привилегия на роба. Восстание – это доблесть раба. Waszym dostojeństwem niech będzie posłuszeństwo! Вашата привилегия нека бъде покорство! Вашей доблестью да будет повиновение! Wasze rozkazywanie nawet niech będzie posłuszeństwem. Самата ви заповед да бъде покорство! Само приказание ваше да будет повиновением! Dobremu wojownikowi brzmi milej „musisz”, niźli „chcę”. На един добър воин повелята „длъжен си“ звучи по-приятно от „аз искам“. Для хорошего воина «ты должен» звучит приятнее, чем «я хочу». I wszystko, co wam jest drogie, winniście sobie wprzódy pozwolić nakazać. И всичко, що ви е мило, трябва да вършите по заповед, а не свободно. И все, что вы любите, вы должны сперва приказать себе. Wasze umiłowanie życia, niech będzie miłością waszej najwyższej nadziei: a najwyższą nadzieją waszą niech będzie najwyższa myśl życia! Любовта ви към живота нека бъде любов към вашата върховна надежда, а вашата върховна надежда да бъде върховната мисъл на живота! Ваша любовь к жизни да будет любовью к вашей высшей надежде – а этой высшей надеждой пусть будет высшая мысль о жизни! Zaś najwyższą myśl waszą winniście mnie pozwolić sobie rozkazać, — a brzmi ona: człowiek jest czymś, co pokonanym być winno. Ала върховната мисъл на живота сте длъжни да приемете като заповед от мене — и тя гласи: човекът е нещо, което трябва да бъде превъзмогнато. Но ваша высшая мысль должна быть вам приказана мною – и она гласит: человек есть нечто, что должно превзойти. Żyjcież tedy waszym życiem posłuszeństwa i wojny! И така, живейте вашия живот на покорство и на бран. Итак, живите своей жизнью повиновения и войны! I cóż z długiego żywota! Каква полза от дълъг живот? Что пользы в долгой жизни! Jakiż wojak pragnie, by go oszczędzano! Кой воин търси пощада? Какой воин хочет, чтобы щадили его! Ja was nie oszczędzam, ja was z głębi duszy miłuję, bracia moi w wojnie! Аз не ви щадя, аз ви обичам от дъното на душата си, мои братя по бран! Я не щажу вас, я люблю вас всем сердцем, братья по войне!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O nowym bożku За новия идол О новом кумире Istnieją jeszcze gdzieś narody i stada, wszakże nie u nas, bracia moi: tu istnieją państwa. Нейде си все още има народи и стада, но не по нашите места, братя мои: тук има държави. Кое-где существуют еще народы и стада, но не у нас, братья мои; у нас есть государства. Państwo? Държава? Государство? Cóż to jest? Що е това? Что это такое? Baczność! Uszy mi roztwórzcie, abym wam słowo me rzekł o śmierci ludów. Е, добре! Сега разтворете добре ушите си, за да чуете речта ми за смъртта на народите. Итак, слушайте меня, ибо теперь я скажу вам свое слово о смерти народов. Państwem zwie się najzimniejszy ze wszystkich zimnych potworów. Държава се зове най-студеното от всички студени чудовища. Государством называется самое холодное из всех холодных чудовищ. Zimny kłam głosi ono, i ta oto łeż pełznie z jego ust: „Ja, państwo, jestem narodem”. А и студено лъже то. И от устата му пълзи тази лъжа: „Аз, държавата, представлявам народа.“ Холодно лжет оно; и эта ложь ползет из уст его: «Я, государство, есмь народ». Łeż to! Лъжа е туй! Это – ложь! Twórcy to byli, co stworzyli narody i zawiesili ponad nimi wiarę i miłość: i tak oto życiu służyli. Творци бяха тези, които създадоха народите и издигнаха над тях повелите на една вяра в една любов: така служеха те на живота. Созидателями были те, кто создали народы и дали им веру и любовь; так служили они жизни. Niszczyciele to są, co sidła na wielu nastawili i przezwali je państwem: miecz zawiesili oni ponad nimi wraz z tysiącem żądz. Рушители са тези, които поставят клопки за мнозина и ги зоват държава: те издигат меч и сто желания над тях. Разрушители – это те, кто ставит ловушки для многих и называет их государством: они навесили им меч и навязали им сотни желаний. Gdzie jeszcze istnieje naród, tam nie pojmuje on państwa i nienawidzi go, jako złego spojrzenia i grzechu w obyczajach i prawach. Където все още съществува народ, той не разбира държавата и я мрази като зъл поглед и грях спрямо нрави и правдини. Где еще существует народ, не понимает он государства и ненавидит его, как дурной глаз и нарушение обычаев и прав. Ten ci znak daję ja wam: każdy naród mówi swoim językiem dobra i zła: nie rozumie sąsiad mowy tej. Ето какъв знак ви давам: всеки народ говори свой език на добро и зло: съседът не разбира този език. Это знамение даю я вам: каждый народ говорит на своем языке о добре и зле – этого языка не понимает сосед. Własną mowę wynalazł sobie naród każdy w prawach i obyczajach. Свой собствен говор е изнамерил той в нрави и правдини. Свой язык обрел он себе в обычаях и правах. Państwo wszakże łże we wszystkich językach dobra i zła; cokolwiek rzeknie, skłamie — a cokolwiek posiada, skradzionym to jest. А държавата лъже на всички езици за добро и зло — а и каквото и да говори, лъже — и всичко, каквото има, откраднала го е тя от вас. Но государство лжет на всех языках о добре и зле: и что оно говорит, оно лжет – и что есть у него, оно украло. Wszystko w nim jest fałszem; kradzionymi zęby kąsa, ukąśliwe. Всичко е лъжа в нея: с откраднати зъби захапва тя, Хищната. Все в нем поддельно: крадеными зубами кусает оно, зубастое. Fałszywe są nawet trzewia jego. Измама е дори утробата й. Поддельна даже утроба его. Pomieszanie języków dobra i zła: ten ci znak daję wam, jako znak państwa. Езикосмешение на добро и зло: този знак ви давам като белег на държавата. Смешение языков в добре и зле: это знамение даю я вам как знамение государства. Zaprawdę, wolę śmierci znamionuje znak ten! Истина ви казвам, воля за смърт означава този белег! Поистине, волю к смерти означает это знамение! Zaprawdę, kaznodziei śmierci nawołuje on! Истина ви казвам, кой кима благосклонно на проповедниците на смъртта. Поистине, оно подмигивает проповедникам смерти! Aż nazbyt wielu rodzi się: dla tych zbytecznych wynaleziono państwo! Раждат се безброй много хора: за лишните изнамериха държавата! Рождается слишком много людей: для лишних изобретено государство! Spojrzyjcież mi, jak ono ich przynęca tych nader licznych! Вижте само как ги примамва тя към себе си, тези безброй много хора! Смотрите, как оно их привлекает к себе, это многое множество! Jak ono ich chłonie, żuje i przeżuwa! Как само ги налапва и дъвче, и предъвква! Как оно их душит, жует и пережевывает! „Nie masz na ziemi nic większego nade mnie: jam palec Boga rządzący” — tako ryczy potwór ten. „На земята няма нищо по-велико от мене: аз съм организиращият пръст божи“ — тъй рикае чудовището. «На земле нет ничего больше меня: я упорядочивающий перст Божий» – так рычит чудовище. I nie tylko wszystko, co długouche i krótkowzrocze, pada przed nim na kolana. И не само дългоухите и късогледите коленичат пред него! И не только длинноухие и близорукие опускаются на колени! Och, nawet i w was, wy dusze wielkie, syczy ono ponure swe kłamstwa! Ах, дори и на вас, о, велики души, нашепва то своите мрачни лъжи! Ах, даже вам, великие души, нашептывает оно свою мрачную ложь! Och, odgaduje ono serca bogate, co rade się roztrwaniają! Ах, то налучква богатите сърца, които щедро се раздават! Ах, оно угадывает богатые сердца, охотно себя расточающие! Tak więc i was odgadł, pogromcy starego boga! Да, също и вас налучква то, победители на стария Бог! Да, даже вас угадывает оно, вы, победители старого Бога! Znużyliście się w walce i oto znużenie wasze służy nowemu bożkowi! Изморихте се вие в борбата и сега само още вашата умора служи на новия идол. Вы устали в борьбе, и теперь ваша усталость служит новому кумиру! Bohaterów i czcigodnych rad by wokół siebie poustawiał ów nowy bożek! Герои и честни люде би желал да събере около себе си новият идол! Героев и честных людей хотел бы он уставить вокруг себя, новый кумир! Chętnie wygrzewa się on w słonecznym świetle dobrych sumień, — potwór ten zimny! С наслада се къпе той в слънчевия блясък на чистите съвести — този студен урод. Оно любит греться в солнечном сиянии чистой совести, – холодное чудовище! Wszystko gotów wam dać ów bożek nowy, skoro tylko jego uwielbiać zechcecie: za tę cenę kupuje on sobie blask cnoty waszej i wejrzenie waszych oczu dumnych. Всичко е готов да ви даде той, стига да го обожавате, новият идол: и така той си купува сиянието на вашите добродетели и погледа на вашите горди очи. Все готов дать вам, если вы поклонитесь ему, новый кумир: так покупает он себе блеск вашей добродетели и взор ваших гордых очей. Wami to przynęcić on pragnie tych nader licznych! За стръв ще ви използва той — да лови многолюдието. Приманить хочет он вас, вы, многое множество! Szatański to pomysł wynaleziono tu: konia śmierci, brzęczącego w przepychu boskich czci! Да, пъклен фокус е изнамерен, кон на смъртта, обкичен с божествени почести като с огърлици от звънчета и пъстри мъниста. И вот изобретена была адская штука, конь смерти, бряцающий сбруей божеских почестей! O, śmierć dla wielu wynaleziono tu, śmierć co się sama jako życie sławi: zaprawdę, serdeczna to wysługa wszystkim kaznodziejom śmierci! Да, за мнозина бе изнамерена смърт, която се себеслави като живот: наистина услуга по сърце за всички проповедници на смъртта! Да, изобретена была смерть для многих, но она прославляет самое себя как жизнь: поистине, сердечная услуга всем проповедникам смерти! Państwem zwę ja to, gdzie wszyscy trucizny piją, dobrzy i źli: państwem, gdzie wszyscy siebie zatracają, dobrzy i źli: państwem, gdzie powolne samobójstwo wszystkich — „życiem” się zwie. — Държава аз наричам това, където всички пият отрова — и добрите, и лошите; държава, където всички губят себе си — и добрите, и лошите; държава, където бавното самоубийство на всички носи името „живот“. Государством зову я, где все вместе пьют яд, хорошие и дурные; государством, где все теряют самих себя, хорошие и дурные; государством, где медленное самоубийство всех – называется – «жизнь». Patrzcież mi na tych zbytecznych! Я вижте тези лишни люде! Посмотрите же на этих лишних людей! Kradną sobie wszystkie dzieła wynalazców, wszystkie skarby mędrców: wykształceniem zwą tę kradzież swą — a wszystko staje się w nich chorobą i dolegliwością! Те си присвояват творенията на изобретателите и съкровищата на мъдреците: „образование“ зоват те своята кражба — и всичко се превръща за тях в болест и напаст! Они крадут произведения изобретателей и сокровища мудрецов: культурой называют они свою кражу – и все обращается у них в болезнь и беду! Patrzcież mi na tych zbytecznych! Я вижте тези лишни люде! Посмотрите же на этих лишних людей! Chorzy są oni zawsze: rzygają żółcią i zwą to gazetą. Непрестанно те са болни, блюват жлъч и наричат това „вестник“. Они всегда больны, они выблевывают свою желчь и называют это газетой. Pożerają się wzajemnie, a strawić się nawet nie zdołają. Поглъщат се взаимно, а дори не могат да се смелят. Они проглатывают друг друга и никогда не могут переварить себя. Patrzcież mi na tych zbytecznych! Я вижте тези лишни люде! Посмотрите же на этих лишних людей! Zdobywają bogactwa i stają się dzięki nim biedniejsi. Трупат богатства, а стават все по-бедни с тях. Богатства приобретают они и делаются от этого беднее. Potęgi chcą i przede wszystkim oskarda tej potęgi, wiele złota, — ci bezsilni! Власт искат те, ала по-напред им е нужен лостът на властта — много пари — тези бездарници! Власти хотят они, и прежде всего рычага власти, много денег, – эти немощные! Patrzcie jak się pną, zwinne te małpy! Вижте ги само как се катерят — тези пъргави маймуни. Посмотрите, как лезут они, эти проворные обезьяны! Pną się poprzez siebie nawzajem i strącają się wzajemnie w błota i głębie. Те се катерят една през друга и така взаимно се събират в тинята и пропастта. Они лезут друг на друга и потому срываются в грязь и в пропасть. Do tronu pchają się oni wszyscy: omam to ich; — jakoby szczęście na tronie zasiadało! Към престола се стремят те всички: това е тяхното безумие — сякаш щастието седи на престола! Все они хотят достичь трона: безумие их в том – будто счастье восседало бы на троне! Nieraz błoto spoczywa na tronie, — a nierzadko i tron na błocie. Често седи тиня на престола, а често и престолът — на тиня. Часто грязь восседает на троне – а часто и трон на грязи. Opętańcy to są, zwinne to małpy, i gorączką przepaleni. Безумни са те всички за мене: и катерещите се маймуни, и свръхгорещите. По-моему, все они безумцы, карабкающиеся обезьяны и находящиеся в бреду. Cuchnie mi ich bożek, ów bożek zimny, cuchną mi oni społem, ci bałwochwalcy. Вонее ми техният идол — студен удар; разнасят воня те всички, тези идолопоклонци! По-моему, дурным запахом несет от их кумира, холодного чудовища; по-моему, дурным запахом несет от всех этих служителей кумира. Bracia moi, chcecież się udusić w wyziewach ich paszczy i żądz! Братя мои, мигар искате да се задушите в изпаренията на зловонията, дъхащи от техните уста и алчните им страсти? Братья мои, разве хотите вы задохнуться в чаду их пастей и вожделений! Raczej okna wyłamcie i wyskoczcie na wolność. По-добре разбийте прозорците и изскочете на открито! Скорее разбейте окна и прыгайте вон! Unikajcież tej złej woni! Избягайте от зловонията! Избегайте же дурного запаха! Uchodźcież od tego bałwochwalstwa zbytecznych! Избягайте от идолопоклонството на лишните люде! Сторонитесь идолопоклонства лишних людей! Unikajcież tej złej woni! Избягайте от зловонията! Избегайте же дурного запаха! Uchodźcież od oparu tych ofiar ludzkich! Избягайте от изпаренията на тези човешки жертви! Сторонитесь дыма этих человеческих жертв! Otworem stoi jeszcze ziemia dla dusz wielkich. Земята има все още свободно място за велики души. Свободною стоит для великих душ и теперь еще земля. Dla samotnych i samowtórnych jest jeszcze wiele niezamieszkałych siedlisk, wokół których wieje woń cichych mórz. Все още са незаети много места за самотници и човешки двойки; около тях се носи лъхът на тихи морета. Свободных много еще мест для одиноких и для тех, кто одиночествует вдвоем, где веет благоухание тихих морей. Otworem stoi jeszcze dla dusz wielkich życie wolne. Още е свободен за велики души свободният живот. Еще свободной стоит для великих душ свободная жизнь. Zaprawdę, kto mało posiada, tym mniej będzie posiadany: błogosławione niech będzie małe ubóstwo! Наистина който притежава малко, толкова по-малко ще го притежават: хвала на малката бедност! Поистине, кто обладает малым, тот будет тем меньше обладаем: хвала малой бедности! Gdzie państwo się kończy, tam dopiero zaczyna się człowiek, który nie jest zbyteczny: tam się poczyna pieśń niezbędnego, jednokrotną i niezastąpioną nutą. Едва там, дето свършва държавата, започва човекът, който не е излишен: там едва прозвучава химнът на необходимия човек, неповторимата и незаменима песен. Там, где кончается государство, и начинается человек, не являющийся лишним: там начинается песнь необходимых, мелодия, единожды существующая и невозвратная. Gdzie państwo ustaje, — spojrzyjcież mi, bracia moi! Там, дето свършва държавата, тъкмо там се вгледайте, братя мои! Туда, где кончается государство, – туда смотрите, братья мои! Czyż nie dostrzegacie tam tęczy i mostów nadczłowieka? Не ги ли виждате — дъгата и мостовете към свръхчовека? Разве вы не видите радугу и мосты, ведущие к сверхчеловеку?  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O muchach na rynku За мухите на тържището О базарных мухах Uciekaj, przyjacielu, do samotni twej. Бягай, друже мой, в своето усамотение! Беги, мой друг, в свое уединение! Widzę, żeś ogłuszony hałasem wielkich ludzi i żądłem małych. Виждам те зашеметен от гълчавата на великите мъже и целия надупчен от бодлите на малките. Я вижу, ты оглушен шумом великих людей и исколот жалами маленьких. Godnie umieją milczeć wraz z tobą las i skała. Достойно знаят да мълчат заедно с тебе гора и скала. С достоинством умеют лес и скалы хранить молчание вместе с тобою. Upodobnij się znów drzewu, które ukochałeś, drzewu gałęzistemu: ciche i zasłuchane zawisło oto nad morzem. Стани пак като дървото, което ти обичаш — разветвило широко клони, притихнало и заслушано, то виси над морето. Опять уподобься твоему любимому дереву с раскинутыми ветвями: тихо, прислушиваясь, склонилось оно над морем. Gdzie samotność się kończy, tam się zaczyna targ, a gdzie się targi poczynają, tam się wszczyna hałas wielkich aktorów i rojne bzykanie much jadowitych. Дето усамотението свършва, там започва тържището, а дето почва тържището, там започва и гълчавата на велики актьори и бръмченето на отровни мухи. Где кончается уединение, там начинается базар; и где начинается базар, начинается и шум великих комедиантов, и жужжанье ядовитых мух. Niczym są na świecie najlepsze nawet rzeczy bez tego, który je na widownię wywiedzie: wielkimi ludźmi zwie lud tych wystawców. В света най-добрите неща все още не струват нищо, ако не се намери някой, който тепърва да ги представи: велики мъже зове народът такива представители. В мире самые лучшие вещи ничего еще не стоят, если никто не представляет их; великими людьми называет народ этих представителей. Mało pojmuje lud wszystko, co wielkie, to jest: twórcze. Слаба представа има народът за великото, сиреч за творческото. Плохо понимает народ великое, т. е. творящее. Ma on jednak zmysł ku wszelkim wystawcom i aktorom rzeczy wielkich. Ала той има усет за всички представители и актьори на великите неща. Но любит он всех представителей и актеров великого. Wokół odkrywców nowych wartości obraca się świat ten: — obraca się niewidocznie. Около откривателите на нови ценности се върти светът: невидимо се върти той. Вокруг изобретателей новых ценностей вращается мир – незримо вращается он. Jednakże wokół aktorów krąży lud i sława: takie są „koleje świata tego”. Ала около актьорите се върти народът и славата: такъв е „ходът на света“. Но вокруг комедиантов вращается народ и слава – таков порядок мира. Nie brak aktorowi ducha, lecz mało posiada on sumienia swego ducha. Актьорът има дух, но малко съвест на духа. У комедианта есть дух, но мало совести духа. Wierzy zawsze w to, czym najsilniejszą wiarę wzbudzić zdoła, — wiarę w siebie! Винаги вярва в това, с което подтиква другите да вярват най-силно — да вярват в себе си! Всегда верит он в то, чем он заставляет верить сильнее всего, – верить в себя самого! Jutro mieć będzie nową wiarę, a pojutrze nowszą. Утре той има нова вяра, а вдругиден — една още по-нова. Завтра у него новая вера, а послезавтра – еще более новая. Szybkie ma on zmysły, podobnie jak i tłum, i zmienna jest jego pogoda. Бързо мени мнението си той подобно на народа и капризите на времето. Чувства его быстры, как народ, и настроения переменчивы. Obalić — znaczy dlań dowieść. „Събарям“ значи за него „доказвам“. Опрокинуть – называется у него: доказать. Rozwścieczyć — znaczy przekonać. „Подлудявам“ значи за него „убеждавам“. Сделать сумасшедшим – называется у него: убедить. Zaś krew jest dlań wśród wszystkich dowodów najlepszym. А кръвта според него е най-доброто от всички основания. А кровь для него лучшее из всех оснований. Prawdę, co wślizguje się tylko w subtelne uszy, zwie kłamstwem lub nicością. Истина, която се промъква само в изтънчени уши, той зове лъжа и вятър и мъгла. Истину, проскальзывающую только в тонкие уши, называет он ложью и ничем. Zaprawdę, wierzy on tylko w tych bogów, co wielkie hałasy na świecie czynią! Наистина той вярва само в богове, които вдигат голяма врява в света. Поистине, он верит только в таких богов, которые производят в мире много шума! Roi się rynek od uroczystych szarlatanów, a lud chełpi się wielkimi ludźmi swymi: oni są dlań panami godziny. Пълно с тържествени палячовци е тържището — а народът се слави със своите велики мъже! За него те са господарите на мига! Базар полон праздничными скоморохами – и народ хвалится своими великими людьми! Для него они – господа минуты. Lecz godzina nagli ich, naglą przeto i ciebie. I ciebie nagabują o twe „tak” lub „nie”. Ала мигът напира: и те напират също и искат от тебе едно безусловно „Да“ или „Не“. Но минута настойчиво торопит их: оттого и они торопят тебя. И от тебя хотят они услышать Да или Нет. Biada, jeśli zechcesz między „za” i „przeciw” wcisnąć swój stołek. Тежко ти, ако поискаш да лавираш и сложиш стола си между „за“ и „против“. Горе, ты хочешь сесть между двух стульев? Bądźże, prawdy miłośniku, bez zawiści dla tych bezwzględnych i naglących! Ти, любителю на истината, не изпитвай ревност спрямо тези безусловни и напиращи блюстители. Не завидуй этим безусловным, настойчиво торопящим, ты, любитель истины! Nigdy jeszcze nie wieszała się prawda na ramieniu bezwzględnego. Никога истината не се е окачвала на ръката на един безусловен блюстител. Никогда еще истина не повисала на руке безусловного. Uchodź od tych nagłych w twe schronisko bezpieczne: tylko na rynkach grożą ci napaści o „tak” lub „nie”. Заради тези дебнещи блюстители върни се в твоето сигурно убежище: само на тържището те поставят безусловното „Да“ или „Не“. От этих стремительных удались в безопасность: лишь на базаре нападают с вопросом: да или нет? Powolne jest dożycie wszystkich głębokich studzien: długo czekać one muszą, aby wiedziały, co w głębie ich padło. Бавно протича преживяването на всички дълбоки кладенци: дълго трябва да чакат, докато разберат що е попаднало в тяхната глъб. Медленно течет жизнь всех глубоких родников: долго должны они ждать, прежде чем узнают, что упало в их глубину. Z dala od rynku i sławy dzieje się wszystko, co wielkie: z dala od rynku i sławy mieszkają z dawien dawna odkrywcy nowych wartości. Встрани от тържището и славата се стреми всичко велико; встрани от пазарището и славата са живели открай време всички откриватели на нови ценности. В сторону от базара и славы уходит все великое: в стороне от базара и славы жили издавна изобретатели новых ценностей. Uciekaj, przyjacielu, do samotni twej: widzę, żeć pokąsały jadowite muchy. Бягай, друже мой, в своето усамотение. Аз те виждам целия изхапан от отровни мухи. Беги, мой друг, в свое уединение: я вижу тебя искусанным ядовитыми мухами. Umykaj tam, gdzie wieje ostre i tęgie powietrze! Бягай там, където вее суров, здравословен въздух. Беги туда, где веет суровый, свежий воздух! Uciekaj do samotni! Бягай в своето усамотение! Беги в свое уединение! Żyłeś zbyt blisko małych i mizernych. Ти живя прекалено близо до нищите духом и убогите. Ты жил слишком близко к маленьким, жалким людям. Uciekaj od ich zemsty niewidocznej! Бягай от тяхната невидима мъст. Беги от их невидимого мщения! Przeciw tobie są oni zemstą tylko. За тебе те не са нищо друго освен мъст. В отношении тебя они только мщение. I nie podnoś na nich ramienia! Не вдигай вече ръка срещу тях! Не поднимай руки против них! Niezliczone są ich mrowia, zaś nie twoim jest udziałem być oganką na muchy. Безчет са те, а твоят жребий не е да бъдеш бръскалка за мухи. Они – бесчисленны, и не твое назначение быть махалкой от мух. Niezliczeni są mali i mizerni; zaś nie jedną dumną budowę zniszczyły krople deszczowe i chwasty czepne. Безчет са тези нищожни и убоги люде; а за гибелта не на една монументална сграда са били понякога достатъчни само капки дъжд и плевели. Бесчисленны эти маленькие, жалкие люди; и не одному уже гордому зданию дождевые капли и плевелы послужили к гибели. Głazem nie jesteś, a jednak jużeś mi wydrążon od licznych kropel. Ти не си камък, ала си станал вече шуплив от многото капки дъжд. Ты не камень, но ты стал уже впалым от множества капель. Połamiesz mi się i pokruszysz od tych kropel licznych. Ще се раздробиш и пръснеш на късове от многото дъждовни капки. Ты будешь еще изломан и растрескаешься от множества капель. Widzę, żeć umęczyły muchy jadowite, setki krwawych zadzierek na tobie widzę; a duma twa oburzać się nawet nie chce. Изнурен те виждам от отровните мухи, на стотина места виждам по тебе кървави драскотини; ала твоята гордост дори не се гневи. Усталым вижу я тебя от ядовитых мух, исцарапанным в кровь вижу я тебя в сотнях мест; и твоя гордость не хочет даже возмущаться. Krwi z ciebie pragną w całej niewinności, krwi pożądają ich bezkrwiste dusze, kłują tedy w całej niewinności. Кръв искат да пият от тебе те най-невинно; кръв жаждат техните безкръвни души — и затова забиват най-невинно зурлите си в теб. Крови твоей хотели бы они при всей невинности, крови жаждут их бескровные души – и потому они кусают со всей невинностью. Lecz ty, głęboki, cierpisz zbyt głęboko od drobnych nawet ran; i jeszcześ się uleczyć nie zdołał, a już taki sam robak jadowity prześlizgnął się po twej dłoni. Ала ти, дълбокият, ти страдаш прекалено дълбоко дори от дребни рани: и преди още да си оздравял от тях, пропълзява по ръката ти също такъв отровен червей. Но ты глубокий, ты страдаешь слишком глубоко даже от малых ран; и прежде чем ты излечивался, такой же ядовитый червь уже полз по твоей руке. Zbyt dumny mi jesteś, by zabijać tych złakomionych. Прегорд си ти за мене, за да убиеш тези лакомии. Ты кажешься мне слишком гордым, чтобы убивать этих лакомок. Strzeż się jednak, abyć się nie stało przeznaczeniem fatalnym dźwiganie wszystkich tych krzywd jadowitych! Ала пази се да не би да се превърне в твоя съдба да носиш цялата им отровна неправда! Но берегись, чтобы не стало твоим назначением выносить их ядовитое насилие! Bączą wokół ciebie chwalbą ustawiczną: natręctwo jest ich pochwałą. Те бръмчат около тебе и с възхвалата си за тебе: натрапливост е тяхната възхвала. Они жужжат вокруг тебя со своей похвалой: навязчивость – их похвала. Chcą oni tylko bliskości krwi twej i skóry twojej. Те търсят близостта на твоята кожа и твоята кръв. Они хотят близости твоей кожи и твоей крови. Schlebiają tobie jako Bogu lub szatanowi, skwierczą przed tobą jako przed Bogiem lub szatanem. Те те ласкаят като някой бог или дявол; те хленчат пред тебе като пред някой бог или дявол. Они льстят тебе, как богу или дьяволу; они визжат перед тобою, как перед богом или дьяволом. Nie dbaj! Какво от това? Ну что ж! Pochlebce to są i skoleńce, i nic ponadto. Та те са ласкатели и хленчльовци и нищо повече. Они – льстецы и визгуны, и ничего более. Jako mili i ujmujący zabiegać będą przed tobą. Ale to było zawsze mądrością trwożliwych. Често те са и любезни към тебе, ала любезността им е била винаги хитрост на страхливците. Также бывают они часто любезны с тобою. Но это всегда было хитростью трусливых. O, tchórze bywają mądrzy! Да, страхливците са хитри! Да, трусы хитры! Wiele rozmyślają o tobie w swych ciasnych duszach — wątpliwym jesteś dla nich zawsze. Те размишляват много над тебе със своите тесногръди души — винаги си им изглеждал съмнителен. Они много думают о тебе своей узкой душою – подозрительным кажешься ты им всегда! Wszystko, co bardzo rozważane bywa, staje się wreszcie wątpliwe. Всичко, над което дълго се размишлява, става съмнително. Все, о чем много думают, становится подозрительным. Pokarzą cię za wszystkie twe cnoty. Те те наказват за всички твои добродетели. Они наказывают тебя за все твои добродетели. Przebaczą ci z całej duszy tylko twe — zbłądzenia. Прощават ти изцяло само твоите прегрешения. Они вполне прощают тебе только – твои ошибки. Ponieważ jesteś łagodny i sprawiedliwego ducha, mówisz przeto: „niewinni są oni w drobnym istnieniu swym”. Тъй като си милозлив и с усет за справедливост, ти казваш: „Те са невинни в своето дребно съществувание.“ Потому что ты кроток и справедлив, ты говоришь: «Невиновны они в своем маленьком существовании». Lecz ich ciasna dusza myśli: „Winą jest każde wielkie życie”. А тяхната тесногръда душа мисли: „Вина е всяко велико съществувание.“ Но их узкая душа думает: «Виновно всякое великое существование». Nawet wówczas, gdy jesteś dla nich łagodny, czują się wzgardzonymi przez ciebie i zwracają ci twe dobrodziejstwa z ukrytym złodziejstwem. Дори когато си милозлив към тях, те имат чувството, че ги презираш: и те ти се отплащат за благодеянието ти с подмолни злодеяния. Даже когда ты снисходителен к ним, они все-таки чувствуют, что ты презираешь их; и они возвращают тебе твое благодеяние скрытыми злодеяниями. Twa bezsłowna duma wzbudza w nich zawsze niesmak; tryumfują, gdy twą skromność stać będzie wreszcie na próżność. Безмълвната ти гордост не е по техния вкус: те ликуват, щом ти станеш понякога достатъчно скромен, за да проявиш суетност. Твоя гордость без слов всегда противоречит их вкусу; они громко радуются, когда ты бываешь достаточно скромен, чтобы быть тщеславным. Co w człowieku poznać jesteśmy w stanie, to też w nim i rozogniamy. Това, което откриваме у някой човек, него и разпалваме. То, что мы узнаем в человеке, воспламеняем мы в нем. Strzeż się więc przed małymi! И тъй пази се от нищите духом. Остерегайся же маленьких людей! Małymi czują się przed tobą, a ich niskość tli się i żarzy zemstą niewidoczną przeciw tobie. Пред тебе те се чувствуват малки и тяхната убогост тлее и се разгаря в невидимо отмъщение срещу тебе. Перед тобою чувствуют они себя маленькими, и их низость тлеет и разгорается против тебя в невидимое мщение. Czyś nie postrzegał, jako niemieją nagle, ilekroć zbliżałeś się do nich, i jako opuszczała ich siła, niby dym dogasającego ogniska. Не си ли забелязал колко често те замлъкват, колчем се приближиш до тях, и как тяхната сила излита като дима от гаснещ огън? Разве ты не замечал, как часто умолкали они, когда ты подходил к ним, и как сила их покидала их, как дым покидает угасающий огонь? Tak więc, przyjacielu, jesteś złym sumieniem bliźnich twoich: gdyż nie są warci ciebie. Да, друже мой, ти си гризяща съвест за своите ближни: защото те са недостойни за тебе. Да, мой друг, укором совести являешься ты для своих ближних: ибо они недостойны тебя. Nienawidzą cię przeto i krew by twą żłopać radzi. И тъй, те те ненавиждат и на драго сърце биха изсмукали кръвта ти. И они ненавидят тебя и охотно сосали бы твою кровь. Bliźni twoi będą dla ciebie zawsze jadowitymi muchami; co wielkiego jest w tobie, to właśnie jadem napawać ich będzie i muchy z nich czynić. Твоите ближни ще бъдат винаги отровни мухи за тебе: великото у тебе тъкмо то ще ги прави по-отровни и винаги по-мухоподобни. Твои ближние будут всегда ядовитыми мухами; то, что есть в тебе великого, – должно делать их еще более ядовитыми и еще более похожими на мух. Uciekaj, bracie, do samotni twej i tam, gdzie wieją ostre i surowe tchnienia. Бягай, друже мой, в своето усамотение и там, където вее по-суров и по-здравословен въздух! Беги, мой друг, в свое уединение, туда, где веет суровый, свежий воздух! Nie twoim to udziałem być oganką na muchy. Твоят жребия не е да бъдеш бръскалка за мухи. Не твое назначение быть махалкой от мух.  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O czystocie За целомъдрието О целомудрии Ukochałem las. Обичам гората. Я люблю лес. Ciężko żyć po miastach: zbyt wielu tam jurnych. Мъчно се живее в градовете: там има твърде много сластолюбци. В городах трудно жить: там слишком много похотливых людей. Czyż nie lepiej wpaść w ręce zbrodniarza, niźli w marzenia chutliwej kobiety? Мигар не е по-добре да попаднеш в лапите на убиец, отколкото в мечтите на една разгонена жена. Не лучше ли попасть в руки убийцы, чем в мечты похотливой женщины? Patrzcież mi na te otroki! — wszak ich oczy mówią wyraźnie, — nie znają oni nic lepszego na świecie nad wylegiwanie się z kobietą. И вижте само тия мъже — техният поглед ги издава, че те не познават нищо по-добро на земята освен да лежат с една жена. И посмотрите на этих мужчин: их глаза говорят – они не знают ничего лучшего на земле, как лежать с женщиной. Namuł osadził się na dnie tych dusz; biada, gdy ten namuł ducha jeszcze posiada! Тиня има в дъното на душата им; и горко им, ако в тинята им живее и дух! Грязь на дне их души; и горе, если у грязи их есть еще дух! Obyście byli przynajmniej jako zwierzęta doskonali! Да бяхте поне съвършени като животни! О, если бы вы совершенны были, по крайней мере как звери! Lecz udziałem zwierzęcia jest niewinność. Ала животното има невинност. Но зверям принадлежит невинность. Radzęż ja wam, abyście zabili w sobie zmysły? Нима аз ви съветвам да умъртвявате сетивата си? Разве я советую вам убивать свои чувства? Ja wam doradzam zmysłów niewinność! Аз ви съветвам да пазите тяхната непоквареност. Я советую вам невинность чувств. Wzywamż ja was ku czystocie? Нима аз ви съветвам да пазите целомъдрие? Разве целомудрие я советую вам? Czystota ta jest u niektórych cnotą, lecz u wielu nieomal występkiem. Целомъдрието е за някои добродетел, ала при мнозина почти порок. У иных целомудрие есть добродетель, но у многих почти что порок. Ci uprawiają powściągliwość: jednakże ta suka zmysłowości przeziera zawistnie ze wszystkiego, co czynią. Те се въздържат наистина: ала разпасаната кучка в тях наднича със завист от всичко, което вършат. Они, быть может, воздерживаются – но сука-чувственность проглядывает с завистью во всем, что они делают. Nawet na wyżyny ich cnoty, nawet w chłód ducha wlecze się ten potwór wraz ze swym niepokojem. Дори до висините на тяхната добродетел и до студените глъбини на техния дух ги следва това животно и неговата развилняла похот. Даже до высот их добродетели и вплоть до сурового духа их следует за ними это животное и его смута. Jak się ta suka zmysłowości przymilać potrafi, żebrząc o źdźbło ducha, gdy jej kawału mięsa odmówią! И само колко благопристойно умее тази разпасана кучка да проси късче дух, когато и откажат мръвка месо! И как ловко умеет сука-чувственность молить о куске духа, когда ей отказывают в куске тела! Lubujecie się w tragediach oraz we wszystkim, co serce rozdziera? Вие обичате трагедии и всичко, което разкъсва сърцето, нали? Вы любите трагедии и все, что раздирает сердце? Jam jest jednak pełen niewiary do tej suki waszej. Ала аз изпитвам недоверие към вашата кучка. Но я отношусь недоверчиво к вашей суке. Macie mi za okrutne wejrzenie i spoglądacie pochutnie w stronę cierpiących. За мене вие имате прекалено жестоки очи и със сластен поглед търсите страдалци. У вас слишком жестокие глаза, и вы похотливо смотрите на страдающих. Czy tu nie zamaskowała się aby lubieżność wasza, przezwawszy się uprzednio litością? Вашата сласт не е ли надянала само друга одежда, за да се нарича състрадание? Не переоделось ли только ваше сладострастие и теперь называется состраданием! I tę przypowieść daję wam jeszcze: niejeden, co diabła z siebie wypędzić pragnął, sam przy tym w świnię wstąpił. И тази притча ви давам още: мнозина, които искаха да изпъдят своя дявол, сами попаднаха между свинете. И это знамение даю я вам: многие желавшие изгнать своего дьявола сами вошли при этом в свиней. Dla kogo powściągliwość jest zbyt ciężkim brzemieniem, temu odradzać ją należy, aby się dlań nie stała drogą do piekła, do namułu i rui dusznej. Комуто тежи целомъдрието, нека запомни този съвет: да се пази то да не се превърне в път към пъкъла — сиреч в тиня и сласт на душата. Кому тягостно целомудрие, тому надо его отсоветовать: чтобы не сделалось оно путем в преисподнюю, т. е. грязью и похотью души. Mówięż ja może o sprawach brudnych? За мръсни неща ли приказвам? Разве я говорю о грязных вещах? Nie jest to jeszcze dla mnie rzeczą najgorszą. Според мене това не е най-лошото. По-моему, это не есть еще худшее. Bo nie wówczas gdy prawda jest brudna, lecz gdy jest płytka, zanurza się badacz niechętnie w jej wody. Не когато истината е мръсна, а когато е плитка, познаващият се потапя неохотно в нейната вода. Познающий не любит погружаться в воду истины не тогда, когда она грязна, но когда она мелкая. Zaprawdę, bywają czystotni z natury swej: ci są łagodniejszego serca, śmieją się chętniej i częściej, niźli wy. Естествено, има целомъдрени люде поначало: те са с по-милозливо сърце; те обичат да се смеят по-сърдечно и по-бурно от вас. Поистине, есть целомудренные до глубины души: они более кротки сердцем, они смеются охотнее и больше, чем вы. Ci śmieją się także i z czystoty i pytają: „Czymże jest czystota! Те се смеят също и на целомъдрието и питат: „Що е целомъдрие?“ Они смеются также и над целомудрием и спрашивают: «Что такое целомудрие? Czyż ona nie jest głupstwem? Целомъдрието не е ли глупост? Целомудрие не есть ли безумие? Lecz to głupstwo przyszło oto do nas, nie zaś my do niego. Ала тази глупост сама дойде при нас, не ние при нея. Но это безумие пришло к нам, а не мы к нему. Daliśmy gościowi temu przytułek i serce: i oto zamieszkał u nas, — niechże pozostaje, póki zechce”. Ние предложихме на тази гостенка подслон в сърцето си: сега тя живее у нас — да остане докато иска. Мы предложили этому гостю приют и сердце: теперь он живет у нас – пусть остается, сколько хочет!» Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O przyjacielu За приятеля О друге „Jednego mam wokół siebie zawsze za wiele — myślał pustelnik. „Един е винаги премного за мене — така мисли отшелникът. «Всегда быть одному слишком много для меня» – так думает отшельник. — Zawsze tylko: jeden razy jeden — to uczynić wreszcie gotowe dwa!” Винаги едно по едно — това прави след време две!“ «Всегда один и один – это дает со временем двух». „Ja” i „mnie” są zawsze w zbyt żarliwej ze sobą gawędzie; jakżeby to wytrzymać się dało, gdyby nie było przyjaciela? „Аз“ и „Мене“ водят винаги оживен диалог: как ще се издържи това, ако нямаше един приятел? Я и меня всегда слишком усердствуют в разговоре; как вынести это, если бы не было друга? Dla pustelnika przyjaciel jest zawsze trzecim: trzeci jest korkiem niedopuszczającym, by rozmowa dwóch zapadła w głębie. За отшелника приятелят е винаги трето лице: третият е запушалката, която пречи на диалога между двамата да потъне в бездната. Всегда для отшельника друг является третьим: третий – это пробка, мешающая разговору двух опуститься в бездонную глубь. Och, zbyt wiele głębin czyha na wszystkich pustelników. Ах, съществуват много бездни за всички отшелници. Ах, существует слишком много бездонных глубин для всех отшельников! Dlatego też tęsknią do przyjaciela i do jego wyżyn. Затова те така копнеят за приятел и неговата висина. Поэтому так страстно жаждут они друга и высоты его. Nasza wiara w innych pokazuje, w co pragnęlibyśmy uwierzyć w samych sobie. Вярата ни в други издава в какво бихме желали да вярваме при самите нас. Наша вера в других выдает, где мы охотно хотели бы верить в самих себя. Tęskota za przyjacielem jest naszym zdrajcą. Копнежът ни по приятел е наш издайник. Наша тоска по другу является нашим предателем. Często pragnie się miłością przeskoczyć tylko zawiść. И често чрез любовта човек иска само да прескочи завистта. И часто с помощью любви хотят лишь перескочить через зависть. Często również urażamy, czynimy sobie wroga, aby ukryć, iż sami jesteśmy urażalni. И често човек напада и си създава враг, за да скрие, че сам е уязвим за нападки. Часто нападают и создают себе врагов, чтобы скрыть, что и на тебя могут напасть. „Bądźże przynajmniej mym wrogiem!” — tako mówi prawdziwa pokora, co o przyjaźń prosić nie śmie. „Бъди поне мой враг!“ — така говори истинската страхопочит, която няма смелост да моли за приятелство. «Будь хотя бы моим врагом!» – так говорит истинное почитание, которое не осмеливается просить о дружбе. Kto chce mieć przyjaciela, winien chcieć i wojować za niego: a kto wojny pragnie, winien potrafić być wrogiem. Ако иска човек да има приятел, трябва заради него да желае да води война: а за да води война, трябва да умее да бъде враг. Если ты хочешь иметь друга, ты должен вести войну за него; а чтобы вести войну, надо уметь быть врагом. Należy w druhu swoim czcić jeszcze i wroga. В своя приятел човек трябва да почита и врага си. Ты должен в своем друге уважать еще врага. Czyż nie możesz przystąpić do przyjaciela bez przejścia na jego stronę? Можеш ли да се приближиш досам своя приятел, без да преминеш на негова страна? Разве ты можешь близко подойти к своему другу и не перейти к нему? W przyjacielu winieneś mieć najlepszego wroga. В своя приятел човек трябва да има най-добрия си враг. В своем друге ты должен иметь своего лучшего врага. A w sercu swoim najbardziej skłonnym być mu wówczas, gdy mu się opierasz. Ти трябва със сърцето си да бъдеш най-близо до него, когато се опълчваш срещу него. Ты должен быть к нему ближе всего сердцем, когда ты противишься ему. Nie chcesz występować w szatach wobec przyjaciela twego? Пред приятеля си ти искаш да се покажеш без дреха ли? Ты не хочешь перед другом своим носить одежды? Masz to być uczczeniem druha, gdy mu się dajesz, jakim jesteś? Чест ли трябва да бъде за приятеля ти, че му се разкриваш такъв, какъвто си? Для твоего друга должно быть честью, что ты даешь ему себя, каков ты есть? Lecz on cię za to właśnie do diabła posłać gotów! Ала заради това той те праща и по дяволите! Но он за это посылает тебя к черту! Kto się z sobą nie tai, wzbudza oburzenie: tak wielkie macie powody do lękania się swej nagości! Който се разкрива такъв, какъвто е, буди възмущение: дотолкова имате основание да се плашите от голотата! Кто не скрывает себя, возмущает этим других: так много имеете вы оснований бояться наготы! O, gdybyście bogami byli, wówczas by wolno wam było wstydzić się szat swoich! Е, да, ако бяхте богове, бихте имали основание да се срамувате от дрехите си! Да, если бы вы были богами, вы могли бы стыдиться своих одежд! Dla przyjaciela swego nie możesz nigdy dosyć strojnie się przyodziać: gdyż winieneś mu być strzałą i tęsknotą ku nadczłowiekowi. В желанието си да се харесаш на приятеля си ти се стараеш да се докараш колкото се може по-добре: защото трябва да бъдеш за него стрела и копнеж по свръхчовека. Ты не можешь для своего друга достаточно хорошо нарядиться: ибо ты должен быть для него стрелою и тоскою по сверхчеловеку. Czyś widział przyjaciela twego, gdy śpi, — abyś się wreszcie dowiedział, jako wygląda? Виждал ли си приятеля си унесен в сън — за да видиш как изглежда той? Видел ли ты своего друга спящим, чтобы знать, как он выглядит? Bo czymże jest na jawie twarz druha twego? Та какво е иначе лицето на приятеля ти? Что такое лицо твоего друга? Własne to twoje oblicze na chropowatym i niedoskonałym zwierciadle. Твоето собствено лице е то — само че в грапаво и несъвършено огледало. Оно – твое собственное лицо на грубом, несовершенном зеркале. Czyś widział przyjaciela twego, gdy śpi? Виждал ли си приятеля си унесен в сън? Видел ли ты своего друга спящим? Czyś się nie przeraził, że druh twój tak oto wygląda? Не се ли уплаши от вида му? Испугался ли ты, что так выглядит твой друг? O, przyjacielu mój, człowiek jest czymś, co pokonanym być winno! О, приятелю мой, човекът е нещо, което трябва да бъде превъзмогнато. О мой друг, человек есть нечто, что должно превзойти. W odgadywaniu i przemilczaniu mistrzem powinien być przyjaciel: nie powinieneś pragnąć być wszystkim zarazem. Приятелят ти трябва да бъде майстор в разгадаване и мълчание: не всичко трябва да искаш да видиш. Мастером в угадывании и молчании должен быть друг: не всего следует тебе домогаться взглядом. Sen niech ci objawia, co czyni przyjaciel twój na jawie. Сънят ти трябва да ти издаде какво прави в будно състояние приятелят ти. Твой сон должен выдать тебе, что делает твой друг, когда бодрствует. Odgadywanie niech będzie twym współczuciem: abyś wprzódy wiedział, czy przyjaciel twój pożąda współczucia. Разгадаване нека бъде твоето състрадание: така че по-напред да отгатнеш дали твоят приятел желае състрадание. Пусть будет твое сострадание угадыванием: ты должен сперва узнать, хочет ли твой друг сострадания. Może upodobał on sobie niezmącone twe oko i wejrzenie nieskończoności. Може би той обича в тебе живия блясък на окото и погледа на вечността. Быть может, он любит в тебе несокрушенный взор и взгляд вечности. Współczucie dla druha niech się pod twardą ukrywa skorupą, winien sobie ząb nad nim wygryźć. Състраданието към приятеля си аз крия под твърда черупка, в нея трябва да си счупиш някой зъб. Пусть будет сострадание к другу сокрыто под твердой корой, на ней должен ты изгрызть себе зубы. — Tako będzie ono miało wytworność swą i słodycz. Тъй то ще има своя изтънченост и сладост. Тогда оно будет иметь свою тонкость и сладость. Czyś jest powietrzem czystym i samotnością, i chlebem, i lekiem dla druha swego? Ти чист въздух, и усамотение, и хляб, и лек ли си за приятеля си? Являешься ли ты чистым воздухом, и одиночеством, и хлебом, и лекарством для своего друга? Niejeden własnych kajdan zerwać nie zdołał, a stał się zbawcą dla przyjaciela. Не един не може да разчупи собствените си вериги и да се избави и все пак е избавител на приятеля си. Иной не может избавиться от своих собственных цепей, но является избавителем для друга. Niewolnikiem jesteś? Роб ли си ти? Не раб ли ты? Nie możesz być przyjacielem. Тогава не можеш да бъдеш приятел. Тогда ты не можешь быть другом. Jesteś tyranem? Тиран ли си? Не тиран ли ты? Nie możesz mieć przyjaciół. Тогава не можеш да имаш приятели. Тогда ты не можешь иметь друзей. Zbyt długo tkwił w kobiecie niewolnik i tyran. Прекалено дълго са били скрити в жената робът и тиранинът. Слишком долго в женщине были скрыты раб и тиран. Przeto nie dojrzała jeszcze kobieta do przyjaźni: zna ona tylko miłość. Затова жената още не е способна на приятелство. Тя познава само любовта. Поэтому женщина не способна еще к дружбе: она знает только любовь. W miłości kobiety jest niesprawiedliwość i zaślepienie przeciw wszystkiemu, czego nie kocha. В любовта на жената има несправедливост и слепота към всичко, което не обича. В любви женщины есть несправедливость и слепота ко всему, чего она не любит. Nawet w świadomej miłości kobiety jest nagłość i błyskawica, i noc obok światła. Дори и в осъзнатата любов на жената има все още наред със светлината внезапни набези, мълнии и нощ. Но и в знаемой любви женщины есть всегда еще внезапность, и молния, и ночь рядом со светом. Nie dojrzała jeszcze kobieta do przyjaźni. Kotem jest jeszcze kobieta i ptakiem. Още не е способна на приятелство жената: все още жените са котки и птици. Еще не способна женщина к дружбе: женщины все еще кошки и птицы. Lub w najlepszym razie krową. Или в най-добрия случай — крави. Или, в лучшем случае, коровы. Jeszcze jest kobieta niezdolna do przyjaźni. Още не е способна на приятелство жената. Еще не способна женщина к дружбе. Lecz powiedzcie wy mi, mężczyźni, kto z was jest zdolny do przyjaźni? Ала кажете ми, вие, мъже, та кой от вас е способен на приятелство? Но скажите мне вы, мужчины, кто же среди вас способен к дружбе? O, to wasze ubóstwo, wy mężczyźni, to skąpstwo duszy waszej! О, тази ваша нищета, мъже, и вашата свидливост на душата! О мужчины, ваша бедность и ваша скупость души! Co wy przyjacielowi dajecie, tym ja wroga mego obdarzę i jeszcze przeto nie zubożeję. Колкото вие давате на приятеля си, толкова съм готов аз да дам дори на своя враг и все пак няма да стана от това по-беден. Сколько даете вы другу, столько даю я даже своему врагу и не становлюсь от того беднее. Wszak bywa kamractwo: obyż i przyjaźń była. Има другарство: дано да има и приятелство! Существует товарищество; пусть будет и дружба! Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O tysiącu i jednym celu За хилядата и една цели О тысяче и одной цели Wiele krain widział Zaratustra i ludów wiele: tak odkrył zło i dobro wielu ludów. Много чужди страни видя Заратустра и много народи: така той откри доброто и злото на много народи. Много стран видел Заратустра и много народов – так открыл он добро и зло многих народов. I nie znalazł Zaratustra większej potęgi na świecie ponad zło i dobro. По-голяма мощ от доброто и злото Заратустра не можа да открие на земята. Большей власти не нашел Заратустра на земле, чем добро и зло. Żyć by nie zdołał żaden naród, który by wprzódy nie był oceniał; który wszakże zachować się pragnie, winien oceniać inaczej, niźli sąsiad to czyni. Не би могъл да живее един народ, без предварително да прецени; ала ако иска да се запази, не бива да преценява, както преценява съседът. Ни один народ не мог бы жить, не сделав сперва оценки: если хочет он сохранить себя, он не должен оценивать так, как оценивает сосед. Wiele, co się zwie dobrem u jednego narodu, jest pośmiewiskiem i sromotą u drugiego. Ако много неща у един народ се преценяваха като добри, у други предизвикваха само присмех и остро порицание: тъй установих аз. Многое, что у одного народа называлось добром, у другого называлось глумлением и позором – так нашел я. Wiele, co się tu złem zwie, ówdzie w purpurę czci zdobnym bywa. Много неща — така намерих аз — на едни места се именуваха лоши, а другаде ги окичваха с пурпурни почести. Многое, что нашел я, здесь называлось злом, а там украшалось пурпурной мантией почести. Nigdy sąsiad sąsiada nie pojmował, zawsze dziwiła się jego dusza szaleństwu i złości sąsiada. Никога един съсед не е имал разбиране за съседа си: винаги душата му се е учудвала на заблудата и злостта на съседа. Никогда один сосед не понимал другого: всегда удивлялась душа его безумству и злобе соседа. Tablica dóbr wisi ponad każdym narodem. Скрижали на благата са окачени над всеки народ. Скрижаль добра висит над каждым народом. Patrz, oto jest tablica jego przezwyciężeń; patrz, oto głos jego woli mocy. Виж: това са скрижали на неговите превъзмогвания. Виж! Това е гласът на неговата воля за мощ. Взгляни, это скрижаль преодолений его; взгляни, это голос воли его к власти. Chwalebne jest dlań wszystko, co jest trudne do osiągnięcia; co jest niezbędne a ciężkie zwie się dobrem; co zaś z ostatecznej niewoli wyzwala, wszystko najrzadsze, najcięższe czci jako świętość. Похвално е това, което му се струва мъчно; това, което е неотложно и мъчно се нарича добро; а това, което избавя и от върховна беда, рядкото, най-трудното: него той възхвалява като свято. Похвально то, что кажется ему трудным; все неизбежное и трудное называет он добром; а то, что еще освобождает от величайшей нужды, – редкое и самое трудное – зовет он священным. Wszystko co sprawia, iż panuje, zwycięża i olśniewa, sąsiadom na trwogę i zawiść: wszystko to jest dlań szczytne, pierwszorzędne, miarodajne, treść rzeczy wszelkich. Това, което му дава власт и победа, и блясък — за ужас и завист на съседа му, — това за него е възвишеното, най-първото, меродавното, смисълът на всички неща. Все способствующее тому, что он господствует, побеждает и блестит на страх и зависть своему соседу, – все это означает для него высоту, начало, мерило и смысл всех вещей. Zaprawdę, bracie mój, gdyś poznał pewnego narodu niedolę, krainę, niebo i sąsiada: odgadniesz łacno prawo jego przezwyciężeń oraz przyczynę, dlaczego po tej drabinie wspina on się ku swej nadziei. Наистина, братко мой, щом си опознал вече нуждата и страната, и небето на един народ и съседа, ти без друго си отгатнал и закона на неговите превъзмогвания, и защо по тази стълба той се изкачва към своята надежда. Поистине, брат мой, если узнал ты потребность народа, и страну, и небо, и соседа его, ты, несомненно, угадал и закон его преодолении, и почему он восходит по этой лестнице к своей надежде. „Będziesz zawsze pierwszy; innych będziesz przewyższał: niech twa zawistna dusza nikogo nie kocha oprócz przyjaciela chyba”, — drżeniem nawiedzało to duszę Greka i wiodło go na drogę wielkości. „Винаги бъди пръв и стърчи над другите: никого не бива да обича твоята ревнива душа освен приятеля“ — тези слова накарали да потрепери душата на един грък: а той вървеше по своя път към величие. «Всегда ты должен быть первым и стоять впереди других; никого не должна любить твоя ревнивая душа, кроме друга» – слова эти заставляли дрожать душу грека; и шел он своей стезею величия. „Prawdę mów, a dobrze łuk i strzały dzierż” — to zadanie wydawało się drogie i ciężkie zarazem onemu ludowi, z którego imię moje się wywodzi — to imię, które jest mi zarazem i drogie, i ciężkie. „Истина да говориш и да боравиш умело с лък и стрели“ — това звучеше приятно и едновременно тежко за онзи народ, от който иде името ми — името, което ми звучи едновременно приятно и тежко. «Говорить правду и хорошо владеть луком и стрелою» казалось в одно и то же время и мило и тяжело тому народу, от которого идет имя мое, – имя, которое для меня в одно и то же время и мило и тяжело. „Ojca i matkę czcić i aż po korzenie duszy być skłonnym ich woli”: — tę tablicę przemożeń zawiesił oto inny lud ponad sobą i stał się przez to potężny i wieczny. „Почитай майка си и баща си и до корена на душата си им се покорявай“ — тези скрижали на превъзмогване окачи друг един народ над себе си и стана мощен и вечен чрез тях. «Чтить отца и матерь и до глубины души служить воле их» – эту скрижаль преодоления навесил на себя другой народ и стал чрез это могучим и вечным. „Wiernym być i w imię tej wierności cześć i krew swą oddawać nawet w sprawach złych i zbędnych”: — tako pouczając, przemagał się inny naród i tako przemagając się, stał się brzemienny i ciężki od wielkich nadziei. „Бъди верен и заради верността бъди готов да рискуваш чест и кръв в борбата дори за лоши и опасни дела“ — тези скрижали на превъзмогване окачи друг един народ над себе си и превъзмогвайки себе си, той стана чреват и тежък от велики надежди. «Соблюдать верность и ради верности полагать честь и кровь даже на дурные и опасные дела» – так поучаясь, преодолевал себя другой народ, и, так преодолевая себя, стал он чреват великими надеждами. Zaprawdę, ludzie sami nadali sobie wszelkie swe zło i dobro. Наистина людете сами си дадоха всичко добро и зло. Поистине, люди дали себе все добро и все зло свое. Zaprawdę, nie przejęli go, ani go nie znaleźli, nie spadło im też ono jako głos z nieba. Наистина те не го знаеха, не го намериха, то не им падна като глас от небето. Поистине, они не заимствовали и не находили его, оно не упало к ним, как глас с небес. Wartości nadał rzeczom człowiek w potrzebie samozachowawczej, — on dopiero stworzył rzeczom treść, treść człowieczą. Най-напред човекът вложи ценности в нещата, за да запази себе си — най-напред той създаде смисъл на нещата, човешки смисъл! Человек сперва вкладывал ценности в вещи, чтобы сохранить себя, – он создал сперва смысл вещам, человеческий смысл! Przeto zwie się „człowiek” czyli: oceniający. Затова се нарича той и „човек“ — сиреч: оценител. Поэтому называет он себя «человеком», т. е. оценивающим. Oceniać znaczy tworzyć: słuchajcież mi, twórcy! Оценяване значи създаване: чуйте, вие, о, създатели! Оценивать – значит созидать: слушайте, вы, созидающие! Ocena jest wszelkich ocenianych rzeczy skarbem i klejnotem. Самата оценка е съкровище и скъпоценност на всички оценени неща. Оценивать – это драгоценность и жемчужина всех оцененных вещей. Przez ocenę powstaje dopiero wartość: bez oceny pustym byłby orzech bytu. Едва чрез оценката изниква понятието ценност: без оценката орехът на битието би бил кух. Через оценку впервые является ценность; и без оценки был бы пуст орех бытия. Baczcież mi, twórcy! Чуйте това вие, о, създатели! Слушайте, вы, созидающие! Zmienność wartości — to zmienność tworzącego. Промяната на ценностите е промяна на създателите. Перемена ценностей – это перемена созидающих. Niszczy zawsze, kto twórcą być musi. Винаги унищожава, който трябва да стане създател. Постоянно уничтожает тот, кто должен быть созидателем. Twórcze były przede wszystkim ludy, znacznie później dopiero jednostki; zaprawdę, jednostka jest sama tworem najmłodszym. Отначало създатели бяха народите и едва по-късно отделни индивиди; наистина самият отделен индивид е все още най-младото създание. Созидающими были сперва народы и лишь позднее отдельные личности; поистине, сама отдельная личность есть еще самое юное из творений. Narody zawiesiły niegdyś tablice dobra ponad sobą: miłość, co chce panować, oraz miłość, co pragnie ulegać, stworzyły społem te tablice. Народите обвесиха над себе си някога скрижали на блага. Любовта, която желае да властвува, и любовта, която желае да се покорява, си създадоха заедно такива скрижали. Народы некогда наносили на себя скрижаль добра. Любовь, желающая господствовать, и любовь, желающая повиноваться, вместе создали себе эти скрижали. Starsze jest radosne poczuwanie się do trzody, niźli ochotne poczucie swej jaźni: i póki dobre sumienie zwie się trzodą, złe tylko sumienie mówi: „ja”. По-стара е насладата от стадото, отколкото насладата от „Аз“: и докле чистата съвест се зове стадо, само гузната съвест казва: „Аз“. Тяга к стаду старше происхождением, чем тяга к Я; и покуда чистая совесть именуется стадом, лишь нечистая совесть говорит: Я. Zaprawdę, przebiegłe „ja”, ja bezmiłosne, co swej korzyści w pożytku wielu szuka: ono nie jest początkiem trzody, lecz jej zanikiem. Наистина хитрото „Аз“, безсърдечното, което търси да извлече полза от ползата на мнозинството, то не е първоизточник на стадото, а негова гибел. Поистине, лукавое Я, лишенное любви, ищущее своей пользы в пользе многих, – это не начало стада, а гибель его. Miłujący to byli zawsze i twórcy, co stwarzali dobro i zło. Винаги е имало любящи и творящи, те създадоха добро и зло. Любящие были всегда и созидающими, они создали добро и зло. Płomię miłości goreje w imionach cnót wszystkich i ogień gniewu. Огън и обич гори в имената на всички добродетели — ала и огън на гняв. Огонь любви и огонь гнева горит на именах всех добродетелей. Wiele krain widział Zaratustra i ludów wiele: większej na świecie potęgi nie znalazł Zaratustra ponad dzieła miłujących: „zło” i „dobro” to ich imiona. Много страни видя Заратустра и много народи: не откри той по-голяма мощ на земята от делата на любящите: „добро“ и „зло“ е тяхното име. Много стран видел Заратустра и много народов; большей власти не нашел Заратустра на земле, чем дела любящих: «добро» и «зло» – имя их. Zaprawdę, potworna jest potęga takiego chwalenia i przyganiania. Наистина чудовище е мощта, на тази похвала и този укор. Поистине, чудовищем является власть этих похвал и этой хулы. Powiedzcież mi, bracia, kto ujarzmi tę potęgę, kto temu zwierzęciu zarzuci jarzmo na tysiąc jego grzbietów? Кажете ми, братя, кой ще го надвие? Кажете ми, кой ще метне ласото върху хилядата шии на този звяр? Скажите, братья, кто победит его мне? Скажите, кто набросит этому зверю цепь на тысячу голов? Tysiąc celów było dotychczas, gdyż i narodów było tysiące. Хиляда цели имаше досега, защото имаше хиляда народи. Тысяча целей существовала до сих пор, ибо существовала тысяча народов. Brak jeszcze tylko jarzma dla tego grzbietów tysiąca, brak jednego celu. Липсва все още ласото за хилядата шии, липсва едната само цел. Все още човечеството няма цел. Недостает еще только цепи для тысячи голов, недостает единой цели. Еще у человечества нет цели. Powiedzcież mi jednak, bracia: jeśli ludzkości celu jeszcze brak, zali nie brak jeszcze — jej samej? Ала кажете ми, братя мои, щом на човечеството липсва още цел, не липсва ли все още самото то? Но скажите же мне, братья мои: если человечеству недостает еще цели, то, быть может, недостает еще и его самого?  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O miłości bliźniego За любовта към ближния О любви к ближнему Tłoczycie się koło bliźnich i macie piękne słowa na to. Вие се стремите към ближния и имате хубави думи за това. Вы жметесь к ближнему, и для этого есть у вас прекрасные слова. Ja zaś powiadam wam: to wasze ukochanie bliźnich jest złym umiłowaniem samego siebie. Ала аз ви казвам: вашата любов към ближния е вашата лоша любов към вас самите. Но я говорю вам: ваша любовь к ближнему есть ваша дурная любовь к самим себе. Pierzchacie ku bliźnim przed samymi sobą i pragniecie cnotę z tego uczynić: przezieram na wskroś tę bezlicowość waszą. Вие бягате към ближния от самите себе си и се мъчите да направите от това добродетел: ала аз прозирам вашето „безкористие“. Вы бежите к ближнему от самих себя и хотели бы из этого сделать себе добродетель; но я насквозь вижу ваше «бескорыстие». Starsze jest „ty”, niźli „ja”, nadto „ty” uświęcone już zostało, „ja” zaś czeka wciąż jeszcze na uświęcenie: i oto tłoczy się człowiek ku bliźniemu. „Ти“ е по-старо от „Аз“; „Ти“ е канонизирано вече, ала „Аз“ все още не е. И така човек се стреми към ближния. Ты старше, чем Я; Ты признано священным, но еще не Я: оттого жмется человек к ближнему. Wzywałżbym ja was ku miłości bliźniego? Съветвам ли ви да обичате ближния? Разве я советую вам любовь к ближнему? Wolę stokroć podmawiać was ku ucieczce od najbliższych i umiłowaniu najdalszych. По-скоро бих ви посъветвал да бягате от ближния и да обичате далечния. Скорее я советую вам бежать от ближнего и любить дальнего! Ponad umiłowaniem najbliższych stoi miłość ku najdalszym i przyszłym; a bardziej jeszcze, niźli umiłowanie człowieka, waży mi ukochanie rzeczy i upiorów. По-високо от любовта към ближния стои любовта към далечния и бъдещия човек; още по-високо от любовта към човека стои за мене любовта към нещата и призраците. Выше любви к ближнему стоит любовь к дальнему и будущему; выше еще, чем любовь к человеку, ставлю я любовь к вещам и призракам. Upiór, co przed tobą majaczy, o bracie mój, jest stokroć piękniejszy od ciebie; czemu ty ciała i krwi swojej jemu nie oddasz? Призракът, който тича подире ти, брате мой, е по-красив от тебе; защо не му дадеш своята плът и своите кости? Этот призрак, витающий перед тобою, брат мой, прекраснее тебя; почему же не отдаешь ты ему свою плоть и свои кости? Lecz ty oto lękasz się widma swego i pierzchasz ku bliźniemu. Ала ти се боиш и тичаш при ближния си! Но ты страшишься и бежишь к своему ближнему. Z samymi sobą podołać nie zdołacie, siebie nie dość umiłowawszy, i oto pragniecie zwieść bliźniego ku ukochaniu was i ozłocić siebie tym jego zbałamuceniem. Вие сами не понасяте себе си и не се обичате достатъчно: а сега искате да съблазните ближния към любов и да се позлатите с неговата заблуда. Вы не выносите самих себя и недостаточно себя любите; и вот вы хотели бы соблазнить ближнего на любовь и позолотить себя его заблуждением. Pragnąłbym, abyście wreszcie ścierpieć nie mogli żadnych bliźnich ani ich sąsiadów, tak oto musieli byście przyjaciela dla się we wnętrzu swym stworzyć i jego serce pałające. А аз бих желал да не понасяте разни ближни и техните съседи: така ще бъдете принудени от само себе си да си създадете своя приятел и неговото преливащо от обич сърце. Я хотел бы, чтобы все ближние и соседи их стали для вас невыносимы; тогда вы должны бы были из самих себя создать своего друга с переполненным сердцем его. Zapraszacie sobie świadka, ilekroć dobrze o sobie mówić pragniecie, a gdyście go podeszli i zwiedli ku temu, że dobrze o was sądzi, mniemacie i wy dobrze o samych sobie. Вие си поканвате един свидетел, когато искате да говорите добро за себе си, и след като сте го съблазнили да мисли добро за вас, самите вие мислите добро за себе си. Вы приглашаете свидетеля, когда хотите хвалить себя; и когда вы склонили его хорошо думать о вас, сами вы хорошо думаете о себе. Kłamie nie tylko ten, kto wbrew własnej wiedzy mówi, czyni to stokrotniej, kto przeciw swej niewiedzy głosi. Не само този лъже, който говори въпреки своето знание, а тъкмо онзи, който говори въпреки своето незнание. Лжет не только тот, кто говорит вопреки своему знанию, но еще больше тот, кто говорит вопреки своему незнанию. Lecz tako głosicie o sobie w stosunkach z ludźmi i tako okłamujecie sobą sąsiada. А тъй говорите вие за себе си в общуване и лъжете съседа си за себе си. Именно так говорите вы о себе при общении с другими и обманываете соседа насчет себя. Rzecze sowizdrzał: „stosunki z ludźmi psują charakter, zwłaszcza gdy się go wcale nie posiada”. Тъй казва шутът: „Общуването с людете покварява характера, особено ако човек изобщо го няма.“ Так говорит глупец: «Общение с людьми портит характер, особенно когда нет его». Jeden idzie do bliźniego, ponieważ siebie szuka; drugi, ponieważ siebie zatracić pragnie. Един отива при ближния, защото търси себе си, а друг — защото би желал да загуби себе си. Один идет к ближнему, потому что он ищет себя, а другой – потому что он хотел бы потерять себя. Zła miłość wasza ku sobie czyni wam samotność więzieniem. Вашата лоша обич към самите вас прави от самотата ви затвор. Ваша дурная любовь к самим себе делает для вас из одиночества тюрьму. Dalsi to płacą za waszą miłość tu bliższym; gdzie bodaj pięciu z was znajdzie się w gromadzie, tam szósty umrzeć musi. Далечните са тези, които заплащат вашата обич към ближния; и колчем се съберете петима наедно, все трябва да умре някой шести. Дальние оплачивают вашу любовь к ближнему; и если вы соберетесь впятером, шестой должен всегда умереть. Nie lubię was, ani uczt waszych: zbyt wielu aktorów zastawałem przy nich i zbyt wielu widzów nawet o zachowaniu aktorskim. Не обичам аз също и празниците ви: премного актьори намирах там, а и като актьори се държаха често и зрителите. Я не люблю ваших празднеств; слишком много лицедеев находил я там, и даже зрители вели себя часто как лицедеи. Nie bliźniego więc wskazuję ja wam, lecz przyjaciela. Не на ближния ви уча аз, а на приятеля. Не о ближнем учу я вас, но о друге. Przyjaciel niech wam będzie ucztą tej ziemi i przeczuciem nadczłowieka. Нека приятелят е признак на земята и предчуствие за свръхчовека. Пусть друг будет для вас праздником земли и предчувствием сверхчеловека. Pouczam was o przyjacielu i jego sercu rozlewnym. Аз ви уча на приятеля и неговото препълнено сърце. Я учу вас о друге и переполненном сердце его. Należy jednak umieć być gąbką, jeśli się przez wezbrane serce kochanym być pragnie. Ала човек трябва да умее да стане сюнгер, ако иска да бъде обичан от препълнени сърца. Но надо уметь быть губкою, если хочешь быть любимым переполненными сердцами. Pouczam was o przyjacielu, w którym świat skończony na was czeka: czara dobra wszelakiego, — twórczego wskazuję przyjaciela, który ma zawsze skończony świat w sobie do rozdania. Аз ви уча на приятеля, в когото светът се съдържа завършен, едно блюдо на доброто, на творящия приятел, който винаги носи в себе си един завършен свят за подарък. Я учу вас о друге, в котором мир предстоит завершенным, как чаша добра, – о созидающем друге, всегда готовом подарить завершенный мир. I jako się komu świat rozpierzchł i niby motek rozwinął, tako zwija się znowu pierściennymi nawroty, stawaniem się dobra przez zło, stawaniem się celu przez przypadek. И както светът се е раздиплил за него, тъй се надипля той отново на пръстени за него, също както доброто се осъществява чрез злото, както целта от случайността. И как мир развернулся для него, так опять он свертывается вместе с ним, подобно становлению добра и зла, подобно становлению цели из случая. Przyszłość i dale co najodleglejsze niech ci będą przyczyną twego dziś, w przyjacielu twym będziesz kochał nadczłowieka jako twoją przyczynę. Нека бъдещето и най-далечното бъдат причината за твоето днес, в приятеля си обичай свръхчовека като свой приятел. Будущее и самое дальнее пусть будет причиною твоего сегодня: в своем друге ты должен любить сверхчеловека как свою причину. Bracia moi, nie ku miłości bliźnich i bliskich wzywam ja was: wołam ku umiłowaniu dalekich i co najdalszych! Братя, мои, не ви съветвам да обичате ближния си, аз ви съветвам да обичате най-далечния. Братья мои, не любовь к ближнему советую я вам – я советую вам любовь к дальнему. Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O drogach twórcy За пътя на твореца О пути созидающего Chcesz więc, bracie mój, w osamotnienie iść? Искаш ли, братко мой, да се оттеглиш в усамотение? Ты хочешь, брат мой, идти в уединение? Chcesz drogi ku samemu sobie szukać? Пътя към самия себе си ли искаш да подириш? Ты хочешь искать дороги к самому себе? Uczyń zwłokę krótką i posłuchaj mnie. Позабави се още малко и ме изслушай! Помедли еще немного и выслушай меня. „Kto szuka, łatwo sam się gubi. „Който търси, той лесно загубва сам себе си. «Кто ищет, легко сам теряется. Każde osamotnienie jest przewinieniem”: tak oto mawia trzoda. Всяко усамотение е вина“ — така говори стадото. Всякое уединение есть грех» – так говорит стадо. A tyś długo należał do trzody. А ти дълго се числеше към стадото. И ты долго принадлежал к стаду. Głos trzody długo odzywać się w tobie jeszcze będzie. Гласът на стадото още дълго ще звучи и в твоите уши. Голос стада будет звучать еще и в тебе! I gdy nawet mówić poczniesz „nie mam już z wami wspólnego sumienia”, będzie to głosem skargi i bólem twym. И ако речеш: „Аз нямам вече обща съвест с вас“ — това ще бъде само възридание и болка. И когда ты скажешь: «у меня уже не одна совесть с вами», – это будет жалобой и страданием. I oto patrz: ten ból nawet porodziło owo wspólne sumienie: tego sumienia ostatnie przebłyski żarzą się jeszcze w twym smętku. Виж: общата съвест породи дори и тази болка: и последният отблясък на тази съвест припламва още в твоята горест. Смотри, само это страдание породила еще единая совесть: и последнее мерцание этой совести горит еще на твоей печали. Lecz ty chcesz drogą tego smętku pójść, jako iż jest to droga do ciebie samego. Ала нима ти искаш да тръгнеш по пътя на твоята горест, който е път към самия себе си? Но ты хочешь следовать голосу своей печали, который есть путь к самому себе? Pokażże mi więc twe prawo i twe siły ku temu! Та покажи ми твоето право и силата си за това! Покажи же мне на это свое право и свою силу! Czyś jest nową siłą i nowym prawem? Нова сила и ново право ли си ти? Являешь ли ты собой новую силу и новое право? Czyś jest nowym ruchem? Някакво изначално движение? Начальное движение? Z siebie toczącym się kołem? Някакво самовъртящо се колело? Самокатящееся колесо? Czy możesz zmusić gwiazdy, aby wokół ciebie krążyły? Можеш ли да накараш също звездите да се въртят около тебе? Можешь ли ты заставить звезды вращаться вокруг себя? Ach, tyle jest pochutliwości ku wyżynom! Ах, толкова много люде алчеят по висините! Ах, так много вожделеющих о высоте! Bywa tyle pokurczy próżności! Толкова много се гърчат в спазмите на честолюбието! Так много видишь судорог честолюбия! Pokaż mi, żeś nie jest z pożądliwych a próżnych! Покажи ми, че ти не си от алчущите и честолюбците! Докажи мне, что ты не из вожделеющих и не из честолюбцев! Ach, jest tyle wielkich myśli, co są jako miechy tylko: nadymają i jeszcze bardziej pustymi czynią. Ах, толкова много велики мисли има, те не правят нищо повече от едно духало: надуват и още повече изпразват. Ах, как много есть великих мыслей, от которых проку не более, чем от воздуходувки: они надувают и делают еще более пустым. Zwiesz się wolnym? Свободен ли наричаш себе си? Свободным называешь ты себя? Myśl, co tobą włada, usłyszeć pragnę nie zaś, iż z jarzma jakiego umknąć się zdołałeś. Искам да чуя твоята надвластна мисъл, а не че си отхвърлил ярема. Твою господствующую мысль хочу я слышать, а не то, что ты сбросил ярмо с себя. Czyś jest z tych, którym z jarzma umykać się wolno? Такъв ли си ти, който е имал възможност да отхвърли ярема? Из тех ли ты, что имеют право сбросить ярмо с себя? Niejeden ostatnią swą wartość precz odrzucił, gdy odrzucił swą służebność. Има люде, които захвърлиха своята последна стойност едновременно със захвърлянето на служебния ярем. Таких не мало, которые потеряли свою последнюю ценность, когда освободились от рабства. Wolny — od czego? Свободен от какво? Свободный от чего? Lecz cóż to Zaratustrę obchodzić może! Малко го е грижа Заратустра за това. Какое дело до этого Заратустре! Jasno niech mi twe oczy zwiastują: ku czemu wolny? Ала твоят поглед трябва непомрачен от нищо да ми извести: свободен за какво? Но твой ясный взор должен поведать мне: свободный для чего? Zali zdołasz nadać sobie swe zło i dobro i zawiesić wolę swą nad sobą jako zakon? Можеш ли сам да си дадеш твоето добро и зло и да окачиш над себе си скрижалите на своята воля? Можешь ли ты дать себе свое добро и свое зло и навесить на себя свою волю, как закон? Zali potrafisz sędzią być sobie i mścicielem własnego zakonu? Можеш ли да бъдеш сам съдник над себе си и отмъстител за своя закон? Можешь ли ты быть сам своим судьею и мстителем своего закона? Straszne jest to sam na sam z sędzią i mścicielem własnego zakonu. Ужасно е да бъдеш насаме със съдника и отмъстителя на своя закон. Ужасно быть лицом к лицу с судьею и мстителем собственного закона. Tako zostaje wyrzucona gwiazda w przestrzeń pustą i w lodowate tchnienie osamotnienia. Така бива запокитена звезда, в пустия простор и в ледения дъх на самотата. Так бывает брошена звезда в пустое пространство и в ледяное дыхание одиночества. Dziś jeszcze cierpisz z powodu wielu, ty jeden: dziś jeszcze masz całkowitą otuchę i nadzieje wszystkie. И до днес още ти страдаш от присъствието на многото, ти, единичният: и до днес все още е запазена целостта на твоята смелост и твоите надежди. Сегодня еще страдаешь ты от множества, ты, одинокий: сегодня еще есть у тебя все твое мужество и твои надежды. Lecz przyjdzie czas, gdy cię umęczy samotność, gdy się twa duma nagnie, a otucha trzeszczeć pocznie. Но един ден самотността ти ще те изнури, един ден твоята гордост ще се сломи, а твоята смелост ще започне да се клати като стара сграда, преди да рухне. Но когда-нибудь ты устанешь от одиночества, когда-нибудь гордость твоя согнется и твое мужество поколеблется. Wówczas krzyczeć będziesz: „Jestem sam!” Тогава ти ще простенеш: „Аз съм самотен!“ Когда-нибудь ты воскликнешь: «я одинок!» Przyjdzie czas, gdy nie dojrzysz twej wybujałości, zaś na twą niskość zbyt bliskim okiem patrzeć poczniesz; nawet twa wzniosłość straszyć cię będzie niby upiór. Един ден ти няма да съзираш вече своята висота, а ще чувствуваш твърде близо до себе си низината; дори и твоята възвишеност ще те плаши като призрак. Когда-нибудь ты не увидишь более своей высоты, а твое низменное будет слишком близко к тебе; твое возвышенное будет даже пугать тебя, как призрак. I krzyczeć będziesz kiedyś: „Wszystko jest fałszem!” Един ден ти ще нададеш вика: „Всичко е лъжа!“ Когда-нибудь ты воскликнешь: «Все – ложь!» Są uczucia, co samotnika zamordować pragną; gdy im się to nie udaje, wówczas same zamrzeć muszą! Има чувства, които искат да убият самотника. Не успеят ли да постигнат целта си, тогава самите те трябва да умрат! Есть чувства, которые грозят убить одинокого; если это им не удается, они должны сами умереть! Zali zdobędziesz się na to, zdołasz być mordercą? Ала ти в състояние ли си да бъдеш убиец? Но способен ли ты быть убийцею? Zali poznałeś już, bracie mój, słowo: „wzgarda”? Познаваш ли ти, братко мой, вече думата „презрение“? Знаешь ли ты, брат мой, уже слово «презрение»? Oraz męczarnię twego poczucia słuszności, gdy zechcesz być sprawiedliwym dla tych, co tobą gardzą? И мъката на своята правда да бъдеш правдив към онези, които те презират? И муку твоей справедливости – быть справедливым к тем, кто тебя презирает? Zmuszasz wielu, aby, zbywszy dawnych o tobie mniemań, uczyli się ponownie sądzić ciebie: ciężko ci to policzą. Ти принуждаваш мнозина да променят преценката си за тебе, а това ги озлобява към тебе. Ты принуждаешь многих переменить о тебе мнение – это ставят они тебе в большую вину. Zbliżyłeś się do nich i minąłeś ich: tego ci nigdy nie wybaczą. Ти се приближи до тях, ала все пак ги отмина: нивга няма да ти простят те това. Ты близко подходил к ним и все-таки прошел мимо – этого они никогда не простят тебе. Wschodzisz ponad nich: lecz im wyżej się wspinasz, tym mniejszym widzi cię oko zawiści. Ти се издигна над тях, ала колкото по-високо се изкачваш, толкова по-дребен те вижда окото на завистта. Ты стал выше их; но чем выше ты подымаешься, тем меньшим кажешься ты в глазах зависти. Najbardziej jednak znienawidzeni bywają polotni. Ала най-много от всичко мразят този, който лети. Но больше всех ненавидят того, кто летает. „Jakżebyście wy zdołali oddać mi sprawiedliwość! — tako mawiać winieneś — obieram sobie waszą niesprawiedliwość, jako mnie przypadający udział”. „Как бихте искали да бъдете правдиви към мене!“ — трябва да мълвиш ти. Аз избирам вашата неправда като отреден на мене жребий! «Каким образом хотели вы быть ко мне справедливыми! – должен ты говорить. – Я избираю для себя вашу несправедливость как предназначенный мне удел». Niesprawiedliwość i brud miotają za samotnikiem: jednakże, bracie mój, jeśli gwiazdą chcesz być, musisz im mimo to świecić. Неправда и кал хвърлят те подир самотника: ала, братко мой, ако искаш да бъдеш звезда, ти не бива заради това да им светиш по-малко! Несправедливость и грязь бросают они вослед одинокому; но, брат мой, если хочешь ты быть звездою, ты должен светить им, несмотря ни на что! A strzeż się dobrych i sprawiedliwych! И пази се от добрите и правдивите! И остерегайся добрых и праведных! Oni zawsze radzi ukrzyżować tych, co własną sobie wynajdują cnotę, — nienawidzą samotnika. Те разпъват на кръста с удоволствие тези, които си изнамират своя собствена добродетел — те мразят самотника. Они любят распинать тех, кто изобретает для себя свою собственную добродетель, – они ненавидят одинокого. Miej się na baczności przed świętą prostodusznością. Пази се и от свещената простота! Остерегайся также святой простоты! Wszystko, co nie prostoduszne, jest dla niej nieświęte; chętnie przy tym ogniem ona igra, ogniem — stosu. За нея е нечестиво всичко, което не е простовато. Тя обича също да си играе с огъня — на кладите. Все для нее нечестиво, что не просто; она любит играть с огнем – костров. I wystrzegaj się porywów swej miłości! Пази се също и от пристъпите на любовта си! И остерегайся также приступов своей любви! Zbyt szybko wyciąga samotnik rękę ku temu, kogo napotyka. Прибързано протяга ръка самотникът на този, който го срещне. Слишком скоро протягивает одинокий руку тому, кто с ним повстречается. Niektórym ludziom nie wolno ci podawać dłoni, lecz łapę: chcę przy tym, aby twa łapa i pazury miała. На някои люде ти не бива да протягаш ръката си, а само лапата: а аз бих желал твоята лапа да има и нокти. Иному ты должен подать не руку, а только лапу – и я хочу, чтобы у твоей лапы были когти. Lecz najgorszym wrogiem, jakiego napotkać możesz, będziesz zawsze ty oto dla samego siebie; sam czyhasz na siebie po jaskiniach i lasach. Ала най-върлият враг, когото можеш да срещнеш, винаги ще бъдеш ти самият: ти сам се дебнеш в пещери и гори. Но самым опасным врагом, которого ты можешь встретить, будешь всегда ты сам; ты сам подстерегаешь себя в пещерах и лесах. Idziesz, samotniku, drogą ku samemu sobie! Самотнико! Ти вървиш по пътя към самия себе си! Одинокий, ты идешь дорогою к самому себе! Tuż obok ciebie droga twa wiedzie i tuż obok twych siedmiu diabłów. Ала твоят път води покрай самия тебе и покрай твоите седем дявола! И твоя дорога идет впереди тебя самого и твоих семи дьяволов! Kacerzem będziesz dla siebie i czarownicą, będziesz i wróżbiarzem, i błaznem, i wątpicielem, i nieświętym, i złoczyńcą. Еретик ще бъдеш сам за себе си и магьосник, и прорицател, и палячо, и скептик, и нечестивец, и злодей. Ты будешь сам для себя и еретиком, и колдуном, и прорицателем, и глупцом, и скептиком, и нечестивцем, и злодеем. Winieneś pragnąć, abyś się spalił we własnym ogniu: bo jako odnowić się chcesz, jeśliś się wprzódy w popiół nie zamienił. Ти трябва да възжелаеш да изгориш в собствения си пламък: как би искал иначе да се възродиш, ако не си се превърнал по-напред в пепел? Надо, чтобы ты сжег себя в своем собственном пламени: как же мог бы ты обновиться, не сделавшись сперва пеплом! Idziesz, samotniku, drogą tworzącego: boga chcesz sobie stworzyć z siedmiu diabłów swoich. Самотнико! Ти вървиш пътя на създателя: ти искаш да си сътвориш един бог от твоите седем дявола! Одинокий, ты идешь путем созидающего: Бога хочешь ты себе создать из своих семи дьяволов! Idziesz, samotniku, drogą miłującego: samegoś siebie umiłował i gardzisz przeto sobą, jako gardzą, którzy kochają. Самотнико! Ти вървиш пътя на любящия: ти любиш себе си и затова се презираш, както презират само любещи. Одинокий, ты идешь путем любящего: самого себя любишь ты и потому презираешь ты себя, как презирают только любящие. Tworzyć pragnie kochający, jako że wzgardził! Да създава иска любещият, защото презира! Созидать хочет любящий, ибо он презирает! Cóż ten wie o miłości, co nie musiał gardzić tym właśnie, co ukochał. Що знае за любовта този, който не е трябвало да презира тъкмо това, що е любил? Что знает о любви тот, кто не должен был презирать именно то, что любил он! Z miłością swą idź do samotni i z twórczością twą, o bracie mój; — późno powlecze się wreszcie za tobą kulawa sprawiedliwość. Върви в усамотението със своята любов, братко мой, и със своето творчество; едва по-късно ще те последва, накуцвайки, правдата. Со своей любовью и своим созиданием иди в свое уединение, брат мой, и только позднее, прихрамывая, последует за тобой справедливость. I ze łzami mymi idź w samotnię swą, o bracie mój! С моите сълзи върви в усамотението, братко мой. С моими слезами иди в свое уединение, брат мой. Kocham tego, co ponad siebie samego tworzyć pragnie i tak oto zanika. Аз обичам този, който иска да твори, надмогвайки себе си, и така погива. Я люблю того, кто хочет созидать дальше самого себя и так погибает.  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O starej i młodej kobiecie За стари и млади женички О старых и молодых бабенках „Czemuż, Zaratustro, przemykasz się tak płochliwie o zmierzchu? — Къде се прокрадваш в сумрака така плахо, Заратустра? «Отчего крадешься ты так робко в сумерках, о Заратустра? Cóż to osłaniasz tak troskliwie swym płaszczem? И що криеш така предпазливо под наметалото си? И что прячешь ты бережно под своим плащом? Jestże to skarb, który ci darowano? czy też dziecię, które ci się narodziło? Дали е съкровище, подарено ти от някого? Или може би дете, което ти се е родило? Не сокровище ли, подаренное тебе? Или новорожденное дитя твое? Lub też poczynasz może sam drogami złodziei chadzać, ty przyjacielu zła?” А може би ти си тръгнал по лошия път на крадците, о, приятелю, на нечестивите? Или теперь ты сам идешь по пути воров, ты, друг злых?» Zaprawdę, bracie mój! — rzekł Zaratustra — darowano mi skarb: małą prawdę, którą oto dźwigam. — Воистина, братко мой! — отвърна Заратустра. Съкровище е, което ми е подарено. Една малка истина е това, що нося. – Поистине, брат мой! – отвечал Заратустра. – Это – сокровище, подаренное мне: это маленькая истина, что несу я. Jest wszakże niesforna jak małe dziecko; a gdy dłonią ust jej nie przysłaniam, wrzeszczy zbyt głośno. Ала тя е палава като малко дете и ако не й запушвам устата, тя ще пропищи света с крясъците си. Но она беспокойна, как малое дитя; и если бы я не зажимал ей рта, она кричала бы во все горло. Dzisiaj, gdy samotny drogą swą o zachodzie słońca szedłem, spotkałem starą babinę, co tymi słowy przemówiła do mej duszy: „Wiele mówił Zaratustra i do nas kobiet, wszakże nigdy jeszcze nie mówił o kobiecie”. Когато днес на залез слънце вървях самотен по пътя си, ме срещна една стара жена и заговори тъй на моята душа: — Много неща каза Заратустра и на нас, жените, ала не ни каза нищо той за жената. Когда сегодня я шел один своею дорогой, в час, когда солнце садится, мне повстречалась старушка и так говорила к душе моей: «О многом уже говорил Заратустра даже нам, женщинам, но никогда не говорил он нам о женщине». Odparłem jej: „O kobiecie należy mówić tylko do mężczyzn”. А аз и отвърнах: — За жената трябва да се говори само на мъже. И я возразил ей: «О женщине надо говорить только мужчинам». „Mów i do mnie o kobiecie — rzekła — jestem dosyć stara, aby wnet o tym zapomnieć”. — Говори и на мене за жената — рече тя. — Аз съм вече доста стара, за да забравя веднага думите ти. «И мне также ты можешь говорить о женщине, – сказала она, – я достаточно стара, чтобы тотчас все позабыть». Uczyniłem zadość starce i rzekłem do niej w te słowa: Wszystko w kobiecie jest zagadką i wszystko w kobiecie ma jedno rozwiązanie: zwie się ono brzemiennością. И аз изпълних молбата на старицата и рекох тъй: — Всичко у жената е загадка — и всичко у нея има едно-единствено разгадаване; то се казва „бременност“. И я внял просьбе старушки и так говорил ей: Все в женщине – загадка, и все в женщине имеет одну разгадку: она называется беременностью. Mężczyzna jest dla kobiety tylko środkiem: celem jest zawsze dziecko. Мъжът е за жената средство: целта е винаги детето. Мужчина для женщины средство; целью бывает всегда ребенок. Lecz czymże jest kobieta dla mężczyzny? Ала що е жената за мъжа? Но что же женщина для мужчины? Dwóch rzeczy pragnie prawdziwy mężczyzna: niebezpieczeństwa i igraszki. Две неща желае истинският мъж: опасност и игра. Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасности и игры. Przeto pożąda kobiety, jako najniebezpieczniejszej igraszki. Затова желае той жената като най-опасната играчка. Поэтому хочет он женщины как самой опасной игрушки. Ku wojnie wychowany ma być mąż, niewiasta zaś ku wytchnieniu wojownika: wszystko inne jest głupstwem. Мъжът трябва да се възпитава за война, а жената — за отмора на воина: всичко друго е глупост. Мужчина должен быть воспитан для войны, а женщина – для отдохновения воина; все остальное – глупость. Zbyt słodkich owoców — wojak nie znosi. Пресладки плодове воинът не обича. Слишком сладких плодов не любит воин. Dlatego też pragnie kobiety; gorzka jest najsłodsza nawet kobieta. Затова той обича жената: дори и най-сладката жена нагарча. Поэтому любит он женщину; в самой сладкой женщине есть еще горькое. Lepiej niźli mężczyzna rozumie dzieci kobieta, lecz mężczyzna jest bardziej dziecinny niż kobieta. По-добре от мъжа разбира жената децата, ала мъжът е по-голямо дете от жената. Лучше мужчины понимает женщина детей, но мужчина больше ребенок, чем женщина. W prawdziwym mężczyźnie tkwi dziecko, co igrać rade. В истинския мъж се крие едно дете: то иска да играе. В настоящем мужчине сокрыто дитя, которое хочет играть. Dalej więc, kobiety, odkryjcież mi dziecko w mężczyźnie! Хайде, о, жени, открийте детето в мъжа! Ну-ка, женщины, найдите дитя в мужчине! Igraszką niech będzie kobieta: czystą i subtelną, jako diament opromieniony cnotami świata, którego jeszcze nie ma. Играчка да бъде жената, чиста и изящна като скъпоценен камък, озарена от добродетелите на един свят, който още не е настъпил. Пусть женщина будет игрушкой, чистой и лучистой, как алмаз, сияющей добродетелями еще не существующего мира. Promień gwiazdy niechaj lśni w waszej miłości! Нека лъчът на звездите блести във вашата любов! Пусть луч звезды сияет в вашей любви! Nadzieja wasza niech brzmi: „obym porodziła nadczłowieka!” Вашата надежда да гласи: „Дано аз да родя свръхчовека!“ Пусть вашей надеждой будет: «о, если бы мне родить сверхчеловека!» W miłości waszej niech będzie waleczność! Във вашата любов нека има храброст! Пусть в вашей любви будет храбрость! Miłością uderzajcie na tych, co w was trwogę niecą. Със своята любов връхлитайте тогова, който ви вселява страх. Своею любовью должны вы наступать на того, кто внушает вам страх. W miłości waszej niech będzie i cześć wasza! Нека във вашата любов да бъде честта ви! Пусть в вашей любви будет ваша честь! Mało rozumie się zresztą kobieta na czci. Инак жената разбира малко от чест. Вообще женщина мало понимает в чести. Lecz to winno być czcią waszą: zawsze bardziej kochać, niźli bywacie kochane i nie być nigdy wtórymi. Ала нека това бъде вашата чест: обичайте винаги повече, отколкото ви обичат, и никога не бъдете втори! Но пусть будет ваша честь в том, чтобы всегда больше любить, чем быть любимой, и никогда не быть второй. Niech się mężczyzna boi kobiety, gdy ta kocha: wówczas ponosi ona wszelkie ofiary, a wszystko inne wydaje się jej bez wartości. Мъжът да се бои от жената, когато тя обича: тогава тя принася всякаква жертва и всичко друго няма никаква стойност за нея. Пусть мужчина боится женщины, когда она любит: ибо она приносит любую жертву и всякая другая вещь не имеет для нее цены. Niech się mężczyzna boi kobiety, gdy ta nienawidzi: gdyż mężczyzna jest w głębi duszy swej tylko zły, kobieta jest tu licha. Мъжът да се бои от жената, когато тя мрази: защото в дъното на душата си мъжът е само зъл, докато жената е лоша. Пусть мужчина боится женщины, когда она ненавидит: ибо мужчина в глубине души только зол, а женщина еще дурна. Kogóż najbardziej nienawidzi kobieta? Кого мрази жената най-люто? Кого ненавидит женщина больше всего? – — Rzekło raz żelazo do magnesu: „nienawidzę cię najbardziej za to, że pociągasz ku sobie, lecz nie jesteś dość silne, aby przyciągnąć do siebie”. Тъй рече желязото на магнита: „Аз те мразя най-люто, защото ти притегляш, ала не си достатъчно силен да привлечеш към себе си.“ Так говорило железо магниту: «я ненавижу тебя больше всего, потому что ты притягиваешь, но недостаточно силен, чтобы перетянуть к себе». Szczęście mężczyzny brzmi: ja chcę. — Щастието на мъжа гласи: „Аз искам“. Счастье мужчины называется: я хочу. Szczęście kobiety: on chce. Щастието на жената гласи: „Той иска“. Счастье женщины называется: он хочет. „Spójrz, jakże doskonałym staje się oto świat!” — tak myśli każda kobieta, gdy z całą miłością ulega. „Виж, току-що светът стана съвършен!“ — така мисли всяка жена, когато се покорява от цялата си любов. «Смотри, теперь только стал мир совершенен!» – так думает каждая женщина, когда она повинуется от всей любви. A ulegać musi kobieta, aby znalazła głębię dla swej powierzchni. А жената трябва да се покорява и да намери дълбочина за своята повърхност. И повиноваться должна женщина, и найти глубину к своей поверхности. Powierzchnią jest duch kobiety, ruchliwą, burzliwą powłoką płytkich wód. Повърхност е душевността на жената, бурно раздвижен покров над плитка река. Поверхность – душа женщины, подвижная, бурливая пленка на мелкой воде. Duch mężczyzny głęboki jest: prądy jego szumią w podziemnych jaskiniach: kobieta przeczuwa jego siłę, lecz jej nie pojmuje. Ала душевността на мъжа е дълбока, неговата река клокочи в подземни пещери: жената предчувствува неговата сила, но не я разбира. Но душа мужчины глубока, ее бурный поток шумит в подземных пещерах; женщина чует его силу, но не понимает ее.  Wówczas odparła mi starka: „Wiele rzeczy uprzejmych powiedział Zaratustra, osobliwie dla tych, które są jeszcze dosyć młode na to. Тогава старицата отвържа: — Много приятни неща каза Заратустра — особено за жените, които са достатъчно млади за тях. Тогда возразила мне старушка: «Много любезного сказал Заратустра, и особенно для тех, кто достаточно молод для этого. Rzecz szczególna, Zaratustra mało zna kobiety, a jednak ma słuszność, gdy o nich mówi! Чудно нещо, Заратустра уж малко знае за жените, а пък говори право за тях! Странно, Заратустра знает мало женщин, и, однако, он прав относительно их. Dziejeż się to dlatego, że w kobiecie każda rzecz jest możliwa? Дали заради това, че за жената няма нищо невъзможно? Не потому ли это происходит, что у женщины нет ничего невозможного? A teraz weź oto w podzięce małą prawdę! А сега приеми за благодарност една малка истина! А теперь в благодарность прими маленькую истину! Wszak jestem dosyć stara na nią. Та аз съм доста стара вече за нея! Я достаточно стара для нее! Otul ją tylko i zatkaj jej usta: w przeciwnym razie krzyczeć zwykła zbyt głośno ta moja mała prawda”. Завий я и затули устата й: иначе тя ще проглуши ушите ти с крясъците си. Тази малка истина. Заверни ее хорошенько и зажми ей рот: иначе она будет кричать во все горло, эта маленькая истина». „Dajże mi, kobieto, twą małą prawdę!” — rzekłem jej. — Дай ми, жено, своята малка истина! — рекох аз. «Дай мне, женщина, твою маленькую истину!» – сказал я. — I stara kobieta rzekła te słowa: „Idziesz do kobiet? И тъй рече старата жена: — При жена ли отиваш? И так говорила старушка: «Ты идешь к женщинам? Nie zapomnij bicza!” Не забравяй камшика! Не забудь плетку!» Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O ukąszeniu żmii За ухапването от пепелянка Об укусе змеи Pewnego razu w dzień upalny zasnął Zaratustra pod drzewem figowym, zarzuciwszy ramiona na głowę. Един ден Заратустра бе заспал под една смоковница, понеже беше горещо, и бе покрил лицето си с ръце. Однажды Заратустра заснул под смоковницей, ибо было жарко, и положил руку на лицо свое. I oto podpełzła żmija i ukąsiła go w szyję tak mocno, że Zaratustra krzyknął z bólu. Но ето че припълзя една пепелянка и го ухапа по врата, тъй че Заратустра изпищя от болка. Но приползла змея и укусила его в шею, так что Заратустра вскрикнул от боли. Gdy odjął ramię sprzed twarzy, ujrzał żmiję, która, poznawszy oczy Zaratustry, zwinęła się niezręcznie i chciała umknąć. Когато си махна ръцете от лицето, той погледна змията. Тя позна очите на Заратустра, несръчно се завъртя и понечи да избяга. Отняв руку от лица, он посмотрел на змею; тогда узнала она глаза Заратустры, неуклюже отвернулась и хотела уползти. „Stój — rzekł Zaratustra — jeszczem ci podziękować nie zdążył. — Чакай! — рече Заратустра. — Още не си получила моята благодарност. «Погоди, – сказал Заратустра, – я еще не поблагодарил тебя! Zbudziłaś mnie w porę, długa oczekuje mnie droga”. Ти ме събуди тъкмо навреме — предстои ми още дълъг път. Ты разбудила меня кстати, мой путь еще долог». — „Krótka jest już twa droga — rzekła żmija smutnie; — mój jad zabija”. — Твоят път за съжаление е вече къс — промълви скръбно пепелянката, — защото моята отрова убива. «Твой путь уже короток, – ответила печально змея, – мой яд убивает». Roześmiał się Zaratustra. „Kiedyż to umarł smok od wężowego jadu? Заратустра се усмихна: — Чувал ли е някой, змей да умира от отрова на змия! — възкликна той. Заратустра улыбнулся. «Когда же дракон умирал от яда змеи? – сказал он. – Lecz weźże z powrotem twą truciznę! — Изтегли си обратно отровата! Но возьми обратно свой яд! Nie jesteś mi dosyć bogata w jady, abyś je rozdawać mogła”. Не си толкова богата, за да ми я подариш. Ты недостаточно богата, чтобы дарить мне его». I oto żmija rzuciła mu się ponownie na szyję i lizała zadaną ranę. Тогава пепелянката отново обви шията му и облиза раната. Тогда змея снова обвилась вокруг его шеи и начала лизать его рану. Gdy Zaratustra jednego razu opowiadał to uczniom swoim, pytali go: „I jakiż, o Zaratustro, jest morał twej powieści?” Когато Заратустра веднъж разправи тази случка на учениците си, те запитаха: — О, Заратустра, каква е поуката от твоя разказ? Когда Заратустра однажды рассказал это ученикам своим, они спросили: «В чем же мораль рассказа твоего, о Заратустра?» Zaratustra odparł na to: Burzycielem moralności zwą mnie dobrzy i sprawiedliwi: moja opowieść jest niemoralna. Заратустра отговори така на въпроса им: — Рушител на морала ме наричат добрите и правдивите: моят разказ е неморален. Заратустра так отвечал на это: – Разрушителем морали называют меня добрые и праведные: мой рассказ неморален. Skoro więc wroga macie, nie odpłacajcież mu dobrem za zło: gdyżby to zawstydzało. Ала ако имате някой враг, не му заплащайте злото с добро, защото това ще го засрами. Если есть враг у вас, не платите ему за зло добром: ибо это пристыдило бы его. Dowiedźcież mu raczej, iż wyświadczył wam coś dobrego. Обратно, докажете му, че ви е направил нещо добро. Напротив, докажите ему, что он сделал для вас нечто доброе. A raczej gniewem zapłońcie, niżbyście zawstydzać mieli! И по-скоро се сърдете, отколкото да го засрамвате! И лучше сердитесь, но не стыдите! A gdy was przeklinają, niechętny widzę, gdy błogosławić w zamian chcecie. И когато ви проклинат, никак не ми се нрави, че вие искате да отвърнете с благословии. И когда проклинают вас, мне не нравится, что вы хотите благословить проклинающих. Klnijcież mi raczej społem! По-добре и вие проклинайте по малко. Лучше прокляните и вы немного! A gdy się wam wielka stała krzywda, dodajcież mi szybko pięć drobnych! И ако ви се случи голяма неправда, послушайте ме и извършете веднага пет малки срещу нея! И если случилась с вами большая несправедливость, скорей сделайте пять малых несправедливостей! Odrażający jest widok tego, kogo niegodziwość ludzka niepodzielnie dławi. Отвратителна гледка представя онзи, когото едничък гнети неправдата. Ужасно смотреть, когда кого-нибудь одного давит несправедливость. Czyście wiedzieli już o tym? Знаехте ли вече това? Разве вы уже знали это? Wzajemne bezprawie jest połową prawa. Споделена неправда е половина правда. Разделенная с другими несправедливость есть уже половина справедливости. I niechże mi ten tylko bezprawie na się bierze, kto je udźwignąć zdoła! И този трябва да поеме неправдата върху себе си, който може да я понесе! И тот должен взять на себя несправедливость, кто может нести ее! Mała zemsta jest bardziej ludzka, niźli żadna. Малкото отмъщение е по-човечно, отколкото никакво отмъщение. Маленькое мщение более человечно, чем отсутствие всякой мести. A jeśli kara nie jest również prawem i zaszczytem dla przestępcy, wówczas nie znoszę i karania waszego. И ако наказанието не е правда и чест за нарушителя, аз не признавам и вашите наказания. И если наказание не есть также право и честь для нарушителя, то я не хочу ваших наказаний. Godniej jest odmówić sobie słuszności, niźli ją zachować, zwłaszcza gdy się ma słuszność za sobą. По-изискано е да се изкараш неправ, да, отколкото да излезеш прав, особено когато имаш право. Благороднее считать себя неправым, чем оказаться правым, особенно если ты прав. Lecz trzeba być dość bogatym na to. Само че трябва да бъдеш достатъчно богат за това. Только для этого надо быть достаточно богатым. Nie znoszę waszej zimnej sprawiedliwości; z oczu sędziów waszych wyziera zawsze kat i jego zimne żelazo. Не обичам вашата студена справедливост. А от очите на вашите съдници гледат винаги само палачът и неговото хладно желязо. Я не люблю вашей холодной справедливости; во взоре ваших судей видится мне всегда палач и его холодный нож. Powiedzcież mi, gdzież jest tu sprawiedliwość, która jest miłością o oczach widzących? Кажете, къде се намира справедливостта, която е любов със зрящи очи? Скажите, где находится справедливость, которая есть любовь с ясновидящими глазами? Wynajdźcież mi tę miłość, co nie tylko wszelką karę, lecz i wszelką winę podźwignie! Хайде, намерете ми любовта, която понася не само всяко наказание, ала и всяка вина! Найдите же мне любовь, которая несет не только всякое наказание, но и всякую вину! Wynajdźcież mi tę sprawiedliwość, co każdego uniewinni, wyjąwszy sprawującego sądy! Хайде, изнамерете също и справедливост, която оправдава всекиго с изключение на този, който съди! Найдите же мне справедливость, которая оправдывает всякого, кроме того, кто судит! Chcecie i tego jeszcze posłuchać? Искате ли да чуете още и това? Хотите ли вы слышать еще и это? Kto z głębi duszy sprawiedliwym być pragnie, u tego nawet kłamstwo staje się przychylnością dla ludzi. За оногова, който иска да бъде напълно справедлив, също и лъжата се превръща в человеколюбие. У того, кто хочет быть совсем справедливым, даже ложь обращается в любовь к человеку. Lecz jakże ja bym mógł być sprawiedliwym z głębi duszy! Но как бих могъл аз да бъда напълно справедлив? Но как мог бы я быть совсем справедливым! Jakżebym ja mógł oddać każdemu, co jest jego! Как бих могъл да въздам по заслуга всекиму неговото? Как мог бы я каждому воздать свое! Niechże mi to wystarcza: daję oto każdemu, co jest ze mnie. Достатъчно би било за мене да въздам всекиму моето! С меня достаточно, если каждому отдаю я мое. Wreszcie, bracia moi, baczcie, abyście nie czynili krzywdy samotnikom! И накрая, братя мои, пазете се да вършите неправда спрямо всички отшелници! Наконец, братья мои, остерегайтесь быть несправедливыми к отшельникам! Jakże by samotnik mógł zapomnieć! Как би могъл един отшелник да забрави! Как мог бы отшельник забыть! Jakże by on mógł się odwzajemnić! Как би могъл да се отплати! Как мог бы он отплатить! Samotnik jest jako studnia głęboka. Дълбок кладенец е отшелникът. На глубокий родник похож отшельник. Łatwo kamień weń wrzucić; lecz gdy dna on dopadł, któż kamień stamtąd dobędzie? Лесно е да се хвърли камък в него; ала ако е паднал на дъното, кой би се наел да го извади? Легко бросить камень в него; но если упал он на самое дно, скажите, кто захочет снова достать его? Baczcie, byście nie obrażali samotnika! Пазете се да не оскърбите отшелника! Остерегайтесь обидеть отшельника! Skoroście jednak to uczynili, dobijcież go czym prędzej! И все пак, ако го сторите, тогава го и умъртвете! Но если вы это сделали, то уж и убейте его! Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O dziecku i o małżeństwie За детето и брака О ребенке и браке Mam jedno pytanie dla ciebie jedynie, bracie mój. Rzucam je jako ołowiankę w twą duszę, abym jej głębię zmierzył. Имам един въпрос само за тебе, брате мой: като отвее спускам този въпрос в душата ти, за да узная колко дълбока е тя. Есть у меня вопрос к тебе, брат мой; точно некий лот, бросаю я этот вопрос в твою душу, чтобы знать, как глубока она. Jesteś młody i życzysz sobie dziecka, i o małżeństwie zamyślasz. Ти си млад и желаеш да имаш дете и брак. Ты молод и желаешь ребенка и брака. Ja zaś pytam ciebie: zaliś jest człowiekiem, któremu wolno życzyć sobie dziecka? Ала аз те питам: дали си ти човек, който може да желае дете? Но я спрашиваю тебя: настолько ли ты человек, чтобы иметь право желать ребенка? Zaliś jest zwycięzcą, samopogromcą, rozkazodawcą zmysłów, panem cnót swoich? Дали си победителят, себепокорителят, повелителят на сетивата, господарят на добродетелите си? Победитель ли ты, преодолел ли ты себя самого, повелитель ли чувств, господин ли своих добродетелей? Tako cię pytam. Тъй те питам аз. Так спрашиваю я тебя. Czy też przemawia z twego życzenia zwierzę i jego potrzeba? Или от твоето желание говори скотът и нуждата? Или в твоем желании говорят зверь и потребность? Lub też osamotnienie? Или може би самотността? Или одиночество? Albo też niezgoda z samym sobą? Или враждата със самия себе си? Или разлад с самим собою? Pragnę, by twe zwycięstwo i twa wolność tęskniły za dzieckiem. Аз искам твоята победа и твоята свобода да копнеят по дете. Я хочу, чтобы твоя победа и твоя свобода страстно желали ребенка. Żywe pomniki stawiać winieneś swemu zwycięstwu i swemu wyzwoleniu. Живи паметници ти трябва да издигнеш на победата и на освобождението си. Живые памятники должен ты строить своей победе и своему освобождению. Ponad siebie budować winieneś. Над себе си трябва да градиш. Дальше себя должен ты строить. Lecz przede wszystkim musisz mi być sam zbudowany, umierny na ciele i duchu. Ала по-напред трябва да изградиш себе си — хармоничен тялом и духом. Но сперва ты должен сам быть построен прямоугольно в отношении тела и души. Nie tylko w liczbę mnożyć się winieneś, lecz wzwyż. Не само трябва да се размножаваш, а и на ръст да растеш! Не только вширь должен ты расти, но и ввысь! I niech ci ku temu służy ogrójec małżeństwa! За това нека ти помогне градината на брака! Да поможет тебе в этом сад супружества! Wyższe ciało stworzyć winieneś, pierwszy ruch, z siebie toczące się koło, — tworzącego stworzyć powinieneś. Трябва да си създадеш едно по-висше тяло, изначално движение, самозадвижващо се колело — един създател трябва ти да създадеш. Высшее тело должен ты создать, начальное движение, самокатящееся колесо – созидающего должен ты создать. Małżeństwo: tak oto zowię wolę dwojga, aby stworzyć jedno, co stanie się czymś więcej, niźli ci, co je stworzyli. „Брак“ — тъй наричам аз волята на една човешка двойка да създаде едното същество, което е повече от своите създатели. Брак – так называю я волю двух создать одного, который больше создавших его. Pokorą wzajemną zowię małżeństwo, pokorą przed piastującymi wolę taką. Взаимна страхопочит зова аз брака, страхопочит като пред люде, обладани от една и съща воля. Глубокое уважение друг перед другом называю я браком, как перед хотящими одной и той же воли. To niechaj będzie treścią i prawdą twego małżeństwa. Нека това бъде смисъл и истина на твоя брак. Да будет это смыслом и правдой твоего брака. Lecz co ci nader liczni, ci zbyteczni małżeństwem zowią, — och, jakże bym ja to nazwać miał? Ала това, което многолюдието, тези лишни люде, зоват брак — ах, как да го назова аз? Но то, что называют браком многое множество, эти лишние, – ах, как назову я его? O, to ubóstwo dusz we dwoje! Ах, тази духовна нищета на такава двойка! Ах, эта бедность души вдвоем! Ten brud dusz we dwoje! Ах, тази кал в душата на двойката! Ах, эта грязь души вдвоем! Ta żałosna błogość we dwoje! Ах, това жалко удоволствие на двойката! Ах, это жалкое довольство собою вдвоем! Małżeństwem zwą oni to wszystko i twierdzą przy tym, że ich małżeństwa w niebie zostały zawarte. Брак назовават те всичко това и отгоре на всичко твърдят, че браковете им уж били сключени на небето. Браком называют они все это; и они говорят, будто браки их заключены на небе. Obmierzły mi niebiosa tych zbytecznych! Не, аз не го желая, не ми трябва това небе на лишните люде. Ну что ж, я не хочу этого неба лишних людей! Obmierzły mi te, w niebiańskie sieci zaplątane, pary zwierząt! Не, не ги обичам, не обичам тези вплетени в небесна мрежа скотове. Нет, не надо мне их, этих спутанных небесною сетью зверей! Obcym niechaj mi będzie i ten Bóg, co oto przykulał, aby pobłogosławić, czego nie połączył! Далеч от мене и богът, който накуцвайки, идва, за да благослови тези, които не е съединил! Пусть подальше останется от меня Бог, который, прихрамывая, идет благословлять то, чего он не соединял! Nie śmiejcie mi się z tych małżeństw! Не се смейте над такива бракове! Не смейтесь над этими браками! Któreż by dziecko nie miało powodu płakać nad swymi rodzicami? Кое дете не би имало основание да оплаква родителите си? У какого ребенка нет оснований плакать из-за своих родителей? Godnym wydał mi się ten człowiek i dojrzałym ku ziemskiej treści życia; gdym jednak żonę jego ujrzał, wydała mi się ziemia domem obłąkanych. Достоен ми се стори този мъж и узрял за смисъла на земята: ала когато съзрях съпругата му, земята ми се стори дом за безумци. Достойным казался мне этот человек и созревшим для смысла земли; но когда я увидел его жену, земля показалась мне домом для умалишенных. O, bodajżeby ziemia w posadach swych drżała, ilekroć się święty z gęsią parzy. Да, бих желал земята да се сгърчи и тресе, когато светец и гъска се свързват в брак. Да, я хотел бы, чтобы земля дрожала в судорогах, когда святой сочетается с гусыней. Ten oto wyruszał jak bohater po zdobycze prawd, wreszcie powrócił z łupem małego strojnego kłamstwa: zwie to małżeństwem swoim. Един се отправя като герой, за да дири истината, и накрая донася като плячка малка натруфена лъжа. Това той нарича брак. Один вышел, как герой, искать истины, а в конце добыл он себе маленькую наряженную ложь. Своим браком называет он это. Ów był nieprzystępny i czynił wybredny wybór. Друг е сдържан в общуване и придирчив в избора си. Другой был требователен в общении и разборчив в выборе. Lecz oto za jednym zamachem zepsuł raz na zawsze swe towarzystwo: zwie to małżeństwem swoim. Ала веднъж завинаги разваля своето общество: свой брак зове това той. Но одним разом испортил он на все разы свое общество: своим браком называет он это. Tamten poszukiwał dziewki z cnotami anioła. Трети пък търси слугиня с добродетелите на ангел. Третий искал служанки с добродетелями ангела. Lecz oto za jednym zamachem stał się dziewką kobiety; brak tylko, aby się sam w tej służbie nie rozanielił. Ала неочаквано се превръща самият той в слугиня на една жена, а отгоре на това се налага да стане още и ангел. Но одним разом стал он служанкою женщины, и теперь ему самому надо бы стать ангелом. Pełnymi troski widzę dziś kupczących, a wszyscy oni mają przebiegłe oczy. Намирах всички купувачи сега много грижливи и всички имат хитри очи. Осторожными находил я всех покупателей, и у всех у них были хитрые глаза. Lecz żonę kupuje najprzebieglejszy w worku. Ала съпругата си купува дори и най-големия хитрец от тях все още в чувал. Но жену себе даже хитрейший из них умудряется купить в мешке. Wiele krótkich szaleństw, — oto co się zwie u was miłością. Много краткотрайни лудории — това се нарича у вас „любов“. Много коротких безумств – это называется у вас любовью. Zaś wasze małżeństwa czynią tym wielu krótkim szaleństwom ostateczny koniec, jako jedno długie głupstwo. А бракът ви слага край на всички краткотрайни лудории, край, който означава дълготрайна глупост. И ваш брак, как одна длинная глупость, кладет конец многим коротким безумствам. Wasza miłość dla kobiety i miłość kobiety dla mężczyzny: o, gdybyż one były współczuciem dla cierpiących i ukrytych bóstw! Вашата любов към жената и любовта на жената към мъжа: ах, де да беше тя състрадание към страдащи и забулени богове! Ваша любовь к жене и любовь жены к мужу – ах, если бы могла она быть жалостью к страдающим и сокрытым богам! Lecz zazwyczaj odgaduje się wzajemnie para zwierząt. Ала най-често се подушват взаимно два звяра. Но почти всегда два животных угадывают друг друга. Lecz nawet wasza najlepsza miłość jest tylko zachwytliwą przenośnią i żarem bolesnym. Ала дори и вашата най-дълбока любов е само възторжен символ и мъчителна жарка страст. И даже ваша лучшая любовь есть только восторженный символ и болезненный пыл. Pochodnią jest ona, co wam na wyższe drogi przyświecać powinna. Факел е тя, който трябва да осветява пътищата ви към висината. Любовь – это факел, который должен светить вам на высших путях. Ponad samych siebie winniście się kiedyś umiłować! Някога вие трябва да любите свръх себе си! Когда-нибудь вы должны будете любить дальше себя! Więc się wprzódy kochać nauczcie. Та научете се преди всичко да любите! Начните же учиться любить! I dlatego właśnie winniście byli wypić gorzki kielich waszego kochania. И затова вие трябваше да изпиете горчивата чаша на своята любов. И оттого вы должны были испить горькую чашу вашей любви. Gorycz jest w kielichu najlepszej nawet miłości: i tym oto rodzi ona tęsknotę ku nadczłowiekowi, tym nieci pragnienie twórcze. Горчилка има в чашата дори и на най-дълбоката любов: тъй тя събужда копнеж по свръхчовека, тъй буди жажда тя у тебе, създателю! Горечь содержится в чаше даже лучшей любви: так возбуждает она тоску по сверхчеловеку, так возбуждает она жажду в тебе, созидающем! Pragnieniem twórcy, strzałą i tęsknotą ku nadczłowiekowi: o powiedz, bracie mój, jestże li tym twe pragnienie małżeństwa? Жажда у създателя, стрела и копнеж към свръхчовека, кажи, братко мой, това ли е твоята воля за брак? Жажду в созидающем, стрелу и тоску по сверхчеловеку – скажи, брат мой, такова ли твоя воля к браку? Święta jest niewola taka, święte takiego małżeństwa śluby. Свещена се зове за мене такава воля и такъв брак. Священны для меня такая воля и такой брак.  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O wolnej śmierci За свободната смърт О свободной смерти Wielu umiera za późno, niektórzy umierają zbyt wcześnie. Мнозина умират твърде късно, а някои умират твърде рано. Многие умирают слишком поздно, а некоторые – слишком рано. Obco brzmi jeszcze nauka: „umieraj w porę!” Все още звучи странно учението: „Умри тъкмо навреме.“ Еще странно звучит учение: «умри вовремя!» Umieraj w porę: tako poucza Zaratustra. Тъй учи Заратустра. Умри вовремя – так учит Заратустра. Oczywiście, kto nigdy w porę nie żył, jakżeby ten miał w porę umrzeć? Разбира се, който не е живял тъкмо навреме, как би могъл да умре той някога тъкмо навреме! Конечно, кто никогда не жил вовремя, как мог бы он умереть вовремя? Obyś raczej nigdy narodzonym nie był! Поне да не се беше и никога раждал! Ему бы лучше никогда не родиться! – — Tako radzę zbytecznym. Така съветвам аз лишните люде. Так советую я лишним людям. Lecz i zbyteczni ważą sobie wielce swą śmierć: nawet najbardziej pusty orzech pragnie, aby go wyłuskano. Ала и лишните люде си дават важност със своята смърт, дори и най-кухият орех иска да бъде строшен. Но даже лишние люди важничают еще своею смертью, и даже самый пустой орех хочет еще, чтобы его разгрызли. Niepomiernie ważą sobie wszyscy skon swój; lecz śmierć nie jest jeszcze świętem uroczystym. Всички отдават важност на смъртта: ала смъртта все още не е празник. Серьезно относятся все к смерти; но смерть не есть еще праздник. Jeszcze się ludzie nie nauczyli, jako się święci najpiękniejsze gody. Все още не са се научили людете как се чествуват най-красивите празници. Еще не научились люди чтить самые светлые праздники. Ja wam wskazuję skon dokonywujący, skon co dla żywych bodźcem i ślubowaniem się staje. Ще ви покажа самоосъществяващата се смърт, която е жило и обет за живите. Совершенную смерть показываю я вам; она для живущих становится жалом и священным обетом. Własną śmiercią umiera dokonywujący, umiera zwycięski w otoczeniu ślubujących i nadziei pełnych. От своя смърт умира осъществителят, победоносно заобиколен от люде, изпълнени с надежда и даващи обет. Своею смертью умирает совершивший свой путь, умирает победоносно, окруженный теми, кто надеются и дают священный обет. Tako umierać powinni się ludzie uczyć. I nie powinno być żadnej uroczystości tam, gdzie taki ślubujący nie uświęca ślubowania żywych. Така би трябвало да се научи да умира човек: и не би трябвало да има празник там, където такъв умиращ не е осветил клетвите на живите. Следовало бы научиться умирать; и не должно быть праздника там, где такой умирающий не освятил клятвы живущих! Tako umierać jest rzeczą najlepszą; rzeczą wtórą jest: w walce umrzeć i wielką duszę roztrwonić. Така да умреш е най-доброто; а второто е да умреш в борба и да пропилееш една велика душа. Так умереть – лучше всего; а второе – умереть в борьбе и растратить великую душу. Lecz znienawidzona, zarówno przez wojującego jak i przez zwycięzcę, jest śmierć, co zęby szczerzy i niby złodziej się skrada, — mimo że jako władca zawsze przychodzi. Ала както на бореца, така и на победителя еднакво омразна е вашата ухилена смърт, която припълзява дебнешком като крадец и все пак идва като господар. Но как борющемуся, так и победителю одинаково ненавистна ваша смерть, которая скалит зубы и крадется, как вор, – и, однако, входит, как повелитель. Moją śmierć sławię ja wam, śmierć wolną, która po mnie przyjdzie, ponieważ ja tego chcę. Своята смърт ви хваля аз, свободната смърт, която идва, защото аз искам. Свою смерть хвалю я вам, свободную смерть, которая приходит ко мне, потому что я хочу. Lecz kiedyż to ja zechcę? А кога ще поискам? И когда же захочу я? – Kto ma cel swój i puściznę po sobie, ten pragnie śmierci w porę dla celu i puścizny. Който има цел и наследник, той ще поиска смъртта тъкмо в подходящо време за целта и наследника. У кою есть цель и наследник, тот хочет смерти вовремя для цели и наследника. Z pokory przed celem i puścizną nie zechce zawieszać zeschłych wieńców na świątyni życia. И от страхопочит пред целта и наследника той няма да окачи вече изсъхнали венци в светата обител на живота. Из глубокого уважения к цели и наследнику не повесит он сухих венков в святилище жизни. Zaprawdę, nie chcę być jako powroźnicy, co wysnuwają nić coraz dłuższą, sami przy tym wstecz się cofając. Наистина не искам аз да приличам на въжарите: те дърпат нишките на дължина, като самите те винаги се изтеглят заднешком. Поистине, не хочу я походить на тех, кто сучит веревку: они тянут свои нити в длину, а сами при этом все пятятся. Niejeden staje się zbyt stary dla własnych prawd i zwycięstw; bezzębne usta nie mają prawa do każdej prawdy. Някои и други престаряват много за своите истини и победи: беззъба уста няма вече право за всяка истина. Иные становятся для своих истин и побед слишком стары; беззубый рот не имеет уже права на все истины. Zaś kto sławę mieć pragnie, powinien zawczasu z czcią się pożegnać i ćwiczyć się w ciężkiej sztuce — odchodzenia w porę. А всеки, който се стреми към слава, трябва овреме да се прости с почитта и да приложи трудното изкуство — овреме да се оттегли от сцената на живота. И каждый желающий славы должен уметь вовремя проститься с почестью и знать трудное искусство – уйти вовремя. Należy nie dopuszczać, aby nas zjadano doszczętnie wtedy właśnie, kiedy najlepiej smakujemy; wiedzą o tym ci, co pragną, aby ich długo kochano. Човек трябва да престане да бъде дъвка за другите, тъкмо когато им е най-вкусно: това знаят тези, които искат дълго да бъдат обичани. Надо перестать позволять себя есть, когда находят тебя особенно вкусным, – это знают те, кто хотят, чтобы их долго любили. Bywają wprawdzie kwaśne jabłka, których dola chce, aby oczekiwały aż do ostatniego dnia jesieni: wówczas stają się równocześnie dojrzałe, żółte i pomarszczone. Естествено има и киселици, чиято участ изисква да чакат до последния ден на есента: и те едновременно узряват, пожълтяват и се спаружват. Есть, конечно, кислые яблоки, участь которых – ждать до последнего дня осени; и в то же время становятся они спелыми, желтыми и сморщенными. Jednym starzeje się wprzódy serce, drugim duch. На един старее първом сърцето — на друг духът. У одних сперва стареет сердце, у других – ум. Bywają wreszcie i zgrzybiałe za młodu: lecz późna młodość czyni długą młodość. А някои още на младини са вече старци: ала късно младият се запазва дълго млад. Иные бывают стариками в юности; но кто поздно юн, тот надолго юн. Niejednemu chybiło życie: robak jadowity toczy mu serce. Някой няма щастие в живота: отровен червей се е загнездил в сърцето му и го гризе. Иному не удается жизнь: ядовитый червь гложет ему сердце. Niechże więc tym bardziej baczy, aby mu się skon udał. Нека гледа да има поне повече щастие в смъртта. Пусть же постарается он, чтобы тем лучше удалась ему смерть. Niejeden nigdy słodkim się nie stanie, on już latem gnije. Някой никога не става сладък; още през лятото той загнива. Иной не бывает никогда сладким: он гниет еще летом. Tchórzostwo jedynie trzyma go na gałęzi. Само страхливостта му го държи още на вейката. Одна трусость удерживает его на его суку. Zbyt wielu żyje i zbyt długo wisi na gałęziach. А многолюдието живее и прекалено дълго виси на вейките си. Живут слишком многие, и слишком долго висят они на своих сучьях. Obyż przyszła nawałnica, która by to wszystko zgniłe i robaczywe z drzew pootrząsała! Дано да се извихри буря и да отрони от дървото всичките тези гнили и червясали недозрейчета. Пусть же придет буря и стряхнет с дерева все гнилое и червивое! Obyż przyszli kaznodzieje rychłej śmierci! Де да дойдеха проповедници на бързата смърт! О, если бы пришли проповедники скорой смерти! To by mi były wichry pożądane i otrząsacze drzewa życia! Те биха били за мене истински вихри и фъртуни и ще разтърсят дървесата на живота! Они были бы настоящей бурею и сотрясли бы деревья жизни! Zewsząd słyszę jednak tylko kaznodziejów powolnej śmierci i cierpliwości na wszystko, co „ziemskie”. Ала аз слушам да проповядват само бавна смърт и търпение към всичко „земно“. Но я слышу только проповедь медленной смерти и терпения ко всему «земному». Ach, wy to każecie cierpliwość na wszystko, co ziemskie? Ах, вие проповядвате търпение към всичко земно ли? Ах, вы проповедуете терпение ко всему земному? Wszak to ziemskie zbyt długo was cierpi, wy języki bluźniercze! Та тъкмо това земно има прекалено много търпение към вас, о, хулители! Но это земное слишком долго терпит вас, вы, злословцы! Zaprawdę, zbyt wcześnie umarł ów Hebrajczyk, którego czczą kaznodzieje powolnej śmierci, dla wielu stała się ta wczesna śmierć jego przeznaczeniem fatalnym. Наистина прекалено рано умря евреинът, когото проповедниците на бавната смърт тачат: и за мнозина стана оттогава злочеста участ, че той така без време умря. Поистине, слишком рано умер тот иудей, которого чтут проповедники медленной смерти; и для многих стало с тех пор роковым, что умер он слишком рано. On poznał zaledwie łzy i posępność Hebrajczyka wraz z nienawiścią dobrych i sprawiedliwych, — ów Hebrajczyk Jezus: i oto opadła go tęsknica za śmiercią. Той познаваше само още сълзите и горестта на евреина ведно с омразата, на добрите и правдивите — евреинът Исус: и тогава го облада копнежът по смъртта. Он знал только слезы и скорбь иудея, вместе с ненавистью добрых и праведных – этот иудей Иисус; тогда напала на него тоска по смерти. Gdybyż on na pustyni pozostał z dala od dobrych i sprawiedliwych! Да беше си останал в пустинята и далеч от добрите и правдивите! Зачем не остался он в пустыне и вдали от добрых и праведных! Może by wówczas nauczył się żyć i ziemię kochać, — i dar śmiechu pozyskałby może nadto. Може би щеше да се научи да живее и да обича земята — а и да се смее! Быть может, он научился бы жить и научился бы любить землю – и вместе с тем смеяться. Wierzajcie mi, bracia! Вярвайте ми, братя мои! Верьте мне, братья мои! Za wcześnie on umarł, sam by odwołał swą naukę, gdyby do mego wieku dożył! Той умря прекалено рано; самият той щеше да отрече учението си, ако беше доживял моята възраст! Он умер слишком рано; он сам отрекся бы от своего учения, если бы он достиг моего возраста! Dość szlachetny był on na to, by potrafić odwoływać! Достатъчно благороден беше той, за да го опровергае! Достаточно благороден был он, чтобы отречься! Lecz on nie dojrzał był jeszcze. Ала още не беше узрял. Но незрелым был он еще. Niedojrzale kocha młodzieniec, niedojrzale nienawidzi ludzi i świata. Незряло обича младежът и незряло мрази той човек и земя. Незрело любит юноша, и незрело ненавидит он человека и землю. Spętane i ciężkie są jego czucia oraz skrzydła ducha jego. Още окована и тежка е душата му и тежкоподвижни са крилете на духа му. Еще связаны и тяжелы у него душа и крылья мысли. W mężczyźnie jest więcej dziecka niźli w młodzieńcu i mniej posępności: lepiej rozumie się on na życiu i śmierci. Ала в мъжа живее повече дете, отколкото в младежа, и по-малко тъга: по-добре разбира той смъртта и живота. Но зрелый муж больше ребенок, чем юноша, и меньше скорби в нем: лучше понимает он смерть и жизнь. Wolny na śmierć i wolny w śmierci: święty głosiciel prawego „nie”, gdy już nie czas na „tak”: oto jak się on na życiu i śmierci rozumie. Свободен за смърт и свободен в смъртта; свещен отрицател със своето „не“, когато още не е дошло време за „да“: така разбира той смъртта и живота. Свободный к смерти и свободный в смерти, он говорит священное Нет, когда нет уже времени говорить Да: так понимает он смерть и жизнь. Niechże skon wasz nie będzie bluźnierstwem człowiekowi i ziemi, przyjaciele moi: upraszam to sobie od miodu dusz waszych. Нека вашата смърт, приятели мои, да не бъде сквернословие срещу човека и земята: това прося аз от меда на душата ви. Да не будет ваша смерть хулою на человека и землю, друзья мои: этого прошу я у меда вашей души. W skonie waszym niech płonie duch i cnota wasza, jako zorza wieczorna ponad ziemią, — w przeciwnym razie nie udał się wam skon. Дори и в смъртния ви час нека вашият дух и вашата добродетел да пламтят както заревото на вечерното слънце над земята: иначе ще излезе, че не умеете да умирате. В вашей смерти должны еще гореть ваш дух и ваша добродетель, как вечерняя заря горит на земле, – или смерть плохо удалась вам. I tako ja sam umrzeć pragnę, abyście, przyjaciele, w imię moje tym bardziej ukochali ziemię; w ziemię się oto obrócę, abym znalazł pokój w tej, która mnie zrodziła. Аз самият искам да умра така, че вие, приятели мои, заради мене да обикнете още повече земята: и отново пръст искам да стана, за да намеря покой у онази, която ме е родила. Так хочу я сам умереть, чтобы вы, друзья, ради меня еще больше любили землю; и в землю хочу я опять обратиться, чтобы найти отдых у той, что меня родила. Zaprawdę, cel miał Zaratustra, piłkę swą wyrzucił: i oto wy, przyjaciele moi, jesteście celu mego dziedzice, wam też przerzucam piłkę swą złotą. Наистина една цел имаше Заратустра, той хвърли топката си: сега вие, приятели, сте наследници на моята цел — на вас подхвърлям аз златната топка. Поистине, была цель у Заратустры, он бросил свой мяч; теперь будьте вы, друзья, наследниками моей цели, для вас закидываю я золотой мяч. Nade wszystko drogi jest mi wasz widok, przyjaciele, kiedy złotą rzucacie piłką! Най-много от всичко обичам да гледам, приятели мои, как хвърляте златната топка! Больше всего люблю я смотреть на вас, друзья мои, когда вы бросаете золотой мяч! I dlatego też pobędę jeszcze nieco na ziemi; wybaczcież mi to, proszę! И затова оставам още малко на земята: простете ми! Оттого я простыну еще немного на земле; простите мне это! Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O cnocie darzącej За добродетелта, която дарява О дарящей добродетели 1. 1. 1.0 Gdy Zaratustra pożegnał miasto, ku któremu skłonne było serce jego, miasto, zwane „pstrą krową” — podążyli za nim ci, co się uczniami jego zwali, liczną towarzysząc mu drużyną. Когато Заратустра се прости с града, който сърцето му бе обикнало и чието име гласеше „Пъстра крава“, последваха го мнозина, които се зовяха негови ученици, и го съпроводиха извън града. Когда Заратустра простился с городом, который любило сердце его и имя которого было «Пестрая корова», последовали за ним многие, называвшие себя его учениками, и составили свиту его. Tako doszli społem do rozstaju dróg: wówczas rzekł Zaratustra, iż dalej samotny pójść pragnie, jako że umiłował był chadzanie samotne. Тъй стигнаха те до един кръстопът: тогава Заратустра им рече, че по-нататък желае да продължи пътя си сам, защото той обичаше да върви сам. И так дошли они до перекрестка; тогда Заратустра сказал им, что дальше он хочет идти один: ибо он любил ходить в одиночестве. Uczniowie wręczyli mu na pożegnanie posoch, w którego złotej rękojeści wił się wąż wokół słońca. На сбогуване учениците му поднесоха един жезъл, на чиято златна дръжка се увиваше змия около слънце. Но ученики его на прощанье подали ему посох, на золотой ручке которого была змея, обвившаяся вокруг солнца. Zaratustra uradował się posochowi i wsparł się na nim; po czym zwrócił się tymi słowy do drużyny uczniów swoich: Powiedzcież mi: czemu złoto zdobyło sobie wartość najwyższą? Заратустра се зарадва на жезъла и се опря на него. Тогава рече тъй на учениците си: — Кажете ми как стигна златото до най-висока стойност? Заратустра обрадовался посоху и оперся на него; потом он так говорил к своим ученикам: – Скажите же мне: как достигло золото высшей ценности? Ponieważ jest niepospolite, niepożyteczne, jaśniejące i w blasku swym łagodne; ono się zawsze darowuje. Затова, че е необикновено и безполезно, и бляскаво, ала с матов блясък; то винаги се самодарява. Тем, что оно необыкновенно и бесполезно, блестяще и кротко в своем блеске; оно всегда дарит себя. Tylko jako odzwierciedlenie najwyższej cnoty, zdobyło złoto wartość najwyższą. Само като отблясък на върховната добродетел златото постигна най-висока стойност. Только как символ высшей добродетели достигло золото высшей ценности. Jako złoto świeci spojrzenie darzącego. Подобно на злато блести погледът на дарителя. Как золото, светится взор у дарящего. Złota blask czyni przymierze między księżycem i słońcem. Златистият блясък сключва мир между луната и слънцето. Блеск золота заключает мир между луною и солнцем. Niepospolita jest najwyższa cnota i niepożyteczna, jaśniejąca jest ona, a w blasku łagodna: cnota darząca jest najwyższą cnotą. Необикновена е върховната добродетел и безполезна бляскава е тя, ала е матов блясък. Даряваща добродетел е върховната добродетел. Необыкновенна и бесполезна высшая добродетель, блестяща и кротка она в своем блеске: дарящая добродетель есть высшая добродетель. Zaprawdę, zgaduję ja was, uczniowie moi: dążycie, jako ja, ku cnocie obdarzającej. Наистина аз чета в душите ви, ученици мои; подобно на мене вие се стремите към добродетелта, която дарява. Поистине, я угадываю вас, ученики мои: вы стремитесь, подобно мне, к дарящей добродетели. Cóż wy mieć możecie wspólnego z kotami i wilkami? Какво общо бихте имали с котки и вълци? Что у вас общего с кошками и волками? I takie jest pragnienie wasze, aby stać się ofiarą i darem: i dlatego też łakniecie zgromadzenia dóbr i bogactw wszelkich we własnej duszy. Това е вашата жажда — сами да се превърнете в жертви и дарове: затова жадувате да натрупате всички богатства в душата си. Ваша жажда в том, чтобы самим стать жертвою и даянием; потому вы и жаждете собрать все богатства в своей душе. Nienasycenie pożąda dusza wasza skarbów i klejnotów, gdyż nienasycona jest cnota wasza w pragnieniu obdarzania. Ненаситно ламти душата ви за съкровища и скъпоценности, защото вашата добродетел е ненаситна в желанието си да дарява. Ненасытно стремится ваша душа к сокровищам и всему драгоценному, ибо ненасытна ваша добродетель в желании дарить. Pociągacie wszystkie rzeczy ku sobie i wmuszacie je w siebie, aby z waszych studzien biły źródłem waszych darów miłosnych. Вие насочвате умишлено всички неща към себе си и в себе си, за да избликнат обратно от вашия извор като дарове на любовта ви. Вы принуждаете все вещи приблизиться к вам и войти в вас, чтобы обратно изливались они из вашего родника, как дары вашей любви. Zaprawdę, rabusiem wobec wszystkich wartości czyni cnota darząca, jednak błogosławię ja i uświęcam samolubstwo takie. Наистина такава даряваща любов трябва да се превърне в похитител на всички ценности; ала здравословно и свещено назовавам аз това себелюбие. Поистине, в грабителя всех ценностей должна обратиться такая дарящая любовь; но здоровым и священным называю я это себялюбие.  Bywa wszakże inne samolubstwo, nad miarę ubogie, głodne, zawsze kraść gotowe, — chciwość chorych, chore samolubstwo. Има друго себелюбие, прекалено бедно, прегладняло, което винаги желае да похищава, себелюбието на болните, болното себелюбие. Есть другое себялюбие, чересчур бедное и голодающее, которое всегда хочет красть, – себялюбие больных, больное себялюбие. Oczyma złodzieja spogląda ono na wszystko świecące; żarłocznością głodu mierzy tych wszystkich, którzy mają obfite pokarmy; zawsze pełza ono wokół hojnych stołów. С око на крадец то поглежда всичко, що блести, с алчността на глада измерва тогова, който тъне в изобилие и охолство, и все се навърта около трапезата на даруващите. Воровским глазом смотрит оно на все блестящее; алчностью голода измеряет оно того, кто может богато есть; и всегда ползает оно вокруг стола дарящих. Choroba przemawia z takiej pożądliwości i ukryte zwyrodnienie; o mdłym ciele mówi żarłoczność tego samolubstwa. Болест говори от такава алчност и невидимо израждане: за линеещо здраве говори крадливата лакомия на това себелюбие. Болезнь и невидимое вырождение говорят в этой алчности; о чахлом теле говорит воровская алчность этого эгоизма. Powiedzcież mi bracia: cóż jest dla nas złe i najgorsze? Кажете ми, братя мои, кое смятаме за лошо и най-лошо? Скажите мне, братья мои: что считается у нас худым и наихудшим? Nie jestże nim zwyrodnienie? Не е ли израждането? Не есть ли это вырождение? – Zaś zwyrodnienie odgadujemy wszędzie tam, gdzie brak duszy obdarzającej. И ние налучкваме винаги израждане там, където липсва даряваща душа. И мы угадываем всегда вырождение там, где нет дарящей души. Wzwyż wiedzie nasza droga od gatunku do nadgatunku. Нагоре върви нашият път, от род към свръхрод. Вверх идет наш путь, от рода к другому роду, более высокому. Ohydę wszakże budzą w nas te zwyradniające się skłonności, co wołają: „Wszystko dla mnie”. Но истински ужас представя за нас израждащото се сетиво, което казва: „Всичко за мене.“ Но ужасом является для нас вырождающееся чувство, которое говорит: «все для меня». Wzwyż wzlatują ducha naszego zamysły: i tym są one przenośnią naszego ciała; są przenośnią jego wywyższenia. Нагоре лети нашето сетиво: то е притча за нашето телесно здраве, притча на извисяване. Вверх летит наше чувство: ибо оно есть символ нашего тела, символ возвышения. Takich wywyższeń przenośnie są imionami cnót. Притчи за такова извисяване са имената на нашите добродетели. Символ этих возвышений суть имена добродетелей. Tako przechodzi ciało szlakiem dziejów, jako stające się i walczące. Тъй шествува нашето физическо „Аз“ през историята, себеосъществява се и се бори. Так проходит тело через историю, становящееся и борющееся. Zaś duch — czymże jest dlań duch? А духът — що е той за него? А дух – что он для тела? Jego walk i zwycięstw heroldem, towarzyszem i oddźwiękiem. Предтеча на неговите борби и победи, сподвижник и ехо. Глашатай его битв и побед, товарищ и отголосок. Przenośniami są wszystkie imiona zła i dobra: one nie dowodzą, lecz napomykają jedynie. Притчи са всички имена на добро и зло: те не говорят, а само подсказват. Символы все – имена добра и зла: они ничего не выражают, они только подмигивают. Głupiec, kto w nich wiedzy szuka! Глупец е този, който изисква от тях знание. Безумец тот, кто требует знания от них. Baczcież mi, bracia, na tę godzinę, gdy duch wasz w przenośniach mówić zechce: gdyż owo jest zaczątek cnoty waszej. Обърнете внимание, братя мои, на всеки миг, когато вашият дух пожелае да говори със символи: това е началото на вашата добродетел. Будьте внимательны, братья мои, к каждому часу, когда ваш дух хочет говорить в символах: тогда зарождается ваша добродетель. Dźwignięte staje się naonczas wasze ciało i wywyższone; a błogością swoją tako ducha zachwyca, że czyni zeń twórcę, nadawcę wartości, miłującego i wszechrzeczy dobroczyńcę. Извисено е вашето физическо „Аз“ и възкръснало; със своето блаженство то обайва духа, така че той става създател и ценител, и любовник, и благодетел на всички неща. Тогда возвысилось ваше тело и воскресло; своей отрадою увлекает оно дух, так что он становится творцом, и ценителем, и любящим, и благодетелем всех вещей. Gdy przepełne serce wasze wzburzy się rozlewnie jako strumień, co jest błogosławieństwem i trwogą dla przybrzeżnych: owo jest zaczątek cnoty waszej. Когато сърцето ви се разшири и започне да се вълнува като пълноводна река — за благодат и опасност на обитателите, — това означава началото на вашата добродетел. Когда ваше сердце бьется широко и полно, как бурный поток, который есть благо и опасность для живущих на берегу, – тогда зарождается ваша добродетель. Gdyście ponad pochwałę się wznieśli i przygany, i gdy wola wasza rzeczom wszystkim rozkazywać zapragnęła jako wola miłującego: owo jest zaczątek cnoty waszej. Когато сте се издигнали над похвали и укори и вашата воля иска да повелява над всички неща подобно на волята на любящ, това означава началото на вашата добродетел. Когда вы возвысились над похвалою и порицанием и ваша воля, как воля любящего, хочет приказывать всем вещам, – тогда зарождается ваша добродетель. Gdyście wzgardzili wszystkim, co przyjemne, gdy wam obmierzło miękkie łoże, gdy od wszelkiego miękczenia nigdy wam dosyć daleko łoża waszego nie ścielą: owo jest zaczątek cnoty waszej. Когато презрете приятното и мекото легло и имате чувството, че не сте легнали достатъчно далече от свикналите на удобство люде, това означава началото на вашата добродетел. Когда вы презираете удобство и мягкое ложе и можете ложиться недостаточно далеко от мягкотелых, – тогда зарождается ваша добродетель. Gdyście jednej woli zwoleni i gdy ta wszelkiej odwrótnica niedoli jest wam musem doli niechybnym: owo jest zaczątek cnoty waszej. Когато ви изпълня само една-единствена воля и този обрат на всички нужди носи името необходимост, това означава началото на вашата добродетел. Когда вы хотите единой воли и эта обходимость всех нужд называется у вас необходимостью, – тогда зарождается ваша добродетель. Zaprawdę, nowym złem i nowym dobrem jest takowa cnota! Наистина ново добро и зло е тя! Поистине, она есть новое добро и новое зло! Zaprawdę, jest ona jako nowe głębokie poszumy, nowego źródliska podziemny głos! Наистина нов дълбок клокот и глас на нов извор! Поистине, это – новое глубокое журчание и голос нового ключа! Potęga to jest; myśl to władna, a wokół niej dusza mądra: złote to słońce, a na nim w krąg poznania wąż. Власт е тя — тази нова добродетел; властвуваща мисъл е тя, а около нея една мъдра душа: едно златно слънце, а около него змията на познанието. Властью является эта новая добродетель; господствующей мыслью является она и вокруг нее мудрая душа: золотое солнце и вокруг него змея познания. 2. 2. 2.0 Tu zamilkł Zaratustra i spojrzał z miłością na uczniów swoich. Тук Заратустра млъкна за миг и погледна с обич учениците си. Здесь Заратустра умолк на минуту и с любовью смотрел на своих учеников. Niebawem podjął w te słowa: — a przemienił się głos jego. Pozostańcie wierni ziemi, bracia moi, wierni potęgą waszej cnoty! Тогава продължи да говори тъй, а гласът му се беше изменил: — Останете верни на земята, братя мои, с цялата мощ на вашата добродетел! Затем продолжал он так говорить – и голос его изменился: – Оставайтесь верны земле, братья мои, со всей властью вашей добродетели! Wasza miłość darząca i wasze poznanie niechaj służą ziemskiej treści! Вашата даряваща обич и вашето познание нека служат на смисъла на земята! Пусть ваша дарящая любовь и ваше познание служат смыслу земли! Tako proszę i zaklinam was. Тъй ви моля и заклинам аз! Об этом прошу и заклинаю я вас. Nie dozwalajcież jej odlatywać od ziemi i skrzydłami o ściany wieczności łopotać! Не я оставяйте да отлитне от земното и да се блъска с криле във вечни стени! Не позволяйте вашей добродетели улетать от земного и биться крыльями о вечные стены! Och, bywało zawsze tyle cnót w locie zbłąkanych! Ах, винаги е имало толкова много отлетяла добродетел! Ах, всегда было так много улетевшей добродетели! Wiedźcież zbłąkaną cnotę na ziemię, jako ja to czynię, wiedźcież ją nawrotem ku ciału i ziemi: aby ziemi właściwą treść nadała, treść ludzką! Върнете, подобно на мен, отлетялата добродетел на земята — да, обратно, към плътта и живота: нека тя даде на земята нейния смисъл, един човешки смисъл! Приводите, как я, улетевшую добродетель обратно к земле, – да, обратно к телу и жизни: чтобы дала она свой смысл земле, смысл человеческий! Stokrotnie zbłąkiwały się w polotach i chybiały zarówno duch, jak i cnota. Стократно са сбърквали в своя полет и опит досега както духът, така и добродетелта. Сотни раз улетали и заблуждались до сих пор дух и добродетель. Och, w ciele naszym tkwią wciąż jeszcze wszystkie te urojenia i złudy: ciałem i wolą stały się tu one. Ах, в нашето тяло и досега живее тази мечта и заблуда: плът и воля е станала тя там. Ах, в вашем теле и теперь еще живет весь этот обман и заблуждение: плотью и волею сделались они. Stokrotnie doświadczały się i błądziły zarówno duch, jak i cnota. Стократно се опитваха и объркваха досега както духът, така и добродетелта. Сотни раз делали попытку и заблуждались до сих пор как дух, так и добродетель. O tak, próbą człowiek był. Да, един опит беше човекът. Да, попыткою был человек. Och, ileż niewiedzy i błędu naszym stało się ciałem! Ах, много неведение и заблуда в нас са станали плът! Ах, много невежества и заблуждений сделались в нас плотью! Nie tylko rozum tysiącleci, lecz i ich szaleństwo wybucha oto w nas. Не само разумът на хилядолетията — също и тяхното безумие избухва у нас. Не только разум тысячелетий – также безумие их прорывается в нас. Niebezpiecznie jest być spadkobiercą. Опасно е да бъдеш наследник. Опасно быть наследником. Jeszcze walczymy krok za krokiem z olbrzymem przypadku, a ponad całą ludzkością sprawowały dotychczas rządy nierozum i niedorzeczność. Все още се борим стъпка по стъпка с исполина Случайност и над цялото човечество властвуваше досега още недомислието, безсмислието. Еще боремся мы шаг за шагом с исполином случаем, и над всем человечеством царила до сих пор еще бессмыслица, безсмыслица. Duch wasz, bracia moi, oraz cnota wasza ziemskiej niech służą treści: zaś rzeczy wszelkich wartość niech przez was na nowo nadaną zostanie. Вашият дух и вашата добродетел нека служат на смисъла на земята, братя мои! И нека ценността на всички неща да бъде отново установена от вас! Да послужат ваш дух и ваша добродетель, братья мои, смыслу земли: ценность всех вещей да будет вновь установлена вами! Przeto winniście być walczącymi! Затова трябва да бъдете борци! Поэтому вы должны быть борющимися! Przeto twórczymi być powinniście! Затова трябва да бъдете творци! Поэтому вы должны быть созидающими! Wiedzą oczyszcza się ciało; wśród wiedzy doświadczeń wywyższa się ono. Poznającego popędy uświęcają się społem; wywyższonego dusza radosną się staje. Знанието очиства душата, въоръжен със знание, в опитите си човек се възвисява; познанието осветява всички нагони. На възвисения душата се изпълва с радост. Познавая, очищается тело; делая попытку к познанию, оно возвышается; для познающего священны все побуждения; душа того, кто возвысился, становится радостной. Siebie zlecz, lekarzu: tako i chorym najlepiej pomożesz. Лекарю, помогни си сам: така ще помогнеш и на твоя болник. Врач, исцелись сам, и ты исцелишь также и своего больного. Niech to będzie twą najlepszą pomocą, że oczy jego ujrzą, jakeś się sam uleczył. Неговата най-добра помощ ще бъде да види със собствените си очи тогова, който сам себе си изцелява. Было бы лучшей помощью для него, чтобы увидел он своими глазами того, кто сам себя исцеляет. Jest dróg tysiące, którymi jeszcze nie chadzano, tysiączne zdrowia przejawy i tysiące ukrytych ogrójców życia. Съществуват хиляди пътеки, по които не е стъпил още човешки крак — хиляди видове здраве и скрити острови на живота. Есть тысячи троп, по которым еще никогда не ходили, тысячи здоровий и скрытых островов жизни. Niewyczerpany i nieodkryty jest jeszcze człowiek, a wraz i ziemia ludzka. Все още са неизчерпани и неоткрити човек и неговата човешка земя. Все еще не исчерпаны и не открыты человек и земля человека. Baczcie i czuwajcie, samotnicy! Бдете и се вслушвайте, вие, самотници! Бодрствуйте и прислушивайтесь, вы, одинокие! Z tajemnym skrzydeł łopotem przyszłości ciągną wiewy; czujnym uszom dobra zwiastuje się nowina. От бъдещето се носят ветрове с тайнствен плясък на криле и който има тънък слух, долавя блага вест. Неслышными взмахами крыл веют из будущего ветры; и до тонких ушей доходит благая весть. Samotnicy dnia dzisiejszego, wy, odosobniający się, ludem wy kiedyś będziecie: z was, którzyście się sami wybrali, powstanie lud wybrany: — a z niego nadczłowiek. О, днешни самотници, вие, които се делите от другите, един ден вие трябва да станете един народ: от вас, които сте избрали сами себе си, ще израсне избран народ, а от него свръхчовекът. Вы, сегодня еще одинокие, вы, живущие вдали, вы будете некогда народом: от вас, избравших самих себя, должен произойти народ избранный и от него – сверхчеловек. Zaprawdę, siedliskiem uzdrowienia stać się jeszcze winna ziemia! Наистина място за изцеление трябва да стане земята. Поистине, местом выздоровления должна еще стать земля! Oto unosi się już nad nią nowa woń zwiastującej się szczęśliwości, — i nowa wróży się nadzieja! И вече я облъхва нов повей, който носи благополучие — и една нова надежда! И уже веет вокруг нее новым благоуханием, приносящим исцеление, – и новой надеждой! 3. 3. 3.0 Gdy Zaratustra te słowa wyrzekł, zamilkł wonczas, jako milknie, kto ostatniego słowa jeszcze nie wygłosił; pełen niezdecydowania ważył długo posoch w dłoni. Wreszcie tako się odezwał: — a przemienił się głos jego. Sam oto idę dalej, młodzi moja! Като изрече тези думи, Заратустра замълча като човек, който още не е казал последната си дума; дълго и нерешително изпитваше тежестта на жезъла в ръката си и накрая рече тъй, и неговият глас се беше изменил: — Сам тръгвам аз сега, мои ученици! Сказав эти слова, Заратустра умолк, как тот, кто не сказал еще своего последнего слова; долго в нерешимости держал он посох в руке. Наконец так заговорил он – и голос его изменился: – Ученики мои, теперь ухожу я один! I wy takoż idźcie stąd, a samopas! Tako chcę. И вие като мене тръгнете сами по пътя си — такава е моята воля. Уходите теперь и вы, и тоже одни! Так хочу я. Zaprawdę, radzę ja wam: idźcie precz ode mnie i brońcie się przeciw Zaratustrze! Наистина аз ви съветвам: отделете се от мене и се бранете от Заратустра! Поистине, я советую вам: уходите от меня и защищайтесь от Заратустры! Lub lepiej jeszcze: wstydźcie się jego! А още по-добре: срамувайте се от него! А еще лучше: стыдитесь его! Może on was oszukał. Може би измамил ви е той. Быть может, он обманул вас. Człowiek oddany wiedzy i poznaniu winien nie tylko kochać swych wrogów, lecz i umieć nienawidzić swych przyjaciół. Човекът на познанието трябва не само да обича своите врагове, а и да умее да мрази приятелите си. Человек познания должен не только любить своих врагов, но уметь ненавидеть даже своих друзей. Źle się wywdzięcza mistrzowi, kto zawsze tylko jego uczniem zostaje. Зле се отплаща човек на своя учител, ако цял живот остане само ученик. Плохо отплачивает тот учителю, кто навсегда остается только учеником. I czemuż nie chcecie z wieńca mego uszczknąć? И защо не искате да разкъсате моя венец? И почему не хотите вы ощипать венок мой? Uwielbiacie mnie, lecz cóż się stanie, gdy to wasze uwielbienie któregoś dnia runie? Вие ме почитате, ала какво ще стане, ако един ден почитта ви рухне? Вы уважаете меня; но что будет, если когда-нибудь падет уважение ваше? Baczcież, aby was posąg nie przygniótł! Пазете се да не ви смаже идолът, който сте си издигнали. Берегитесь, чтобы статуя не убила вас! Mówicie, iż wierzycie w Zaratustrę? Вие твърдите, че вярвате в Заратустра. Вы говорите, что верите в Заратустру? Lecz cóż zależy na Zaratustrze! Ала какво значение има Заратустра? Но что толку в Заратустре! Jesteście mymi wyznawcami: lecz cóż zależy na wszelkich wyznawcach! Вие сте вярващи в мене, ала какво значение имат всички вярващи люде? Вы – верующие в меня; но что толку во всех верующих! Jeszczeście samych siebie nie szukali: a oto jużeście mnie znaleźli. Вие не бяхте още подирили себе си: тогава намерихте мене. Вы еще не искали себя, когда нашли меня. Tak czynią wszyscy wyznawcy; przeto tak niewiele waży wszelka wiara. Така правят всички вярващи. Затова важи толкова малко всяка вяра. Так поступают все верующие; потому-то всякая вера так мало значит. Tak więc wzywam was, abyście mnie zgubili, a w zamian samych siebie znaleźli; i kiedy wszyscy mnie się zaprzecie, naonczas dopiero do was powrócę. Сега ви повелявам да изгубите мене и да намерите себе си и едва когато се отречете всички от мене, аз ще се върна отново при вас. Теперь я велю вам потерять меня и найти себя; и только когда вы все отречетесь от меня, я вернусь к вам. Zaprawdę, innymi oczyma, bracia moi, szukać wonczas będę mych straconych; inną pokocham was wtedy miłością. Наистина с други очи, братя мои, ще потърся аз изгубените си ученици; с друга обич ще ви обикна аз тогава. Поистине, другими глазами, братья мои, я буду тогда искать утерянных мною; другою любовью я буду тогда любить вас. I raz jeszcze przyjaciółmi mymi się staniecie oraz dziećmi jednej nadziei: zaczem po raz trzeci nawiedzę was, abyśmy społem wielkie święcili południe. А един ден вие станете още и мои приятели и деца на едничка надежда: тогава ще бъда за трети път аз при вас, за да отпразнувам ведно с вас великото пладне. И некогда вы должны будете еще стать моими друзьями и детьми единой надежды; тогда я захочу в третий раз быть среди нас, чтобы отпраздновать с вами великий полдень. I tym jest to wielkie południe, iż człowiek staje wówczas na połowie drogi między zwierzęciem i nadczłowiekiem i swą drogę ku zachodowi święci, jako swą najwyższą nadzieję: jako że ta jest droga, wiodąca do nowego zaranka. А великото пладне ще настъпи, когато човек стои в зенита на пътя си между животно и свръхчовек и празнува пътя към залеза като своя върховна надежда. Защото е път към едно ново утро. Великий полдень – когда человек стоит посреди своего пути между животным и сверхчеловеком и празднует свой путь к закату как свою высшую надежду: ибо это есть путь к новому утру. Naonczas zachodzący sam siebie błogosławić będzie, iż jest poza rubieżą przechodzących; a słońce jego poznania stać będzie na południu. Тогава залязващият сам ще се благослови, че е настъпил мигът да залезе. А слънцето на неговото познание ще стои в зенита на пладнето му. И тогда заходящий сам благословит себя за то, что был он переходящий; и солнце его познания будет стоять у него на полдне. „Pomarli bogowie wszyscy, niechże więc za wolą naszą nadczłowiek żyje” — taką niechaj będzie czasu wielkiego południa nasza ostatnia wola! „Мъртви са всички богове: сега ние искаме да живее свръхчовекът — нека в деня на великото пладне това бъде нашата последна воля!“ «Умерли все боги; теперь мы хотим, чтобы жил сверхчеловек» – такова должна быть в великий полдень наша последняя воля!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Część druga Втора част ЧАСТЬ ВТОРАЯ Zaratustra: O cnocie darzącej Заратустра „За добродетелта, която дарява.“ Заратустра, о дарящей добродетели Dziecię ze zwierciadłem Детето с огледалото Ребенок с зеркалом Zaczem powrócił Zaratustra w góry i do samotni swej jaskini, a odosobniwszy się od ludzi, czekał jako siewca, gdy swój posiew rzuci. След това Заратустра се върна пак в планината и в самотата на пещерата си и се оттегли от людете: подобно на сеяч той очакваше да покълне семето, хвърлено от него. После этого Заратустра опять возвратился в горы, в уединение своей пещеры, и избегал людей, ожидая, подобно сеятелю, посеявшему свое семя. Wzbierała wszakże jego dusza niecierpliwością i pożądaniem tych, których ukochał: gdyż wiele miał im jeszcze do rozdania. Ала душата му се изпълни с нетърпение и томителен копнеж по тези, които обичаше: защото имаше още много да им даде. Но душа его была полна нетерпения и тоски по тем, кого он любил: ибо еще многое он имел дать им. Jakowoż najcięższą to dolą: z miłości zawrzeć dłoń otwartą i jako darodawca wstydu się nie wyzbyć. Това именно е най-трудно: от обич да затвориш отворената ръка и да запазиш чувството на свян като дарител. А это особенно трудно: из любви сжимать отверстую руку и, как дарящий, хранить стыдливость. Tako mijały samotnikowi miesiące i lata. Mądrość jego wzrastała wszelako i dolegała mu boleśnie pełnią swoją. Така се изнизваха за самотника месеци и години. Ала неговата мъдрост растеше и му причиняваше болка със своето богатство. Так проходили у одинокого месяцы и годы; но мудрость его росла и причиняла ему страдание своей полнотою. Lecz oto pewnego zaranka zbudził się wraz z jutrznią, myślał długo na swym posłaniu i rzekł wreszcie do swego serca: „Jakiż to sen mnie tak przeraził, żem się aż oto zbudził? Една утрин той се събуди още в ранни зори, дълго размишляваше на одъра си и накрая рече на сърцето си: „Защо се сепнах тъй в съня си и се събудих? Но в одно утро проснулся он еще задолго до зари, долго припоминал что-то, сидя на своем ложе, и наконец заговорил в своем сердце: «Что же так напугало меня во сне, что я проснулся? Nie zjawiłoż mi się dziecię, przystępujące do mnie ze zwierciadłem? Не пристъпи ли към мене едно дете с огледало в ръце? Разве не ребенок подходил ко мне, несший зеркало? »O, Zaratustro — rzekło do mnie dziecię — przejrzyj się w zwierciadle!« — О, Заратустра — каза ми детето, — погледни се в огледалото! «О Заратустра, – сказал мне ребенок, – посмотри на себя в зеркале!» A gdym w owo lustro spojrzał, krzyknąłem z przerażenia i ścisnęło się serce moje: gdyż nie siebie tam ujrzałem, lecz diabła maszkarę i śmiech jego szyderczy. Ала когато погледнах в огледалото, аз изпищях и сърцето ми бе потресено: защото не себе си видях в него, а подигравателно ухилената мутра на дявол. Посмотрев в зеркало, я вскрикнул, и сердце мое содрогнулось: ибо не себя увидел я в нем, а рожу дьявола и язвительную усмешку его. Zaprawdę, aż nadto pojmuję tego snu przestrogę i znak: nauka moja jest w niebezpieczeństwie, zielsko za pszenicę się podaje! Наистина прекрасно разбирам знамението и напомнянето на съня: моето учение е в опасност, плевелът иска да мине за пшеница. Поистине, слишком хорошо понимаю я знамение снов и предостережение их: мое учение в опасности, сорная трава хочет называться пшеницею! Spotężnieli wrogowie moi i spotwornili obraz mej nauki tak, że najdrożsi moi wstydzić się muszą darów, którymi ich obdarowałem. Моите врагове са станали мощни и са обезобразили облика на учението ми, така че любимците ми са принудени да се срамуват от даровете, които им дадох. Мои враги стали сильны и исказили образ моего учения, так что мои возлюбленные должны стыдиться даров, что дал я им. Straciłem przyjaciół mych; nastała godzina, abym szukał straconych! Изгубени са за мене моите приятели: «удари часът да подиря изгубените си приятели».“ Утеряны для меня мои друзья; настал мой час искать утерянных мною!» Z tymi słowy zerwał się Zaratustra, lecz nie jako przepłoszony, co ucieczki szuka, raczej jako jasnowidz i pieśniarz, na którego duch zstąpił. С тези слова Заратустра скочи, ала не като уплашен човек, който бърза да излезе на въздух, а като ясновидец и певец, осенен от духа. С этими словами Заратустра вскочил с ложа, но не как испуганный, ищущий воздуха, а скорее как пророк и песнопевец, на которого снизошел дух. W zdumieniu spoglądały na niego orzeł i wąż: gdyż jako jutrznia promieniało mu na obliczu zbliżające się szczęście. Учудено го гледаха орелът и змията му, защото предчувствието за бъдещо щастие сякаш озари лицето му с лъчите на изгряващото слънце. С удивлением смотрели на него его орел и его змея: ибо, подобно утренней заре, грядущее счастье легло на лицо его. Cóż to się ze mną stało, zwierzęta me? — rzekł do nich Zaratustra. — Що се случи с мене, мои животни? — запита Заратустра. Что же случилось со мной, звери мои? – сказал Заратустра. – Czyżem nie przeistoczony? — Не се ли промених? Разве я не преобразился? Nie naszłaż na mnie ma szczęśliwość jako wichura? Не ме ли връхлетя блаженството като стихиен вихър? Разве не пришло ко мне блаженство, как бурный вихрь? Szaleńcze jest to moje szczęście i szalone rzeczy głosić będzie: za młode jest ono jeszcze, — pobłażanie miejcie! Безумно е моето щастие и ще приказва с езика на безумието: още е твърде младо — затова имайте търпение с него! Безумно мое счастье, и, безумное, будет оно говорить; слишком оно еще юно – будьте же снисходительны к нему! Ranny jestem szczęściem moim: cierpiący wszyscy niechże mi lekarzami będą! Ранен съм аз от моето щастие: всички страдащи трябва да ми станат лекари! Я ранен своим счастьем, все страдающие должны быть моими врачами! Do przyjaciół wolno mi znijść ponownie i do wrogów moich! Отново мога да сляза при моите приятели, а също и при враговете си! К моим друзьям могу я вновь спуститься, а также к моим врагам! Wolno znowuż Zaratustrze przemawiać, darowywać, miłować i rzecz najdroższą czynić! Заратустра може отново да говори, да дарява и да угажда на воля на любимците си! Заратустра вновь может говорить, и дарить, и расточать свою любовь любимым. Miłość ma niecierpliwa potokami zlewa się na niże, na wschód i zachód. Нетърпеливата ми обич прелива и се спуска стремглаво на потоци надолу, към изгрев и залез. Моя нетерпеливая любовь изливается через край в бурных потоках, бежит с высот в долины, на восток и на запад. Z milczących gór, z boleści burz prądem rwie ma dusza na doliny. От смълчаната планина и бурите на болката душата ми с грохот се устремява към долината. С молчаливых гор и грозовых туч страдания с шумом спускается моя душа в долины. Za długo tęskniłem i wyzierałem w dal. Прекалено дълго копнях и се взирах в долината. Слишком долго тосковал я и смотрел вдаль. Zbyt długo władała mną samotność: i tak oto oduczyłem się milczenia. Прекалено дълго принадлежах на самотата: така се отучих да мълча. Слишком долго принадлежал я одиночеству – так разучился я молчанию. Ustami jam się stał wskroś, wzburzonym na graniach stałem się strumieniem: chcę mą mowę zwalić na doliny, w dół! Аз се превърнах целият в уста, в бучене на водопад от високи скали. Долу, в долината искам аз да отнеса словото си. Я всецело сделался устами и шумом ручья, ниспадающего с высоких скал; вниз, в долины, хочу я низринуть мою речь. I niechże mi ten potok miłości na bezdroża nawet runie: jakżeby nie miał potok drogi ku morzu wreszcie odnaleźć! И дори водната стихия на любовта да попадне в задънена дупка, неужели един поток няма да открие накрая пътя към морето? И пусть низринется поток моей любви туда, где нет пути! Как не найти потоку в конце концов дороги к морю! Mam ja wprawdzie jezioro w duszy pustelnicze i na sobie przestające; lecz nurty mej miłości porwą je wraz z sobą — ku morzu, hen! В мене има наистина едно езеро, отшелническо, самодоволно, ала водната стихия на любовта го повлича със себе си надолу — към морето! Правда, есть озеро во мне, отшельническое, себе довлеющее; но поток моей любви мчит его с собою вниз – к морю! Nowymi drogi idę, nowa nawiedza mnie mowa; jako wszystkich twórców, stare znużyły mnie języki. Нови пътища вървя аз, нови слова трептят на устните ми: уморих се, подобно на всички творци, от старите речи. Новыми путями иду я, новая речь приходит ко мне; устал я, подобно всем созидающим, от старых щелкающих языков. Nie chce mi duch mój już więcej na zdartych podeszwach biegać. Духът ми не желае вече да ходи на изтъркани подлоги. Не хочет мой дух больше ходить на истоптанных подошвах. Zbyt wolno wlecze mi się wszelka mowa: — w twój wóz skaczę, nawałnico! Премудно тече за мене всяка реч: ще скоча в твоята колесница, бурьо! Слишком медленно течет для меня всякая речь – в твою колесницу я прыгаю, буря! I ciebie jeszcze chłostać będę, a naglić moją złośliwością! Дори и тебе самата ще шибам с камшика на своята злоба! И даже тебя я хочу хлестать своей злобою! Jako krzyk i zawołanie radosne, popłynę po toni mórz dalekich, hen, ku wyspom szczęśliwości, gdzie przyjaciele moi bawią: I wrogi me pośród nich! Като вик и ликуващ зов ще се понеса над ширното море, докато намеря блажените острови, дето обитават моите приятели. А също и моите врагове между тях! Как крик и как ликование, хочу я мчаться по дальним морям, пока не найду я блаженных островов, где замешкались мои друзья, И мои враги между ними! Jakże ja kocham każdego, do kogo przemawiać mi wolno! Как обичам сега всекиго, комуто мога да говоря. Как люблю я теперь каждого, к кому могу я говорить! I wrogi me przyczyniają mi szczęścia! Също и враговете ми спадат към моето блаженство. Даже мои враги принадлежат к моему блаженству. A gdy najdzikszego z mych koni dosiąść pragnę, włócznia mi moja najlepiej wonczas wygadza: ona mej nodze każdego czasu rada służy: Ta włócznia, którą w mych wrogów cisnę! А когато искам да се метна на най-дивия си кон, моето копие винаги ми помага най-добре: то е по всяко време готов слуга на моя крак. Копието, което мятам срещу враговете си. И когда я хочу сесть на своего самого дикого коня, мое копье помогает мне всего лучше: оно во всякое время готовый слуга моей ноги Копье, что бросаю я в моих врагов! Jakżem wdzięczny nieprzyjaciołom moim, że wreszcie włócznią miotać mogę! Колко само съм благодарен на враговете си, че най-сетне мога да го метна. Как благодарю я моих врагов, что я могу наконец метнуть его! Zbyt wielkie było napięcie mojej chmury: między jednym a drugim uśmiechem błyskawicy chcę popłoch gradobicia cisnąć na doliny. Прекалено зареден с напрежение беше моят облак: между кикота на гръмотевиците аз ще изсипя поройна градушка в низината. Слишком велико было напряжение моей тучи; среди хохота молний хочу я градом осыпать долины. Potężnie dźwignie się ma pierś, burzą swą zadmie potężnie ponad górami: ulgę jej to przyniesie. Мощно ще се издуе тогава моята гръд, мощно ще излее тя своята сприя над планините; така тя ще намери облекчение. Грозно будет тогда вздыматься моя грудь; грозно, по горам взбушует буря ее – так придет для нее облегчение. Zaprawdę, jako burza nadciąga me szczęście i wolność moja! Воистина като сприя ще дойдат моето щастие и моята свобода! Поистине, как буря, грядет мое счастье и моя свобода! Niechże myślą wrogowie, że to zły szaleje ponad ich głowami. Ала моите врагове трябва да вярват, че злият дух вилнее над главите им. Но мои враги должны думать, что злой дух неистовствует над их головами. Lecz i wy, przyjaciele moi, przerazicie się mej dzikiej mądrości; i może mi umkniecie wraz z wrogami. Да, дори и вие, мои приятели, ще се уплашите от моята дива мъдрост; и може би ще избягате от нея ведно с враговете ми. Даже вы, друзья мои, испугаетесь моей дикой мудрости и, быть может, убежите от нее вместе с моими врагами. Och, bodajżebym ja potrafił fletnią pasterczą przywabić was z powrotem! Ах, кам да можех да ви примамя назад с овчарски цафари! Ах, если бы сумел я пастушеской свирелью обратно привлечь вас! Och, bodajżeby ma lwia mądrość tkliwych nauczyła się poryków! Ах, кам да се научеше моята лъвица Мъдрост нежно да рикае! Ах, если бы моя львица мудрость научилась нежно рычать! Wszak tyle nauczyliśmy się już społem! А много нещо научихме ние заедно! Многому уже учились мы вместе! Ma dzika mądrość brzemienną się stała w górach samotnych, na surowym głazie porodziła swe młode, swe najmłodsze. Моята дива мъдрост забременя в самотни планини; на неодялани камъни тя роди своето младо, най-младо отроче. Моя дикая мудрость зачала на одиноких горах; на жестких камнях родила она юное, меньшее из чад своих. Tako biega szalona po twardym pustkowiu, a miękkiej darni szuka i szuka daremnie — ma stara, dzika mądrość! Сега тя препуска като луда през изпръхналата пустиня и търси злачна морава — моята дива мъдрост. Теперь, безумная, бегает она по суровой пустыне и ищет, все ищет мягкого дерну – моя старая дикая мудрость! W serc waszych przyjaciele, łagodną darń, w waszą miłość pragnie ona złożyć najdroższy swój płód! Върху злачната морава на вашите сърца, приятели мои, върху вашата обич би желала тя да положи своята най-свидна рожба! На мягкий дерн ваших сердец, друзья мои! – на вашу любовь хотела бы она уложить свое возлюбленное чадо!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Na wyspach szczęśliwości На блажените острови На блаженных островах Figi padają z drzew, dobre są one i słodkie; a gdy padają, pęka na nich skóra czerwona. Смоквите падат от дървото, те са узрели и сладки. И като падат, обелва им се червената кожичка. Плоды падают со смоковниц, они сочны и сладки; и пока они падают, сдирается красная кожица их. Jestem wichrem północnym dla dojrzałych fig. Горняк съм аз за зрелите смокви. Я северный ветер для спелых плодов. I jako figi spadają ku wam, przyjaciele, nauki me: pijcież ich sok i słodką ich miąższ! Така подобно на смокви падат за вас тези поуки, приятели мои: пийте сока им и сладката им плът! Так, подобно плодам смоковницы, падают к вам эти наставления, друзья мои; теперь пейте их сок и ешьте их сладкое мясо! Jesień naokół, niebiosa pogodne, a pora jest popołudniowa. Есен е наоколо и лазурно небе и следпладне. Осень вокруг нас, и чистое небо, и время после полудня. Spojrzyjcież, jaka tu bujność wokół nas! Гледайте само какво обилие около нас! Посмотрите, какое обилие вокруг нас! A spoza tej obfitości jakże błogo wyjrzeć w dal na toń morza daleką. И от това преизобилие не е зле да хвърлиш поглед навън, към далечни морета. И среди этого преизбытка хорошо смотреть на дальние моря. Niegdyś mawiano Bóg, gdy spoglądano na dalekie morze; ja was nauczyłem mawiać: nadczłowiek. Нявга казваха „Бог“, когато поглеждаха към далечни морета, сега аз ви учех да казвате „Свръхчовек“. Некогда говорили: Бог, – когда смотрели на дальние моря; но теперь учил я вас говорить: сверхчеловек. Bóg jest domniemaniem: lecz ja pragnę, aby domniemania wasze nie sięgały dalej, niźli wasza wola twórcza. Бог е догадка; но аз искам вашата догадка да не се простира по-далеч от творческата ви воля. Бог есть предположение, но я хочу, чтобы ваше предположение простиралось не дальше, чем ваша созидающая воля. Czybyście zdołali Boga stworzyć? Бихте ли могли вие да сътворите бог? Могли бы вы создать Бога? – — Więc milczcież mi o wszystkich bogach! Тогава не ми говорете за никакви богове! Так не говорите же мне о всяких богах! Wszakże nadczłowieka stworzyć zdołacie. Но вие бездруго бихте могли да сътворите свръхчовека. Но вы несомненно могли бы создать сверхчеловека. Być może, iż nie wy sami, bracia moi! Не самите вие, може би, братя мои! Быть может, не вы сами, братья мои! Lecz na ojców i przodków nadczłowieka przetworzyć się możecie: niechże więc to będzie waszą najlepszą twórczością! Но вие бихте могли да се претворите в бащи и прадеди на свръхчовека: и това нека бъде вашата най-сполучлива творба! Но вы могли бы пересоздать себя в отцов и предков сверхчеловека; и пусть это будет вашим лучшим созданием! Bóg jest domniemaniem: lecz ja pragnę, aby domniemania wasze nie wykraczały poza granicę pomyślanego. Бог е догадка: но аз искам вашата догадка да е ограничена в рамките на мислимостта. Бог есть предположение; но я хочу, чтобы ваше предположение было ограничено рамками мыслимого. Czybyście zdołali wyobrazić sobie Boga? Бихте ли могли да си мислите бог? Могли бы вы мыслить Бога? – — Lecz niech wam to wolę prawdy znamionuje, iż wszystko przeistoczone zostaje w ludzko wyobrażalne, ludzko widome, ludzko wyczuwalne! Но нека това да бъде за вас воля на истината, стремеж всичко да се превърне в човешки мислимото, човешки зримото, човешки осезаемото! Но пусть это означает для вас волю к истине, чтобы все превратилось в человечески мыслимое, человечески видимое, человечески чувствуемое! Wasze własne zmysły powinniście domyśleć do końca! Собствените си сетива вие трябва докрай да мислите! Ваши собственные чувства должны вы продумать до конца! Zaś to, coście światem zwali, to przez was dopiero stworzone być winno: waszym rozumem, waszą wolą i miłością, obrazem was samych stać się to winno! А това, което вие зовете ваш свят, трябва тепърва да бъде сътворено от вас: самото то трябва да стане ваш разум, ваш образ, ваша воля, ваша любов! И то, что называли вы миром, должно сперва быть создано вами: ваш разум, ваш образ, ваша воля, ваша любовь должны стать им! I zaprawdę, dla waszej szczęśliwości, wy poznający! Наистина за ваше блаженство, о, познавачи! И поистине, для вашего блаженства, вы, познающие! Jakżebyście mogli znieść to życie bez takiej nadziei, — wy poznający? И как бихте могли да понесете живота без тази надежда, о, вие, познавачи! И как могли бы вы выносить жизнь без этой надежды, вы, познающие? Was zakorzenić ono nie mogło w niepojętność, ani też w niedorzeczność. Ваша родина не трябва да бъде нито непонятното, нито неразумното. Вы не должны быть единородны с непостижимым и неразумным. Wreszcie, abym wam, przyjaciele, całkowicie me serce objawił: jeśliby bogowie byli, jakżebym ja zniósł, abym bogiem nie był! Но нека да ви открия напълно сърцето си, мои приятели: ако наистина имаше богове, как бих се сдържал аз да не стана бог? Но я хочу совсем открыть вам свое сердце, друзья мои: если бы существовали боги, как удержался бы я, чтобы не быть богом! A więc nie ma bogów. Следователно няма богове. Следовательно, нет богов. Wyciągnąłem wprawdzie wniosek; lecz oto on mnie pociąga. Наистина аз извлякох заключението, но сега то се опитва да ме извлече. Правда, я сделал этот вывод; но теперь он выводит меня. Bóg jest domniemaniem: lecz któż zdoła wypić całą mękę tego domniemania, nie przypłaciwszy jej życiem. Бог е догадка: ала кой би изпил всичката мъка на тази догадка, без да умре? Бог есть предположение; но кто испил бы всю муку этого предположения и не умер бы? Więc masz być odebraną tworzącemu jego wiara, orłu jego poloty po orlich dalach? Редно ли е да се отнеме на твореца вярата му и на орела летежът в неговите сини далнини? Неужели нужно у созидающего отнять его веру и у орла его парение в доступной орлам высоте? Bóg jest myślą, co wszystko proste krzywym czyni, a wszystko, co stoi, krętym. Бог е мисъл, която прави всичко право криво и всичко, което стои, да се върти. Бог есть мысль, которая делает все прямое кривым и все, что стоит, вращающимся. Jakże to? Как? Как? Więc by czas miał się zaprzepaścić, a wszystko przemijające miałożby być tylko kłamstwem? Нима времето е изчезнало и всичко преходно е само лъжа? Время исчезло бы, и все преходящее оказалось бы только ложью? Myśl taka jest krętym zawrotem dla nóg nawet ludzkich, dla żołądka mdłością: zaprawdę, kołowacizną zwę takie domniemania. Да се мисли така, за тленния човек това значи шемет и главовъртеж, и още гадене за стомаха: воистина аз зова въртоглава болест да се догажда подобно нещо! Мыслить подобное – это вихрь и вертячка для костей человеческих и тошнота для желудка; поистине, предположить нечто подобное называю я болезнью верчения. Złe są mi one i wrogie dla ludzkości: te wszystkie nauki o jednym, pełnym, nieruchomym, sytym i wiekuistym. Зло зова аз и това е противочовешко: цялото това учение за „Единосъщния“ и „Непорочния“, и „Неподвижния“, и „Сития“ и „Непреходния“! Злым и враждебным человеку называю я все это учение о едином, полном, неподвижном, сытом и непреходящем! Nieznikomość wszelka — przenośnia to tylko! Всичко непреходно — това е само притча! Все непреходящее есть только символ! — A poeci łżą zbyt wiele. А поетите премного лъжат. И поэты слишком много лгут.  Lecz o czasie i stawaniu się winny mówić najlepsze przenośnie: chwałą winny być one i usprawiedliwieniem wszelkiej znikomości! Ала за време и битие трябва да говорят най-добрите притчи. Възхвала трябва да бъдат те и оправдание на всяка преходност! Но о времени и становлении должны говорить лучшие символы: хвалой должны они быть и оправданием всего, что преходит! Twórczość — oto jest wielkie wyzwolenie z cierpień i ulżenie życia. Да твориш — това е голямото избавление от страданието и олекотяване на живота. Созидать – это великое избавление от страдания и облегчение жизни. Lecz, żeby twórca powstał, wiele cierpień tu trzeba i wiele przeistoczeń. Ала да станеш творец, се иска пак страдание и много превратности. Но чтобы быть созидающим, надо подвергнуться страданиям и многим превращениям. Wiele gorzkiego zamierania musi być w waszym życiu, wy twórcy! Да, не един и два горчиви смъртни случаи трябва да има във вашия живот, о, творци! Да, много горького умирания должно быть в вашей жизни, вы, созидающие. I tako stajecie się orędownikami i obrońcami wszelkiej znikomości. Така бъдете застъпници и оправдатели на всяка преходност. Так будьте вы ходатаями и оправдателями всего, что преходит. Aby twórca dziecięciem się stał, dziecięciem nowo narodzonym, na to musi być rodzicielką i bolami rodzicielki. За да се превърне в дете, което ще се роди отново, самият творец трябва да поиска също тъй да стане и родилка и да изпита родилните мъки. Чтобы сам созидающий стал новорожденным, – для этого должен он хотеть быть роженицей и пережить родильные муки. Zaprawdę, przez sto dusz wiodła ma droga, przez sto kołysek i boli porodowych. Воистина по моя път аз минах през множество души и люлки, и родилни мъки. Поистине, через сотни душ шел я своею дорогою, через сотни колыбелей и родильных мук. Niejednom pożegnanie przeżyć musiał i znam rozdzierające serce ostatnie godziny. Многажди се сбогувах и познавам сърцераздирателните последни мигове. Уже много раз я прощался, я знаю последние, разбивающие сердце часы. Lecz tako chce ma wola twórcza, dola ma. Ала така го иска моята воля на творец, съдбата ми. Но так хочет моя созидающая воля, моя судьба. Lub obym wam rzetelniej powiedział: takiej właśnie doli — pożąda wola ma. Или, откровено казано: тъкмо такава съдба иска моята воля. Или, говоря вам откровеннее: такой именно судьбы – водит моя воля. Wszystko czujące cierpi we mnie i jest w więzieniu zamknięte: lecz wola ma zjawia mi się zawsze, jako wybawca i zwiastun radosny. Всяка фибра в мене страда и се чувствува като в затвор: ала искането ми идва винаги като мой освободител и благовестник. Все чувствующее страдает во мне и находится в темнице; но моя воля всегда приходит ко мне как освободительница и вестница радости. Wola wyswabadza: oto jest prawdziwa nauka o woli i wolności; — tak was uczy Zaratustra. Искането освобождава: това е истинското учение за волята и свободата — на него ви учи Заратустра. Воля освобождает: таково истинное учение о воле и свободе – ему учит вас Заратустра. Już nie chcieć niczego, już niczego nie cenić nawet, już nie tworzyć więcej! och, gdybyż to wielkie zmęczenie omijało mnie zawsze z daleka! Да-не-искаш-вече и да-не-цениш-вече, и да-не-твориш-вече, ах, дано тази голяма умора да остане завинаги далеч от мене! Не хотеть больше, не ценить больше и не созидать больше! ах, пусть эта великая усталость навсегда останется от меня далекой! I w poznawaniu czuję tylko mej woli pochopność do tworzenia i stawania się; a jeśli niewinność jest w poznaniu mym, dzieje się to dlatego, iż jest w nim wola twórcza. Дори и в познанието аз чувствувам само насладата от замисъла и творческото осъществяване на моята воля. И ако има невинност в познанието ми, то е от това, че в него има воля за творчество. Даже в познании чувствую я только радость рождения и радость становления моей воли; и если есть невинность в моем познании, то потому, что есть в нем воля к рождению. Precz od Boga i od bóstw wabi mnie ma wola twórcza; cóż by bo pozostawało do tworzenia, gdyby bogowie byli! Далеч от бога и боговете ме теглеше властно тази воля; та какво би могло да се твори повече, ако имаше вече богове! Прочь от Бога и богов тянула меня эта воля; и что осталось бы созидать, если бы боги – существовали! Lecz do człowieka pociąga mnie raz po raz ma płomienna wola twórcza: tako pociąga młot ku głazowi. Ала към човека ме влече все отново и отново тази пламенна воля към творчество — също както млатът се стреми към камъка. Но всегда к человеку влечет меня сызнова пламенная воля моя к созиданию; так устремляется молот на камень. W kamieniu, o ludzie, drzemie posąg mój, posąg mych posągów! Ах, вие, люде, в камъка спи за мене един образ, образ на образите ми! Ах, люди, в камне дремлет для меня образ, образ моих образов! O, że też w najtwardszym głazie tkwić on musi! Ах, неужели той трябва да спи в най-коравия, най-грозния камък! Ах, он должен дремать в самом твердом, самом безобразном камне! I oto wali mój młot okrutnie w to więzienie. Сега вилнее моят млат свирепо срещу неговия затвор. Теперь дико устремляется мой молот на свою тюрьму. Z głazu pryskają odłamy: lecz nie dbam ja o to! От камъка летят отломки. Та що от това? От камня летят куски; какое мне дело до этого? Dzieła mego dokonać chcę, gdyż mara nawiedziła mnie: co w rzeczach wszelkich jest najcichsze, a najdoskonalsze, wszystko to nawiedziło mnie! Да го завърша искам аз. Защото сянка дойде при мене — най-тихото и най-лекото от всички неща ме навести! Завершить хочу я этот образ: ибо тень подошла ко мне – самая молчаливая, самая легкая приблизилась ко мне! Piękno nadczłowieka marą ku mnie przyszło. Красотата на свръхчовека ме навести като сянка. Красота сверхчеловека приблизилась ко мне, как тень. O, bracia moi, cóż mnie wobec tego obchodzić mogą — bogowie! Ах, братя мои! Що ме е грижа вече за боговете! Ах, братья мои! Что мне теперь – до богов! Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O litościwych За състрадателните О сострадательных Przyjaciele moi, głos mowy szyderczej dobiegł do waszego druha: „patrzcież na Zaratustrę! czyż nie obcuje on z nami, jako ze zwierzętami?” Приятели мои, слова на присмех стигнаха до слуха на вашия приятел: „Вижте само Заратустра! Не върви ли той между нас като между зверове?“ Друзья мои! до вашего друга дошли насмешливые слова: «Посмотрите только на Заратустру! Разве не ходит он среди нас, как среди зверей?» Lecz tak oto słuszniej rzec by należało: „poznający przebywa pośród ludzi, jako pośród zwierząt”. Ала по-добре е да се каже тъй: „Човекът на познанието върви между хората като между зверове.“ Но было бы лучше так сказать: «Познающий ходит среди людей, как среди зверей». Człowiek zasie jest dla poznającego: zwierzęciem o czerwonych policzkach. Ала самият човек се назовава пред човека на познанието: звяр, който има червени бузи. Но сам человек называется у познающего: зверь, имеющий красные щеки. Jakże mu na to przyszło? Czyż nie dlatego, że zbyt często sromać się musiał? Как се случи с него това: не поради това ли, че твърде често той е трябвало да се срамува? Откуда у него это имя? Не потому ли, что слишком часто должен был он стыдиться? O, przyjaciele moi! О, приятели мои! О, друзья мои! Te są słowa poznającego: wstyd, wstyd, wstyd — oto dzieje człowieka! Така говори човекът на познанието: Срам, срам, срам — това е историята на човека! Так говорит познающий: стыд, стыд, стыд – вот история человека! Przeto ślubuje sobie szlachetny, iż nigdy zawstydzać nie będzie: ślubuje on sobie wstyd przed wszystkim, co cierpi. И затова благородният човек има за повеля да не засрамва: срам си повелява той пред всяка страдаща твар. И потому благородный предписывает себе не стыдить других: стыд предписывает он себе перед всяким страдающим. Zaprawdę, nie znoszę ja tych miłosiernych, których własna litość błogością przejmuje: zbyt mało wstydu mają mi ci ludzie. Воистина аз не ги обичам — милозливите, които се чувствуват блажени в своето страдание; премного им липсва срам. Поистине, не люблю я сострадательных, блаженных в своем сострадании: слишком лишены они стыда. Jeśli litościwym być muszę, nie chcę się nim zwać; a skoro nim jestem, pragnę nim być z daleka. Ако аз трябва да съм състрадателен, поне не бих желал да се назовавам такъв; а ако съм наистина такъв, то поне само отдалече. Если должен я быть сострадательным, все-таки не хочу я называться им; и если я сострадателен, то только издали. Rad głowę osłonię i precz się umknę, zanim poznanym być mogę: tako i wam czynić przykazuję, przyjaciele moi! С удоволствие забулвам главата си и бягам, преди още да са ме познали: и така казвам и вие да правите, приятели мои! Я люблю скрывать свое лицо и убегаю, прежде чем узнан я; так советую я делать и вам, друзья мои! Obyż mię dola wiodła na drogę życia ludzi wolnych od cierpień oraz takich, z którymi by wolno było mieć wspólny posiłek, nadzieję i miód. Дано съдбата ми да ме среща винаги само с нестрадащи люде като вас и с такива, с които мога да споделя надежда, обяд и мед! Пусть моя судьба ведет меня дорогою тех, кто, как вы, всегда свободны от сострадания и с кем я вправе делить надежду, пиршество и мед! Zaprawdę, tym i owym wygodziłem cierpiącym: lecz bodaj, iż zawsze rzecz lepszą czyniłem, gdym się uczył, jakbym się lepiej radował. Воистина аз правех това-онова за страдащите: ала винаги ми се струваше, че постъпвам по-добре, когато се учех по-добре да се радвам. Поистине, я делал и то и другое для всех, кто страдает; но мне казалось всегда, что лучше я делал, когда учился больше радоваться. Od czasu gdy ludzie istnieją, za mało weselił się człowiek: to jedynie, bracia moi, jest naszym grzechem pierworodnym! Откак свят светува, човек се е твърде малко радвал: това, братя мои е нашият първороден грях. С тех пор как существуют люди, человек слишком мало радовался; лишь это, братья мои, наш первородный грех! A skoro się nauczymy lepiej weselić, oduczymy się tym najskuteczniej innym boleści przyczyniać i bolesności zamyślać. А научим ли се по-добре да се радваме, ще се отучим най-добре да причиняваме болка на другите и да измисляме нови начини да ги нараняваме. И когда мы научимся лучше радоваться, тогда мы тем лучше разучимся причинять другим горе и выдумывать его. Przeto umywam rękę, co wspomagała cierpiących, przeto bym rad obmył i duszę. Затова аз си измивам ръката, помогнала на страдащия, затова аз си избърсвам още и дутата. Поэтому умываю я руку, помогавшую страдающему, поэтому вытираю я также и душу. Bo iżem cierpiącego w cierpieniu widział, tego się wstydzę w imię jego wstydu, a gdym mu pomagał, zawiniłem ciężko przed jego dumą. Защото, виждайки, страдащия да страда, аз се срамувах от него заради неговия срам, а когато му помагах, наранявах жестоко неговата гордост. Ибо когда я видел страдающего страдающим, я стыдился его из-за стыда его; и когда я помогал ему, я прохаживался безжалостно по гордости его. Wielkie zobowiązania nie czynią wdzięcznym, lecz mściwym; zaś gdy małe dobrodziejstwo zapomnianym rychło nie bywa, staje się ono łacno zaczerwiem toczącego robaka. Големите задължения към благодарност правят людете не благодарни, а отмъстителни; дори и да не бъде забравено, малкото благодеяние все пак се превръща в червей, който гризе. Большие одолжения порождают не благодарных, а мстительных; и если маленькое благодеяние не забывается, оно обращается в гложущего червя. „Bądźcie hardzi w przyjmowaniu — Umiejcie wyróżniać tym, że przyjmować raczycie!” — tako radzę tym, co nie mają nic do darowania. „Приемайте състраданието като благоволение от ваша страна, а не като милост!“ — така съветвам аз тези, които нямат нищо, което да подарят. «Будьте чопорны, когда принимаете что-нибудь! Вознаграждайте дарящего самим фактом того, что вы принимаете!» – так советую я тем, кому нечем отдарить. Ja wszakże jestem darodawcą: rad rozdaję, jako przyjaciel przyjaciołom. Аз обаче съм дарител: с удоволствие подарявам като приятел, на приятели. Но я из тех, кто дарит: я люблю дарить как друг – друзьям. Obcy zaś i ubodzy niechże sobie sami owoc z mego drzewa zerwą: mniej ich to zawstydzać będzie. Чуждите люде и сиромасите нека сами си откъснат плода от моето дърво. Тъй по-малко ще се срамуват. Но пусть чужие и бедные сами срывают плоды с моего дерева; это менее стыдит их. Żebraków jednak by należało całkowicie usunąć! Ала просяците би трябвало съвсем да се премахнат! Но нищих надо бы совсем уничтожить! Zaprawdę, gniewa to, gdy im się daje, i gniewa, gdy im się nie daje. Воистина човек се ядосва, като им даде, па се ядосва и като не им даде. Поистине, сердишься, что даешь им, и сердишься, что не даешь им. Podobnież i grzeszników oraz złe sumienia! Също и грешниците и гузните съвести! И заодно с ними грешников и угрызения совести! Wierzajcie mi, przyjaciele, zgryzoty sumienia uczą gryźć. Повярвайте ми, приятели мои: гризенията на съвестта приучват към хапене. Верьте мне, друзья мои: угрызения совести учат грызть. Zasie rzeczą najgorszą są małe myśli. Но най-лошото са дребнавите мисли. Но хуже всего мелкие мысли. Zaprawdę, lepszy jest zły czyn, niźli mała myśl. Воистина по-добре е да сториш зло, отколкото да мислиш дребнаво! Поистине, лучше уж совершить злое, чем подумать мелкое! Wprawdzie powiadacie: „rozkosz małych złośliwości oszczędza nam niejeden wielki czyn”. Lecz tu nie należy chcieć oszczędzać. Наистина вие си казвате: „Злорадството от малки злини ни спестява често голямото злодеяние.“ Ала тук не би трябвало човек да пести. Хотя вы говорите: «Радость мелкой злобы бережет нас от крупного злого дела», но здесь не следует быть бережливым. Zły czyn jest jako wrzód: swędzi, drapie, wreszcie na zewnątrz przebija, — mowa jego jest rzetelna. Като цирей е голямото злодеяние: то сърби, дразни и се пуква — то говори честно. Злое дело похоже на нарыв: оно зудит, и чешется, и нарывает, – оно говорит откровенно. „Patrz, jam jest chorobą” — tak mówi zły czyn; i to jest jego uczciwość. „Виж, аз съм болест“ — тъй говори злодеянието: това е неговата почтеност. «Гляди, я – болезнь» – так говорит злое дело; в этом откровенность его. Lecz mała myśl jest jako grzybowa plecha: pełznie, przeciska się i, zda się, nigdzie jej nie ma — aż póki całe ciało nie staje się zmurszałe i więdłe od małych grzybów. Подобно на гъба е дребнавата мисъл: тя пълзи, спотайва се, заблуждава, че я няма, докле цялото тяло залинее и се разплуе от малки гъбички. Но мелкая мысль похожа на грибок: он и ползет, и прячется, и нигде не хочет быть, пока все тело не будет вялым и дряблым от маленьких грибков. Którego zaś diabeł opętał, temu szepnę te słowa na ucho: „lepiej snadnie uczynisz, gdy wyhodujesz swego diabła ku wybujałości. А томува, който е обсебен от сатаната, аз ще прошепна на ухото това слово: „Още по-добре ще сториш да отгледаш своя дявол, докато порасне! Но тому, кто одержим чертом, я так говорю на ухо: «Лучше, чтобы ты вырастил своего черта! I dla ciebie jest jeszcze droga do wielkości!” Дори и за тебе съществува път към величие!“ Даже для тебя существует еще путь величия!» Och, bracia moi! Ах, братя мои! Ах, братья мои! O każdym wie się nieco za wiele! За всекиго се знае нещо повече. О каждом знают слишком много! Zaś niejeden staje się dla nas wprost przezroczysty; wszakże mimo to przejść wskroś niego bynajmniej nie można. Дори някои стават прозрачни за нас, но това още не значи, че можем да проникнем през тях. И многие делаются для нас прозрачными, но от этого мы не можем еще пройти сквозь них. Trudno żyć z ludźmi, ponieważ milczenie jest tak trudne. Трудно е да се живее с люде, тъй като е толкова трудно да се мълчи. Трудно жить с людьми, ибо так трудно хранить молчание. A nie dla tych jesteśmy najbardziej niewyrozumiali, którzy nam są obmierzli, lecz dla tych, którzy nas zgoła nie obchodzą. И не към тогова, който ни е противен, ние сме най-несправедливи, а към тогова, който ни е съвсем безразличен. И не к тому, кто противен нам, бываем мы больше всего несправедливы, а к тому, до кого нам нет никакого дела. Gdy masz cierpiącego przyjaciela, bądźże dla jego cierpienia miejscem spoczynku, lecz zarazem twardym łożem, łożem polowym: tak oto najlepiej mu się wysłużysz. Имаш ли обаче страдащ приятел, бъди място за отдих за неговото страдание, но нещо като корав одър, походно легло: тъй ще му бъдеш най-добре полезен. Но если есть у тебя страдающий друг, то будь для страдания его местом отдохновения, но также и жестким ложем, походной кроватью: так будешь ты ему наиболее полезен. A gdy przyjaciel krzywdę ci wyrządzi, mawiaj wonczas: „wybaczam, coś mi uczynił, lecz żeś ty to sobie wyrządził, — jakżebym ci to mógł wybaczyć!” И стори ли ти приятел зло, кажи: „Аз ти прощавам това, което стори на мене, но това, че го стори на себе си — как бих могъл да ти го простя!“ И если друг делает тебе что-нибудь дурное, говори ему: «Я прощаю тебе, что ты мне сделал; но если бы ты сделал это себе, – как мог бы я это простить!» Tak oto mawia wielka miłość: ona przezwycięża nawet i przebaczenie wraz z współczuciem. Така говори всяка голяма любов: тя превъзмогва дори прошка и състрадание. Так говорит всякая великая любовь: она преодолевает даже прощение и жалость. Należy krzepko dzierżyć serce swe; jeśli mu pozwolić rządzić, jako zechce, zaprzepaści się wraz z sercem i głowa! Човек трябва да сдържа сърцето си: защото щом се поддаде на него, колко бързо загубва разсъдъка си! Надо сдерживать свое сердце; стоит только распустить его, и как быстро каждый теряет голову! Och, gdzież na świecie działy się większe szaleństwa, niźli pośród litościwych? Ах, къде по света са ставали по-големи глупости, отколкото между състрадаващите! Ах, где в мире совершалось больше безумия, как не среди сострадательных? I cóż stworzyło więcej cierpień na świecie, nad szaleństwa litościwych? И какво в света е причинявало повече страдание от глупостите на състрадаващите? И что в мире причиняло больше страдания, как не безумие сострадательных? Biada wszystkim kochającym, którzy nie mają wyżyny, sięgającej ponad litość! Горко на всички любещи, които не притежават още един връх над своето състрадание! Горе всем любящим, у которых нет более высокой вершины, чем сострадание их! Tak oto przemówił raz do mnie diabeł: „i Bóg ma swe piekło: jest nim miłość dla ludzi”. Тъй ми рече веднъж сатаната: „И Бог има свой ад: това е Неговата любов към людете.“ Так говорил однажды мне дьявол: «Даже у Бога есть свой ад – это любовь его к людям». Zaś niedawno te słowa zasłyszałem: „Bóg nie żyje; litość nad człowiekiem przyprawiła Boga o śmierć”. А неотколе го чух да казва тези думи: „Бог е мъртъв. От състраданието Си към людете умря Бог.“ И недавно я слышал, как говорил он такие слова: «Бог мертв; из-за сострадания своего к людям умер Бог».  Więc miejcież się na baczności przed litością; stąd oto zwiastuje się jeszcze człowiekowi ciężka chmura. И тъй, аз ви предупреждавам да се пазите от състрадание: от него се задава към людете тежък облак! Итак, я предостерегаю вас от сострадания: оттуда приближается к людям тяжелая туча! Zaprawdę, znam ja się na znakach, zwiastujących niepogodę! Воистина аз разбирам поличбите на времето! Поистине, я знаю толк в приметах грозы! Zważcież i to słowo jeszcze: każda wielka miłość jest ponad współczuciem: gdyż ona chce rzecz ukochania dopiero — stworzyć! Запомнете обаче и тези думи — всяка голяма любов е издигната над всяко ваше състрадание: защото тя иска освен това да сътвори любимото същество. Запомните также и эти слова: всякая великая любовь выше всего своего сострадания: ибо то, что она любит, она еще хочет – создать! „Samego siebie mą miłością darzę i mych bliźnich, jako siebie” — taka jest mowa wszystkich, co tworzą. „Самия себе си аз принасям жертва на любовта си, а подобно на себе си и своя ближен“ — тъй говорят всички творци. «Себя самого приношу я в жертву любви своей и ближнего своего, подобно себе» – так надо говорить всем созидающим. Zaś twórcy wszyscy twardzi są. Ала всички творци са коравосърдечни. Но все созидающие тверды. Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O kapłanach За свещениците О священниках Razu pewnego Zaratustra dał znak uczniom swoim i rzekł tymi słowy: „Kapłani tu są: aczkolwiek to wrogowie moi, mijajcie ich w ciszy, i niech spoczywa oręż wasz! И веднъж даде Заратустра знак на учениците си и отправи тези думи към тях: — Ето свещеници тук: и макар да са мои врагове, вие ги подминете мълком и с необнажен меч! И однажды Заратустра подал знак своим ученикам и говорил им эти слова: «Вот – священники; и хотя они также мои враги, но вы проходите мимо них молча, с опущенными мечами! I między nimi są bohaterzy; wielu z nich cierpiało zanadto: — pragną przeto innym cierpienia przyczyniać. Също и между тях има смелчаги: мнозина от тях са страдали прекалено много — затова искат да причиняват страдания и на другите. Также и между ними есть герои; многие из них слишком страдали; поэтому они хотят заставить других страдать. Źli to wrogowie: nic mściwszego nad ich pokorę. Зли врагове са те: нищо не е по-отмъстително от тяхното смирение. Они – злые враги: нет ничего мстительнее смирения их. I łatwo kala się ten, kto ich dotyka. И лесно се окалва този, който ги нападне. И легко оскверняется тот, кто нападает на них. Lecz krwią spokrewniony jestem z nimi; i chcę mą krew nawet w nich uszanować”. Ала моята кръв е сродна с тяхната: и аз искам моята кръв да бъде тачена дори и в тяхната. Но моя кровь родственна их крови, и я хочу, чтобы моя кровь была почтена в их крови».  Lecz gdy minęli ich, ból ogarnął Zaratustrę; niedługo borykał się wszakże ze swym bólem, niebawem rzekł tymi słowy: Żałosnym zda mi się ten kapłan. А като отминаха, дълбока мъка обзе Заратустра: не дълго време той се бори със своята мъка и пак подзе да говори тъй: „Жал ми е за тия свещеници. И когда прошли они мимо, напала скорбь на Заратустру; но недолго боролся он со своею скорбью, затем начал он так говорить: Nie w smak są mi też oni; wprawdzie od czasu gdy między ludźmi bawię, jest mi to rzecz najbłahsza. Те са дори против вкуса ми, ала това е най-малкото за мене, откак съм между людете.“ Жаль мне этих священников. Они мне противны; но для меня они еще наименьшее зло, с тех пор как живу я среди людей. Lecz ja cierpiałem i cierpię wraz z nimi: więźnie to są i piętnowani. Ала аз страдам й страдах ведно с тях. Затворници са те за мене и белязани. Я страдаю и страдал с ними: для меня они – пленники и клейменые. Ten, którego zbawicielem zowią, zakuł ich w okowy: W okowy fałszywych wartości i słów obłędnych! Този, когото те зоват Спасител, ги оковава във вериги. Във веригите са лъжливи ценности и фантасмагории! Тот, кого называют они избавителем, заковал их в оковы: В оковы ложных ценностей и слов безумия! Och, gdybyż wybawił ich kto od ich zbawiciela! Ах, де да можеше някой да ги избави от техния Спасител! Ах, если бы кто избавил их от их избавителя! Ongi, gdy ich morze ponosiło, zdawało się im, że oto do wyspy przybili; lecz niestety był to potwór śpiący! Надяваха се да излязат някога на спасителния остров, когато морето ги подхвърляше насам-натам, ала виж, той се оказа спящо чудовище! К острову думали они некогда пристать, когда море бросало их во все стороны; но он оказался спящим чудовищем! Fałszywe wartości i słowa obłędne: najgorsze to potwory dla śmiertelnych, — długo drzemie i ukrywa się w nich klęska. Лъжливи стойности и фантасмагории: това са най-злите чудовища за смъртните люде — дълго спи и дебне в тях ориста. Ложные ценности и слова безумия – это худшие чудовища для смертных, – долго дремлет и ждет в них судьба. Wreszcie jawi się ona, budzi się potwór, pożera i chłonie wszystkich, co na nim pobudowali schroniska. Ала накрая тя се пробужда, пристига и гълта и изяжда окова, що е строило хижи върху нея. Но наконец она пробуждается, выслеживает, пожирает и проглатывает все, что строило на ней жилище себе. Patrzcież mi na te schroniska kapłanów! О, погледнете пък тези хижи, построени от тези свещеници! О, посмотрите же на эти жилища, что построили себе эти священники! Świątyniami zwą oni te słodkowonne jaskinie. „Църкви“ назовават те своите благоухаещи пещери! Церквами называют они свои благоухающие пещеры. Och, to fałszowane światło, to zdławione powietrze! О, тази изкуствена светлина, този спарен въздух! О, этот поддельный свет, этот спертый воздух! Tu duszy do własnych wyżyn — wzbijać się nie wolno! И то тук — дето душата не бива да излети до своята висина! Здесь душа не смеет взлететь на высоту свою! Gdyż tak oto brzmi nakaz wiary: „na klęczkach wstępujcie na schody, grzesznicy!” Защото така повелява тяхната вяра: „На колене по стълбата нагоре, вие, грешници!“ Ибо так велит их вера: «На коленях взбирайтесь по лестнице, вы, грешники!» Zaprawdę, chętniej widzę bezwstydnego, niźli te zezujące oczy ich wstydu i nabożności! Воистина предпочитам да гледам дори безсрамника, отколкото разкривените очи на техния срам и молитвено смирение! Поистине, предпочитаю я видеть бесстыдного, чем перекошенные глаза стыда и благоговения их! Któż to stworzył sobie takie jaskinie i te schody pokutne? Кой си създаде такива пещери и стълби за покаяние? Кто же создал себе эти пещеры и лестницы покаяния? Zaliż nie byli to ci, co się ukryć pragnęli, co się jasnego nieba wstydzili? Не бяха ли тези, които искаха да се скрият и се срамуваха от чистото небе? Не были ли ими те, кто хотели спрятаться и стыдились ясного неба? Gdy jasne niebo znowuż poprzez zburzone sklepienie wejrzy na murawę i kraśne maki, porastające rozwalone mury — wonczas dopiero serce swe skłonię ku przybytkom tego Boga. И чак когато чистото небе надникне през порутените покриви и огрее тревичките и червените макове по рухналите зидове, аз ще обърна отново сърцето си към обиталищата на този бог. И только тогда, когда ясное небо опять проглянет сквозь разрушенные крыши на траву и пунцовый мак у разрушенных стен, только тогда опять обращу я свое сердце к жилищам этого Бога. Przezwali Bogiem wszystko, co im się przeciwiało i sprawiało ból: zaprawdę wiele bohaterstwa było w tym ich bohomolstwie! Те назоваваха „Бог“ онова, което им противоречеше и ги измъчваше: и наистина имаше много героична смелост в тяхното обожание! Они называли Богом, что противоречило им и причиняло страдание; и поистине, было много героического в их поклонении! Zaś inaczej Boga swego kochać nie umieli, niż przybijając do krzyża człowieka! И не умееха другояче да обичат своя бог, освен като го приковаха човека на кръста! И не иначе умели они любить своего Бога, как распяв человека! Jako trupy żyć pragnęli, kirem czernili trupy swe; nawet w ich mowach wietrzę przykre zaduchy trupiarni. Като трупове намислиха те да живеят, в черно обвиха те трупа си; дори и от речите им се разнася зловонието на склепове. Как трупы, думали они жить; в черные одежды облекли они свой труп; и даже из их речей слышу я еще зловоние склепов. A kto w ich bliskości przebywa, zamieszkuje w bliskości czarnych stawów, z których kumaki pieśń swą zawodzą słodkim głębokiej zadumy przyśpiewem. А който живее близо до тях, той живее близо до черни блата, от които долита дълбокомисленото сладкопение на жабата. И кто живет вблизи их, живет вблизи черных прудов, откуда жаба, в сладкой задумчивости, поет свою песню. Lepsze pieśni śpiewać mi winni, abym w ich wyzwoliciela uwierzyć zdołał: bardziej wyzwolonymi jawić mi się winni jego wyznawcy! По-хубави песни би трябвало те да ми пеят, за да се науча да вярвам в техния спасител: по-спасени би трябвало да ми изглеждат неговите ученици! Лучшие песни должны бы они мне петь, чтобы научился я верить их избавителю: избавленными должны бы выглядеть его ученики! Nago pragnąłbym ich ujrzeć: gdyż piękno jedynie winno wzywać na pokutę. Голи бих желал да ги видя: защото едничка красотата би трябвало да проповядва покаяние. Нагими хотел бы я видеть их: ибо только красота должна проповедовать покаяние. Lecz któż podmówi ku temu ten zakapturzony posępek! Ала кого би убедила тази забулена тъга? Но кого же убедит эта закутанная печаль! Zaprawdę, ich zbawiciele nawet nie przybyli z wolności i z siódmego tej wolności nieba! Наистина самите техни спасители не идваха от свободата и от седмото небе на свободата! Поистине, сами их избавители не исходили из свободы и седьмого неба свободы! Zaprawdę, oni nie wędrowali nigdy po dywanach poznania! Наистина самите те нивга не са крачили по губерите на познанието! Поистине, сами они никогда не ходили по коврам познания! Z luk składał się duch tych zbawicieli; a w każdej takiej luce umieszczali oni swój omam, swego pokutnika duchowych niedostatków, którego Bogiem przezwali. От празнини се състоеше духът на тези спасители; ала във всяка празнина те бяха настанили своята илюзия, своя заместник, когото назоваваха „Бог“. Из дыр состоял дух этих избавителей; и в каждую дыру поместили они свое безумие, свою затычку, которую они называли Богом. Litość ich sprawiła, że ich duch zatonął, a gdy pęcznieli i rozpęczniali litowaniem, wypływało zawsze ku górze wielkie głupstwo. В тяхното състрадание бе удавен духът им, а когато те се издуваха и преиздуваха от състрадание, най-отгоре винаги плуваше една голяма глупост. В их сострадании утонул их дух, и, когда они вздувались от сострадания, на поверхности всегда плавало великое безумие. Krzętnie i wrzaskliwie pędzali swe trzody poprzez swoją ścieżkę: jak gdyby ku przyszłości tylko jedna ścieżka wiodła! Усърдно и с подвиквания прекарваха те стадото през мостчето си, сякаш за бъдещето водеше само едно мостче! Гневно, с криком гнали они свое стадо по своей тропинке, как будто к будущему ведет только одна тропинка! Zaprawdę, i pasterze ci należeli do owiec! Наистина също и тези пастири принадлежаха все още към овцете! Поистине, даже эти пастыри принадлежали еще к овцам! Małe duchy a obszerne dusze posiadali ci pasterze: lecz, bracia moi, jakże małymi krainami bywały dotychczas najobszerniejsze dusze! Малки духове и широки души имаха тези пастири: ала, братя мои, какви малки страни досега бяха също и най-широките души! У этих пастырей был маленький ум и обширная душа; но, братья мои, какими маленькими странами были до сих пор даже самые обширные души! Krwawe znaki wypisywali na drodze, po której chadzali, a ich szaleństwo pouczało, że krwią dowodzi się prawdy. Кървави знаци пишеха те по пътя, по който вървяха, и тяхната глупост учеше, че с кръв се доказва истината. Знаками крови писали они на пути, по которому они шли, и их безумие учило, что кровью свидетельствуется истина. Lecz krew jest najgorszym świadkiem prawdy; krew zatruwa najczystszą nawet naukę, czyniąc z niej obłęd i nienawiść serc. Ала кръвта е най-лошият свидетел на истината; кръвта отравя най-чистото учение и го превръща в заблуда и омраза на сърцата. Но кровь – самый худший свидетель истины; кровь отравляет самое чистое учение до степени безумия и ненависти сердец. A jeśli ktoś w imię swej nauki przez ogień przejdzie, — czegóż to dowodzi! Дори и някой да мине през огън за своето учение, какво доказва това? А если кто и идет на огонь из-за своего учения – что же это доказывает! Zaprawdę, więcej waży to, gdy własna nauka z własnego rodzi się żaru! Нещо повече е наистина, ако от собствен пожар изхожда собственото учение! Поистине, совсем другое дело, когда из собственного горения исходит собственное учение! Serce pałające, a głowa zimna: gdzie one się zetkną, tam się rodzi nawałnica, tam powstaje „wybawiciel”. Пламенно сърце и студена глава: дето попаднат двете заедно, там се заражда стихийният вятър, „спасителят“. Душное сердце и холодная голова – где они встречаются, там возникает ураган, который называют «избавителем». Bywali więksi i zaprawdę, bardziej wysoko urodzeni od tych, których lud zbawicielami zowie, te ponoszące nawałnice! Имало е наистина по-велики и по-знатни от тези, които народът зове спасители, тези увличащи стихийни ветрове! Поистине, были люди более великие и более высокие по рождению, чем те, кого народ называет избавителями, эти увлекающие все за собой ураганы! Lecz i od tych większych, niźli wszyscy wyzwoliciele, winniście się wyzwolić bracia moi, abyście drogę ku wolności znaleźli! И от още по-велики, отколкото са били тези спасители, вие трябва, братя мои, да бъдете спасени, ако искате да намерите пътя към свободата! И еще от более великих, чем были все избавители, должны вы, братья мои, избавиться, если хотите вы найти путь к свободе! Nigdy nie istniał jeszcze nadczłowiek. Нивга досега не е имало свръхчовек. Никогда еще не было сверхчеловека! Nago ujrzałem ich obu, największego i najmniejszego człowieka: Zbyt podobni są obaj. Голи аз видях двамината — най-големия и най-малкия човек. Все още си приличат помежду си. Нагими видел я обоих, самого большого и самого маленького человека. Еще слишком похожи они друг на друга. Zaprawdę, i największy był mi — nadto ludzki! Наистина дори най-големия намерих аз твърде човешки. Поистине, даже самого великого из них находил я слишком человеческим!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O cnotliwych За добродетелните люде О добродетельных Piorunami i ogniem niebieskim należy przemawiać do śpiących i do sennych umysłów. С гръм и мълния трябва да се говори за вяли и спящи сетива. Громом и небесным огнем надо говорить к сонливым и сонным чувствам. Lecz głos piękności cichy jest: on wkrada się tylko do najczujniejszych dusz. Ала гласът на красотата говори тихо: той се промъква само в най-будните души. Но голос красоты говорит тихо: он вкрадывается только в самые чуткие души. Lekko zadrżała i zaśmiała się dziś tarcza ma; to piękna święty śmiech i drżenie. Леко потръпна и се засмя днес моят щит; това е свещеният трепет и смях на красотата. Тихо вздрагивал и смеялся сегодня мой гербовый щит: это священный смех и трепет красоты. Z was, cnotliwi, śmiało się dziś me piękno. Над вас, о, добродетелни люде, се смееше днес моята красота. Над вами, вы, добродетельные, смеялась сегодня моя красота. I tak oto nawiedził mię głos jego: „oni pragną jeszcze — zapłaty!” И така стигна нейният глас до мене: „Те искат още да им се заплати!“ И до меня доносился ее голос: «Они хотят еще – чтобы им заплатили!» Wy chcecie jeszcze zapłaty, wy cnotliwi! Вие искате още да ви се заплати, о, добродетелни люде. Вы еще хотите, чтобы вам заплатили, вы, добродетельные! Chcecie nagrody za cnotę, nieba za ziemię i wieczności za wasze dziś? Искате да получите награда за добродетел и небе, за земя и вечност, за своето „днес“? Хотите получить плату за добродетель, небо за землю, вечность за ваше сегодня? I oto złorzeczycie mi za to, że pouczam, iż nie ma zapłaty, nie masz płatmistrza? И сега вие се сърдите на мене, защото уча, че няма нито въздател на награди, нито платец. И теперь негодуете вы на меня, ибо учу я, что нет воздаятеля? I zaprawdę, uczyłem ja nieraz, że cnota jest własną swą nagrodą. И наистина аз не уча дори, че самата добродетел е своя собствена награда. И поистине, я не учу даже, что добродетель сама себе награда. Och, tym jest smutek mój: iż na dno rzeczy wtłaczano nagrodę i karę — i wreszcie na dno dusz waszych, wy cnotliwi! Ах, ето на какво се дължи моята скръб: в основата на нещата са вмъкнати с измама награди и наказание — а отгоре на това сега и в основата на вашите души, о, добродетелни люде! Ах, вот мое горе: в основу вещей коварно волгали награду и наказание – и даже в основу ваших душ, вы, добродетельные! Lecz jako kieł dzika niechaj słowa me będą i niech wam dusze aż do dna rozerwą; lemieszem chcę wam być. Ала като зурла на вепър моето слово ще разоре дъното на вашите души; палешник искам да ме зовете вие. Но, подобно клыку вепря, должно мое слово бороздить основу вашей души; плугом хочу я называться для вас. Wszystkich skrytości waszych głębi na światło dobędę; a gdy tak lemieszem przeorani i skruszeni na słońcu legniecie, wówczas kłamstwo wasze od prawdy łacno się oddzieli. Всички потайности на вашата целина трябва да излязат на светло; и когато разорани и раздробени лежите на слънцето, вашата лъжа ще се е отлъчила вече от истината ви. Все сокровенное вашей основы должно выйти на свет; и когда вы будете лежать на солнце, взрытые и изломанные, отделится ваша ложь от вашей истины. Gdyż tym jest prawda wasza: jesteście za schludni na brud słów takich, jak: zemsta, kara, nagroda, odwet. Защото това е вашата истина: вие сте твърде чисти за калта на думите: „отмъщение“, „наказание“, „награда“, „възмездие“. Ибо вот ваша истина: вы слишком чистоплотны для грязи таких слов, как мщение, наказание, награда и возмездие. Kochacie swą cnotę, jak matka dziecię kocha; i któż słyszał kiedy, żeby matka za tę miłość opłacona być chciała? Вие обичате добродетелта си както, майка своето дете; ала кога се е чуло майка да иска да й се заплаща любовта? Вы любите вашу добродетель, как мать любит свое дитя; но когда же слыхано было, чтобы мать хотела платы за свою любовь? Cnota wasza — to wasze najdroższe własne ja. Най-любимото нещо за вас, това е вашата добродетел. Ваша добродетель – это самое дорогое ваше Само. Pragnienie pierścienia jest w was: by samego siebie dosięgnąć, toczy się i obraca każdy pierścień. Жажда на пръстен има у вас; да стигне пак себе си, затова се вие и върти всеки пръстен. В вас есть жажда кольца; чтобы снова достичь самого себя, для этого вертится и крутится каждое кольцо. Jako gwiazda, co gaśnie, jest każdy postępek cnoty waszej: światło jej wciąż jeszcze w drodze, wędruje wciąż — i kiedyż ono drogę swą ukończy? И подобно на линееща звезда е всяко дело на вашата добродетел: нейната светлина винаги пътува и се скита — но кога ли ще престане нейното скитничество? И каждое дело вашей добродетели похоже на гаснущую звезду: ее свет всегда находится еще в пути и блуждая – и когда же не будет он больше в пути? Tak i światło cnoty waszej wciąż jeszcze jest w drodze, choć dzieło już dokonane jest. Така и светлината на вашата добродетел е още на път, дори когато делото е извършено вече. Так и свет вашей добродетели находится еще в пути, даже когда дело свершено уже. Niechaj zapomniane będzie, niech zamrze: promień światła jego wciąż jeszcze wędruje. Дори и да е забравено и мъртво вече, неговият лъч от светлина още живее и скита по света. Пусть оно будет даже забыто и мертво: луч его света жив еще и блуждает. Że cnota wasza jest waszą samością, nie zaś czymś obcym, ani skórą, ani płaszczem: to prawda, ze dna duszy wam wydarta, wy cnotliwi! Нека вашата добродетел бъде ваша, а не чужда същност, кожа, плащ; ето истината от разораната целина на вашата душа, о, добродетелни люде! Пусть ваша добродетель будет вашим Само, а не чем-то посторонним, кожей, покровом – вот истина из основы вашей души, вы, добродетельные! Bywają wprawdzie i tacy, których cnotą jest kurcz pod biczem: baczyliście mi zanadto na krzyk takich cnotliwców! Ала, разбира се, има и такива, за които добродетел се нарича спазъмът под бича: а вие твърде дълго сте слушали техните вопли. Но есть, конечно, и такие, для которых добродетель представляется корчей под ударом бича; и вы слишком много наслышались вопля их! Bywają i tacy, którzy cnotą zwą zleniwienie swych nałogów: a gdy ich zemsta oraz ich zawiść członki swe prężą, ożywia się wówczas ich „sprawiedliwość”; przeciera zaspane oczy. Има и други, които наричат добродетел дремещата ленивост на пороците си; ала когато тяхната омраза и завистливата им ревност раздвижат членовете им, тяхната „справедливост“ се разсънва и си търка сънливите очи. Есть и другие, называющие добродетелью ленивое состояние своих пороков; и протягивают конечности их ненависть и их зависть, просыпается также их «справедливость» и трет свои заспанные глаза. Bywają i tacy, którzy wstecz bywają pociągani: ciągną ich własne diabły. А и други има, които биват теглени надолу: техните дяволи ги теглят. Есть и такие, которых тянет вниз: их демоны тянут их. Lecz im głębiej padają tym płomienniej żarzą się ich oczy oraz pożądanie Boga. Ала колкото повече потъват, толкова по-пламенно святка окото им и копнежът по техния бог. Но чем ниже они опускаются, тем ярче горят их глаза и вожделение их к своему Богу. Och, i takie wołania dobiegły uszu waszych, wy cnotliwi: „czym ja nie jestem, to jest mi Bogiem, i cnotą!” Ах, и техният вой долетя до вашите уши, о, добродетелни люде: „Щом аз не съм това, това е за мене Бог и добродетелта!“ Ах, и такой крик достигал ваших ушей, вы, добродетельные: «Что не я, то для меня Бог и добродетель!» Bywają i tacy, co wloką się ciężko i zgrzytliwie, jako wozy, kamienie w dół zwożące: ci mówią wiele o cnocie i godności — hamulec swój cnotą zowiąc! Има и други, те вървят тежко и скрибуцат подобно на коли, возещи камъни по надолнището: те говорят много за достойнство и добродетел — кучката си те назовават „добродетел“. Есть и такие, что с трудом двигаются и скрипят, как телеги, везущие камни в долину: они говорят много о достоинстве и добродетели – свою узду называют они добродетелью! Bywają i tacy, co są jako zegary powszedniości nakręcane codziennie; cykają i chcą, by się to cykanie — cnotą zwało. Има и други, подобни на будилници, навивани ежедневно; те отмерват своя тик-так и желаят тик-такът да се нарича добродетел. Есть и такие, что подобны часам с ежедневным заводом; они делают свой тик-так и хотят, чтобы тик-так назывался – добродетелью. Zaprawdę, uciechę mi oni gotują: gdzie ujrzę zegar taki, będę go nakręcał mym szyderstwem; i warczeć mi oni przy tym jeszcze winni! Наистина такива ми доставят голямо развлечение: дето намеря такива часовници, аз ще ги навия със своя присмех и отгоре на това те ще ми тиктакат! Поистине, они забавляют меня: где бы я ни находил такие часы, я завожу их своей насмешкой; и они должны еще пошипеть мне! Bywają też i dumni z pełnej garści sprawiedliwości, aby w jej imię pastwić się nad każdą rzeczą: tak iż świat w ich niesprawiedliwości tonie. А други пък се гордеят с шепата си справедливост и в нейно име вършат кощунство с всичко: така че светът бива удавен в тяхната несправедливост. Другие гордятся своей горстью справедливости и во имя ее совершают преступление против всего – так что мир тонет в их несправедливости. Och, jakże fałszywie wypada słowo „cnota” z ich ust! Ах, колко зле звучи от тяхната уста думата „добродетел“. Ах, как дурно звучит слово «добродетель» в их устах! A gdy mówią „jestem sprawiedliwy” brzmi to jak: „jestem pomszczony!” Когато кажат: „Аз съм справедлив“, то звучи все едно като че ли произнасят: „Аз съм отмъстен!“ И когда они говорят: «Мы правы вместе», всегда это звучит как: «Мы правы в мести!» Cnotą swą radzi wrogom swoim oczy wydrapać; wywyższają się na to tylko, aby innych poniżyć. Със своята добродетел те искат да издерат очите на своите врагове; а те се извисяват само за да могат да унизят другите. Своею добродетелью хотят они выцарапать глаза своим врагам; и они возносятся только для того, чтобы унизить других. Bywają również i tacy, co w bagnie siedząc, tak z sitowia przemawiają: „Cnotą — jest cicho w bagnie siedzieć. А пък има и такива, които си седят в блатото и говорят тъй от папура: „Добродетел, това значи да си кротуваш в блатото. Но опять есть и такие, что сидят в своем болоте и так говорят из тростника: «Добродетель – это значит сидеть смирно в болоте. Nie kąsamy nikogo i schodzimy z drogi każdemu, co gryźć chce; we wszystkim jesteśmy tego przekonania, jakie nam dadzą”. Ние не хапем никого и се дръпваме от пътя на оногова, който иска да хапе; и във всичко поддържаме мнението, което ни се дава.“ Мы никого не кусаем и избегаем тех, кто хочет укусить; и во всем мы держимся мнения, навязанного нам». Bywają również i tacy, co umiłowawszy gesty, mniemają: cnota jest pewnego rodzaju gestykulacją. А пък има и такива, които обичат жестове и мислят: „Добродетелта е един вид жест.“ Опять-таки есть и такие, что любят жесты и думают: добродетель – это род жестов. Ich kolana zawsze nabożeństwa czynią; dłonie są sławieniem cnoty, lecz serce nic nie wie o tym. Техните колене винаги благоговейно се прекланят, а ръцете им са венцехваления на добродетелта, ала сърцето им нищо не знае за нея. Их колени всегда преклоняются, а их руки восхваляют добродетель, но сердце их ничего не знает о ней. Bywają wreszcie i tacy, co głosić zwykli o cnocie: „cnota jest konieczna”; w głębi duszy wierzą jednak w to tylko, iż policja jest niezbędna. А пък има и такива, които смятат за добродетел да кажат: „Добродетел е необходима“, а всъщност вярват само, че е необходима полиция. Но есть и такие, что считают за добродетель сказать: «Добродетель необходима»; но в душе они верят только в необходимость полиции. A niejeden, co wyżyn człowieczych dojrzeć nie jest w stanie, zwie to cnotą, iż niskość ludzką zbyt blisko ogląda: i ten zły swój wzrok chrzci mianem cnoty. А някой, който не е в състояние да съзре висината у човека, назовава „добродетел“ неговата низина, защото я вижда твърде отблизо; така той назовава добродетел своето късогледство. И многие, кто не могут видеть высокого в людях, называют добродетелью, когда слишком близко видят низкое их; так, называют они добродетелью свой дурной глаз. Niektórzy chcą być zbudowani i wydźwignięci i zwą to cnotą, inni znów pragną być powaleni — i zwą to również cnotą. А някои пък желаят да бъдат назидавани и насочвани в правия път и наричат това „добродетел“, други пък желаят да бъдат низвергнати и също назовават това „добродетел“. Одни хотят поучаться и стать на путь истинный и называют его добродетелью; а другие хотят от всего отказаться – и называют это также добродетелью. Tak oto mniemają nieomal wszyscy, iż biorą udział w cnocie; zaś co najmniej każdy chce być znawcą w rzeczach „dobra” i „zła”. И така едва ли не всички вярват, че имат дял в добродетелта, най-малкото всеки иска да познава „добро“ и „зло“. И таким образом, почти все верят, что участвуют в добродетели; и все хотят по меньшей мере быть знатоками в «добре» и «зле». Lecz nie na to przyszedł Zaratustra, by tym łgarzom i błaznom powiadać: „I cóż wy wiecie o cnocie! Но Заратустра не дойде, за да каже на всички тези лъжци и глупци: „Що знаете вие за добродетелта! Но не для того пришел Заратустра, чтобы сказать всем этим лжецам и глупцам: «Что знаете вы о добродетели! I cóż wy o niej wiedzieć możecie!” Що бихте могли да знаете вие за добродетелта!“ Что могли бы вы знать о ней!» Lecz obyście się starymi słowy znużyli, przyjaciele moi, słowy nabytymi od błaznów i łgarzy. А дойде, за да се уморите, о, мои приятели, от старите думи, които сте научили от глупците и лъжците. Но чтобы устали вы, друзья мои, от старых слов, которым научились вы от глупцов и лжецов; Umęczcie się słowami: „nagroda”, „odwet”, „kara”, „zemsta w sprawiedliwości” Да се уморите от думите „награда“, „отплата“, „наказание“, „справедливо отмъщение“. Чтобы устали от слов «награда», «возмездие», «наказание», «месть в справедливости»; Umęczcie się mówieniem „że ten postępek jest dobry, ponieważ jest niesamolubny”. Да се уморите да твърдите: „Една постъпка е добра, когато е безкористна.“ Чтобы устали говорить: «Такой-то поступок хорош, ибо он бескорыстен». Och, przyjaciele moi! Ах, мои приятели! Ах, друзья мои! Że wasza samość tkwi w postępku, jak matka w dziecięciu: takimi niech będą wasze słowa o cnocie! Вашето слово за добродетелта нека бъде, че в постъпката ви лежи вашата същност, както същността на майката в детето! Пусть ваше Само отразится в поступке, как мать отражается в ребенке, – таково должно быть ваше слово о добродетели! Zaprawdę, zabrałem wam setkę słów miłych i lube igraszki waszej cnoty; i oto dąsacie się na mnie jak dzieci. Наистина аз ви отнех стотина думи и най-любимите играчки на вашата добродетел и сега вие ми се сърдите, както се сърдят деца. Поистине, я отнял у вас сотню слов и самые дорогие погремушки вашей добродетели; и теперь вы сердитесь на меня, как сердятся дети. Igrały oto nad morzem, — przyszła fala i porwała im igraszkę w głębie: płaczą tedy. Те играеха край морето, но ето че вълна завлече играчките им в морската глъб: и те плачат. Они играли у моря – вдруг пришла волна и смыла у них в пучину их игрушку: теперь плачут они. Lecz ta sama fala przyniesie im nowe igraszki i wyrzuci przed nimi nowe barwiste muszelki! Ала същата вълна трябва да им донесе нови играчки и нови пъстри миди да изсипе в краката им! Но та же волна должна принести им новые игрушки и рассыпать перед ними новые пестрые раковины! Pocieszą się wnet dzieci; podobnież i wy, przyjaciele moi, znajdziecie niebawem swe pocieszenia — i nowe barwiste muszelki! Така те ще се утешат и подобно на тях и вие, о, мои приятели, ще намерите разтуха — и нови пъстри миди! Так будут они утешены; и подобно им, и вы, друзья мои, получите свое утешение – и новые пестрые раковины! Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O hołocie За сбирщината О людском отребье Życie jest krynicą rozkoszy; lecz gdzie i hołota pija, tam wszystkie studnie są zatrute. Животът е извор на наслада; ала където пие и сбирщината, там всички кладенци са отровени. Жизнь есть родник радости; но всюду, где пьет отребье, все родники бывают отравлены. Sprzyjam wszystkiemu, co schludne; ale tych wyszczerzonych pysków ścierpieć nie mogę, nie znoszę pragnienia niechlujnych. Обичам всичко чисто, ала не обичам да гледам ухилените мутри и жаждата на нечистите. Все чистое люблю я; но я не могу видеть морд с оскаленными зубами и жажду нечистых. Rzucili spojrzenie w głąb studni: i oto wyziera mi ze studni ich przemierzły chichot. Те хвърлят своя взор в кладенеца и от кладенеца сега блещи насреща ми противната им усмивка. Они бросали свой взор в глубь родника; и вот мне светится из родника их мерзкая улыбка. Świętą wodę zatruli swą lubieżnością; a gdy swe brudne sny rozkoszą nazwali, zatruli nawet i słowa. Те отровиха светата вода със своята сласт, когато назоваха своите гадни сънища, наслада, отровиха дори и словата. Священную воду отравили они своею похотью; и когда они свои грязные сны называли радостью, отравляли они еще и слова. Niechętnym staje się i płomień, gdy oni swe wilgłe serca do ognia znoszą. Nawet duch dymi i swąd dawać poczyna, gdzie się hołota do ognia tłoczy. Пламъкът трепва сърдито, когато те допират до огъня мокрите си сърца; самият дух възвира и дими там, където сбирщината пристъпва към огъня. Негодует пламя, когда они свои отсыревшие сердца кладут на огонь; сам дух кипит и дымится, когда отребье приближается к огню. Mierźle słodkawym i omiękłym staje się w ich dłoniach każdy owoc: spojrzenie ich czyni każde drzewo owocne uschłym na wierzchołku i wywrotnym pod lada wiatr. Сладникава става и се разкапва овошката в тяхната ръка; погледът им поразява овощното дърво и бури и ветрове прекършват съсухрените му върхове и стволове. Приторным и гнилым становится плод в их руках: взор их подтачивает корень и делает сухим валежником плодовое дерево. A niejeden, co się z życia wycofał, wycofał się tylko od hołoty: nie chciał z nią wspólności przy studni, ognisku i owocach. И не един, който се отвърна от живота, всъщност се отвърна само от сбирщината: защото не искаше да сподели кладенец и пламък и овошка със сбирщината. И многие, кто отвернулись от жизни, отвернулись только от отребья: они не хотели делить с отребьем ни источника, ни пламени, ни плода. A niejeden, co na pustynię poszedł i z drapieżnymi zwierzęty pragnienie cierpiał, nie chciał tylko wraz z niechlujnymi poganiaczami wielbłądów zasiadać u cysterny. И не един, който отиде в пустинята и търпеше жажда заедно с грабливите зверове, искаше всъщност само да не седи с мръсни камилари край оазиса. И многие, кто уходили в пустыню и вместе с хищными зверями терпели жажду, не хотели только сидеть у водоема вместе с грязными погонщиками верблюдов. A niejeden, co jako burzyciel przychodził, jako gradobicie pola uprawne nawiedzał, chciał tylko hołocie nogę wetknąć w paszczę i tako gardziel jej zatkać. И не един, който дойде като унищожител и като градушка връхлетя всички посеви, искаше всъщност само да сложи ногата си в устата на сбирщината и така да затъкне нейната ненаситна паст. И многие приходившие опустошением и градом на все хлебные поля хотели только просунуть свою ногу в пасть отребья и таким образом заткнуть ему глотку. Owym kęsem, przy którym namordowałem się najbardziej, nie była wątpliwość, zali życie potrzebuje koniecznie wróżdy, śmierci i krzyżów męczeńskich: Lecz, żem się pytał samego siebie i dusił nieomal mym pytaniem: czyżby? czyżby życie potrzebowało nawet i hołoty? И залъкът, който най-често засяда на гърлото ми, не е това, да знам, че самият живот се нуждае от вражда и смърт и мъченически кръстове. Но аз питах нявга и едва не се задавях от въпроса си: „Как? Нима животът се нуждае също и от сбирщината?“ И знать, что для самой жизни нужны вражда и смерть и кресты мучеников, – это не есть еще тот кусок, которым давился я больше всего: Но некогда я спрашивал и почти давился своим вопросом: как? неужели для жизни нужно отребье? Są że konieczne studnie zatrute, ogniska cuchnące, marzenia skalane i czerwie w chlebie życia? Мигар има нужда от отровени кладенци и вонящи огньове, и гадни сънища, и червеи в хляба на живота? Нужны отравленные источники, зловонные огни, грязные сны и черви в хлебе жизни? Nie nienawiść moja, lecz mój wstręt żerował głodny na życiu! Не моята омраза, а моята погнуса подяждаше стръвно живота ми! Не моя ненависть, а мое отвращение пожирало жадно мою жизнь! Och, i ducham sobie obmierził, gdym spostrzegł, że i hołota miewa błyskotliwego ducha! Ах, често ми омръзваше духът, когато намирах също и сбирщината духовита! Ах, я часто утомлялся умом, когда я даже отребье находил остроумным! I do panujących tyłem się odwróciłem, gdym ujrzał, co oni zwą panowaniem swym: szacherkę i targi o władzę — z hołotą! И на властниците обръщах гръб, когато виждах какво наричат днес власт: търгуване на дребно и спазаряване за власт — със сбирщината! И от господствующих отвернулся я, когда увидел, что они теперь называют господством: барышничать и торговаться из-за власти – с отребьем! Wśród ludów obcej mieszkałem mowy z zatulonymi uszy: aby mi język ich szacherki obcym pozostawał oraz ich targi o władzę. Между народи с чужди езици живеех аз, със затикнати уши, за да не проумявам езика им, когато търгуват на дребно и се спазаряват за власт. Среди народов жил я, иноязычный, заткнув уши, чтобы их язык барышничества и их торговля из-за власти оставались мне чуждыми. Nos sobie przysłaniając, mijałem niechętny wszelkie wczoraj i dziś: zaprawdę, wszelkie dziś i wczoraj cuchnie piszącą hołotą! И със запушен с ръката нос минавах недоволен аз през всяко вчера и днес: истина ви казвам, на пишеща сбирщина вонее всяко вчера и днес. И, зажав нос, шел я, негодующий, через все вчера и сегодня: поистине, дурно пахнут пишущим отребьем все вчера и сегодня! Jako kaleka, — głuchy, niemy i ślepy: tak oto przeżywałem długie czasy, abym nie potrzebował żyć pośród hołoty rządzącej, piszącej i używającej. Подобно на сакат човек, оглушал, ослепял и онемял — така живеех аз дълго, само и само за да не живея заедно със сбирщината на властта, на перото и на насладата. Как калека, ставший глухим, слепым и немым, так жил я долго, чтобы не жить вместе с властвующим, пишущим и веселящимся отребьем. Mozolnie wspinałem się na stopnie i ostrożnie przy tym; liche jałmużny rozkoszy orzeźwieniem mi były; przy kiju spełzło ślepcowi życie. Трудно се катереше, моят дух по стълбата и предпазливо; лепти на наслада бяха негова разтуха; опрян на тояга, креташе животът за слепеца. С трудом, осторожно поднимался мои дух по лестнице; крохи радости были усладой ему; опираясь на посох, текла жизнь для слепца. I cóż się stało ze mną? Ала що стана с мене? Что же случилось со мной? Jakżem się ja wyzwolił ze swego wstrętu? Как се избавих от погнусата? Как избавился я от отвращения? Jakżem odmłodził swe oko? Кой подмлади окото ми? Кто омолодил мой взор? Jakżem się ja wzbił na te wyżyny, gdzie żadna hołota u studzien nie zasiada? Как излетях на висината, където вече не седи сбирщината до кладенеца? Как вознесся я на высоту, где отребье не сидит уже у источника? Nadarzyłże mnie wstręt własny skrzydłami i źródliska wyczuwającymi siłami? Не ми ли даде криле и предугаждащи извора сили самата ми погнуса? Разве не само мое отвращение создало мне крылья и силы, угадавшие источник? Zaprawdę, na najwyższe szczyty wzlecieć musiałem, aby odnaleźć krynicę rozkoszy! Истина ви казвам, трябваше да излетя на възбог, за да намеря отново извора на насладата! Поистине, я должен был взлететь на самую высь, чтобы вновь обрести родник радости! O, znalazłem ja ją, bracia moi! О, аз го намерих, братя мои! О, я нашел его, братья мои! Tu na wyniosłościach najwyższych tryska mi krynica rozkoszy! Тук на възбог блика за мене изворът на насладата! Здесь, на самой выси, бьет для меня родник радости! — Jest więc życie, do którego spragniona nie ciśnie się hołota! И съществува живот, от който не пие сбирщината заедно с мене. И существует же жизнь, от которой не пьет отребье вместе со мной! Zbyt gwałtownie bijesz ty mi, rozkoszy źródło! Дори много буйно ми течеш, ти, изворе на насладата! Слишком стремительно течешь ты для меня, источник радости! I często kielich opróżniasz dlatego tylko, że go ponownie napełnić pragniesz! И често изпразваш отново бокала в желанието си да го напълниш! И часто опустошаешь ты кубок, желая наполнить его! I uczyć się jeszcze muszę z większą do ciebie zbliżać się skromnością: zbyt gwałtownie rwie się me serce ku tobie: To serce moje, na którym lato w słońcu płonie, lato krótkie, gorące i posępne, a tak ogromnie szczęśliwe: jakże me serce latowe twojej pożąda ochłody! Но и аз би трябвало да се приуча по-скромно да се приближавам до тебе: прекалено буйно се стреми моето сърце към тебе! Моето сърце, в което гори лятото ми — краткото, жаркото, горестното, свръхблаженото: как жадува моето лято — сърце за твоята прохлада! И мне надо еще научиться более скромно приближаться к тебе: еще слишком стремительно бьется мое сердце навстречу тебе: Мое сердце, где горит мое лето, короткое, знойное, грустное и чрезмерно блаженное, – как жаждет мое лето-сердце твоей прохлады! Minął ociągający się smętek mej wiosny! Отмина колебливата печал на моята пролет! Миновала медлительная печаль моей весны! Minęła złośliwość płatów śniegu czerwcowych! Отмина яростната злоба на снежните парцали през юни! Миновала злоба моих снежных хлопьев в июне! Latem stałem się na wskroś i letnim południem! Лятото станах аз изцяло и знойно лятно пладне. Летом сделался я всецело, и полуднем лета! Latem na wzniesieniach najwyższych i chłodnymi źródły, i błogą ciszą: o, chodźcież, przyjaciele moi, aby się ta cisza jeszcze bardziej błogą stała! Знойно лято във висината със студени извори и блажена тишина: о, елате, приятели мои, за да стане тишината още по-блажена! Летом в самой выси, с холодными источниками и блаженной тишиной – о, придите, друзья мои, чтобы тишина стала еще блаженней! Gdyż to jest nasza wyżyna i nasza ojczyzna: za wysoko i zbyt stromo mieszkamy dla wszystkich niechlujnych oraz dla ich pragnienia. Защото това е наша висина и наша родина, в стръмна и недостъпна висина за нечистите и тяхната жажда живеем ние тук. Ибо это – наша высь и наша родина: слишком высоко и круто живем мы здесь для всех нечистых и для жажды их. Czyste oczy wasze, przyjaciele, niechże wejrzą w krynicę mojej rozkoszy! Хвърлете само своя чист взор в кладенеца на моята радост, о, приятели мои! Бросьте же, друзья, свой чистый взор в родник моей радости! Jakżeby się ona tym zmącić miała! Нима ще помъти той неговото чисто огледало? Разве помутится он? Odeśmieje się ona wam własną swą czystością. В отговор той ще ви се усмихне със своята чистота. Он улыбнется в ответ вам своей чистотою. Na drzewie przyszłości zbudujemy swe gniazdo; orły niech samotnikom pokarm w dziobach znoszą! Върху дървото на бъдещето вием ние нашето гнездо; орли ще носят на нас, самотниците, храна в своите клюнове! На дереве будущего вьем мы свое гнездо; орлы должны в своих клювах приносить пищу нам, одиноким! Zaprawdę, nie jest to strawą, którą by i niechlujni spożywać z nami mogli! Наистина не храна, с която и нечистите могат да се хранят заедно с нас! Поистине, не ту пищу, которую могли бы вкушать и нечистые! Zdawałoby się im, że ogień żrą i pyski popalić sobie gotowi! Като огън би им се сторила тя и биха изгорили с нея устата си. Им казалось бы, что они пожирают огонь, и они обожгли бы себе глотки! Zaprawdę, nie masz tu u nas przytułku dla niechlujnych. Истина ви казвам, тук ние не предлагаме подслон на нечисти люде! Поистине, мы не готовим здесь жилища для нечистых! Lodową jaskinią zda się nasze szczęście ich ciałom i duchom! За техните тела и духове нашето щастие би било ледена пещера! Ледяной пещерой было бы наше счастье для тела и духа их. I jako wichry ponad nimi przebywać będziemy, sąsiedzi orłów, sąsiedzi śniegu, sąsiedzi słońca: tako żyją wichry. И като буйни ветрове ще живеем ние над тях, съседи на орлите, съседи на вечните снегове, съседи на слънцето: така живеят буйните ветрове. И, подобно могучим ветрам, хотим мы жить над ними, соседи орлам, соседи снегу, соседи солнцу – так живут могучие ветры. I jako wicher wionę ja kiedyś między nich, a własnym duchem odbiorę tchnienie ich duchowi: przyszłość ma tego chce. И като буен вятър един ден ще профуча аз между тях и със своя дух ще задуша диханието на техния дух: така го изисква моето бъдеще. И, подобно ветру, хочу я когда-нибудь еще подуть среди них и своим духом отнять дыхание у духа их – так хочет мое будущее. Zaprawdę, wichrem jest Zaratustra dla wszelkich nizin; i tą radą radzę wrogom moim oraz wszystkiemu, co tam pluje i śliną miota: „strzeżcie się plucia pod wiatr!” Наистина буен вятър е Заратустра за всички в низините: и ето какъв съвет дава той на враговете си и на всички, които плюят и храчат: „Пазете се, не плюйте срещу вятъра!“ Поистине, могучий ветер Заратустра для всех низин; и такой совет дает он своим врагам и всем, кто плюет и харкает: «Остерегайтесь харкать против ветра!» Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O tarantulach За отровните паяци О тарантулах Patrz, oto jest jaskinia tarantul! Ето това е леговището на тарантула*! Взгляни, вот яма тарантула! Chceszże samo zwierzę ujrzeć? Искаш ли да видиш него самия? Не хочешь ли ты посмотреть на него самого? Tu wisi jego pajęczyna: dotknij tylko, aby zadrżała. Тук виси мрежата му: докосни я и тя ще трепне! Вот висит его сеть – тронь, чтобы она задрожала. Otóż i ona: witaj, tarantulo! Ето го, той идва доброволно: добре дошъл, тарантуле! Вот идет он добровольно: здравствуй, тарантул! Czarno tkwi na twym grzbiecie twój trójkąt i znak wróżebny; ja zaś wiem nawet, co w twej duszy tkwi. Чернее, се върху гърба ти твоят триъгълник и емблемата ти; зная защо и какво се таи в душата ти. Черным сидит на твоей спине твой треугольник и примета; и я знаю также, что сидит в твоей душе. Zemsta tkwi w twojej duszy: gdziekolwiek ugryziesz, tam wyrasta czarny strup; jadem twoim o kołowaciznę zemsty przyprawiasz ty duszę! Мъст се таи в душата ти: дето ухапеш, там се образува черен струпей: отровата ти мстително обърква душата! Мщение сидит в твоей душе: куда ты укусишь, там вырастает черный струп; мщением заставляет твой яд кружиться душу! Tako mówię w przypowieści do was, którzy o kołowaciznę przyprawiacie dusze, wy kaznodzieje równości! Тъй говоря с притчи на вас, които обърквате душите, о, вие, проповедници на равенството! Так говорю я вам в символе, вы, проповедники равенства, заставляющие кружиться души! Tarantulami jesteście wy dla mnie i ukrytymi mściwcami! Тарантули сте вие за мене и скрити мстители! Тарантулы вы для меня и скрытые мстители! Lecz dobędę ja wnet na jaw kryjówki wasze: i przeto rzucam wam w twarz swój wyżyn śmiech. Но аз ще разкрия вашите тайни скривалища: затова се изсмивам в лицето ви със своя смях от висината. Но я выведу ваши притоны на свет; поэтому и смеюсь я вам в лицо своим смехом высоты. I przeto szarpię tę waszą pajęczynę, aby wasza wściekłość wywabiła was z jaskini kłamstwa, i aby zemsta wasza wyskoczyła spoza waszego słowa „sprawiedliwość”. Аз дърпам вашата мрежа, за да примамя яростта ви от леговището на лъжата, и да излезе наяве отмъщението ви зад вашата дума „справедливост“. Поэтому и рву я вашу сеть, чтобы ярость ваша выманила вас из вашей пещеры лжи и чтобы месть ваша выскочила из-за вашего слова «справедливость». Gdyż wyzwolenie człowieka z uczucia zemsty: oto co mi jest mostem ku najwyższej nadziei i tęczą po długiej słocie. Защото да бъде човек избавен от отмъщението, това е за мене мостът към върховната надежда и небесна дъга след дълги бури. Ибо, да будет человек избавлен от мести – вот для меня мост, ведущий к высшей надежде, и радужное небо после долгих гроз. Lecz tarantule pragną oczywiście inaczej. „To właśnie niech nam będzie sprawiedliwością, że świat się wypełnia burzami zemsty naszej” — tak oto mawiają między sobą. Ала друго искат, разбира се, тарантулите. „За нас се зове тъкмо това справедливост — светът да се изпълни от бурите на нашата мъст“ — така говорят те един на друг. Но другого, конечно, хотят тарантулы. «По-нашему, справедливость будет именно в том, чтобы мир был полон грозами нашего мщения» – так говорят они между собою. „Darzmy zemstą i spotwarzaniem tych wszystkich, którzy nie są nam równi” — tak oto ślubują sobie serca tarantul. „Ще мъстим и ще хулим всички, които не са подобни на нас“ — такъв обет си дават сърцата на тарантулите. «Мщению и позору хотим мы предать всех, кто не подобен нам» – так клянутся сердца тарантулов. Nadto „wola sprawiedliwości” ona to winna być nadal imieniem cnoty; zaś przeciw wszystkiemu, co władzę posiada, wszczynajmy swój krzyk! А — „Волята за равенство, това трябва отсега нататък да стане име на добродетел; и ще нададем вой против всичко, което има власт!“ И еще: «Воля к равенству – вот что должно стать отныне именем для добродетели; и против всего власть имущего поднимаем мы свой крик!» Kaznodzieje wy równości, tyraństwa, to obłęd w niemocy woła tak przez was „sprawiedliwość”: wasze najskrytsze zachcianki tyraństwa kapturzą się tak oto słowami cnoty! О, вие, проповедници на равенство, тиранското безумие на безсилието крещи така из вашето гърло за „равенство“; вашите най-потайни тирански страсти се замаскират така в слова на добродетел! Проповедники равенства! Бессильное безумие тирана вопиет в вас о «равенстве»: так скрывается ваше сокровенное желание тирании за словами о добродетели! Utrapieńcza pycha i tłumiona zawiść, może ojców waszych pycha i zawiść: oto co z was płomieniem bucha i zemsty obłędem. Наранено самомнение, сдържана завист, а може би самомнение и завист на вашите бащи и деди: от вас те изригват като пламък от вулкан и безумие на отмъщението. Истосковавшийся мрак, скрытая зависть, быть может, мрак и зависть ваших отцов – вот что прорывается в вас безумным пламенем мести. Co ojciec przemilczał, to się w synu głosi; i nieraz był mi syn tylko obnażoną tajemnicą ojca. Каквото е премълчал бащата, това проговорва чрез сина; и аз често откривам в сина разголената тайна на бащата. То, о чем молчал отец, начинает говорить в сыне; и часто находил я в сыне обнаженную тайну отца. Zdają się pełnymi zapału: lecz nie serce zapał w nich nieci — lecz zemsta. Те приличат на вдъхновени люде, но не сърцето ги вдъхновява, а мъстта. На вдохновенных похожи они; но не сердце вдохновляет их – а месть. A gdy się subtelni i zimni stają, nie duch, lecz zawiść subtelnymi i zimnymi ich czyni. И ако стават изтънчени и студени, не духът, а завистта ги прави изтънчени и студени. И если они становятся утонченными и холодными, это не ум, а зависть делает их утонченными и холодными. Zawiść wiedzie ich na ścieżki myślicieli; i to jest znamieniem ich zawiści — zawsze ona idzie za daleko: że wreszcie ich znużenie zlec musi na śniegu. Ревността им ги извежда по пътищата на мислителите; и признак на тяхната ревност е, че винаги те отиват прекалено далече, така че накрая умората ги поваля да спят дори на снега. Их зависть приводит их даже на путь мыслителей; и в том отличительная черта их зависти, что всегда идут они слишком далеко; так что их усталость должна в конце концов засыпать на снегу. W każdej ich skardze brzmi zemsta, w każdej pochwale dokuczliwość; a być sędzią zda im się snadnie najwyższą błogością. От всеки стон на оплакванията им звучи жажда за мъст, във всяко тяхно хвалебствие се крие острие на нож; а да бъдат съдници, това им се струва най-голямо блаженство. В каждой жалобе их звучит мщение, в каждой похвале их есть желание причинить страдание; и быть судьями кажется им блаженством. Aliści radzę ja wam, przyjaciele moi: nie dowierzajcie nikomu, w kim popęd do karania jest zbyt silny! Ала аз ви съветвам така, мои приятели: не се доверявайте на люде, у които е мощен нагонът за наказание! Но я советую вам, друзья мои: не доверяйте никому, в ком сильно стремление наказывать! Lud to złego obyczaju i złego rodu: z twarzy jego wyziera kat i wyżeł tropiący. Те са народ от лоша семка и долен произход; от лицата им гледа палачът и копоят. Это – народ плохого сорта и происхождения; на их лицах виден палач и ищейка. Nie dowierzajcie nikomu, co o swej sprawiedliwości mawiać rad! Не доверявайте на всички ония, които много говорят за справедливостта си! Не доверяйте всем тем, кто много говорят о своей справедливости! Zaprawdę, ich duszom brak nie tylko miodu. Истина ви казвам, на техните души липсва не само мед. Поистине, их душам недостает не одного только меду. A gdy się sami za „dobrych a sprawiedliwych” podają, nie zapominajcie, że, aby stać się faryzeuszami, brak im tylko — władzy! И ако самите те се назоват „добри и справедливи“, не забравяйте, че за истински фарисеи им липсва едно-единствено нещо — власт! И если они сами себя называют «добрыми и праведными», не забывайте, что им недостает только – власти, чтобы стать фарисеями! Przyjaciele moi, ani pomieszany z innymi, ani uchodzić za kogo innego nie pragnę. Приятели мои, не бих желал да бъда смесван и бъркан с такива люде. Друзья мои, я не хочу, чтобы меня смешивали или ставили наравне с ними. Bywają i tacy, co głoszą mą naukę o życiu: lecz są zarazem kaznodziejami równości i tarantul. Има и такива, които проповядват моето учение за живота: а едновременно те са проповедници на равенството и тарантулите. Есть такие, что проповедуют мое учение о жизни – и в то же время они проповедники равенства и тарантулы. A że k'woli życia przemawiają, aczkolwiek, z życia wycofani, w norach swych tkwią, pająki te jadowite! — czynią to dlatego, że chcą tym właśnie bólu przyczyniać. Че проповядват в полза на живота, макар да си седят в своята бърлога, тези отровни паяци, отвърнати от живота, говори само за едно: те искат да причиняват с това болка. Они говорят в пользу жизни, эти ядовитые пауки, хотя они сидят в своих пещерах, отвернувшись от жизни: ибо этим они хотят причинять страдание. Dokuczyć chcą tym, co teraz władzę mają: gdyż u tych ludzi kaznodziejstwa śmierci najchętniej bywają widziane. Искат да причиняват на такива болка, които имат сега властта: защото за тях проповедта за смъртта е все още на висока почит у дома им. Этим они хотят причинять страдание всем, у кого теперь власть: ибо у этих преобладает еще проповедь смерти. Gdyby inaczej było, inaczej by też pouczały i tarantule; wszak to one właśnie były niegdyś najlepszymi zaprzańcami życia i podpalaczami stosów kacerskich. Ако беше другояче, тарантулите щяха да учат другояче: а тъкмо те бяха някога най-ревностните хулители на света и горители на еретици. Будь иначе, и тарантулы учили бы иначе: ибо они некогда были худшими клеветниками на мир и сожигателями еретиков. Z tymi kaznodziejami równości pomieszany być nie chcę, ani za jednego z nich uchodzić nie pragnę. Не бих желал да бъда смесван и бъркан с тези проповедници на равенството. Я не хочу, чтобы меня смешивали или ставили наравне с этими проповедниками равенства. Gdyż tak oto mówi mi sprawiedliwość: „ludzie równi nie są”. Защото така говори справедливостта на мене: „Людете не са равни.“ Ибо так говоритко мне справедливость: «люди не равны». I stać się równymi nawet nie powinni! А и не бива да стават равни! И они не должны быть равны! Czymże by była ma miłość nadczłowieka, gdybym pouczał inaczej? Защото как би станало с моята обич към свръхчовека, ако говорех другояче? Чем была бы моя любовь к сверхчеловеку, если бы я говорил иначе? Na tysiącu mostów i po stopni tysiącu winni się tłoczyć ku przyszłości, coraz więcej wojny a nierówności niecić między nimi należy: tak mi ma wielka miłość mówić każe! По хиляди мостове и пътеки те трябва да напират към бъдещето и все повече войни и неравенство трябва да се хвърлят помежду им — тъй ме кара да говоря моята голяма обич! Пусть по тысяче мостов и тропинок стремятся они к будущему и пусть между ними будет все больше войны и неравенства: так заставляет меня говорить моя великая любовь! Wynalazcami obrazów i upiorów stawać się winni w zwalczaniu się wzajemnym, i tymi obrazami a upiorami winni najwyższe walki staczać! В своите вражди те трябва да изнамират ликове и призраци и със своите ликове и призраци те трябва да изнесат върховната борба помежду си. Изобретателями образов и призраков должны они стать во время вражды своей, и этими образами и призраками должны они сразиться в последней борьбе! Dobro i zło, bogactwo i ubóstwo, wyniosłość i gminność, oraz wszystkie imiona wartości: orężem winny być one, a zbrojnym swym poszczękiem znamionować, iż życie samo siebie ustawicznie przezwyciężać musi! Добро и зло и богати и сиромаси, знатни и нищи и всички имена на стойности: оръдия трябва да бъдат те и звънтящи белези за това, че животът все отново трябва да превъзмогва сам себе си. Добрый и злой, богатый и бедный, высокий и низкий, и все имена ценностей: все должно быть оружием и кричащим символом и указывать, что жизнь должна всегда сызнова преодолевать самое себя! Na wysokościach w stopnie i kolumny spiętrzać się pragnie życie samo: w odległe chce spoglądać dale, ku błogim chce wyzierać pięknościom, — przeto wyży potrzebuje! Във висината иска да построи себе си със стълбове и стъпала самият живот: той иска да гледа в необятната шир и погледът му да тъне в блажени красоти, а за това се изисква висина. Ввысь хочет она воздвигаться с помощью столбов и ступеней, сама жизнь: дальние горизонты хочет она изведать и смотреть на блаженные красоты, – для этого ей нужна высота! A że wyniosłości wymaga, wymaga też i stopni, oraz przeciwieństwa stopni i wstępujących! А понеже се изисква висина, има нужда и от стъпала, и от противоречие на стъпала и качващи се по тях! И так как ей нужна высота, то ей нужны ступени и противоречия ступеней и поднимающихся по ним! Wspinać się pragnie życie, a wspinając, przezwyciężać siebie. Да се изкачва иска животът и изкачвайки се, да се превъзмогва. Подниматься хочет жизнь и, поднимаясь, преодолевать себя. I patrzcież mi, przyjaciele! И погледнете сега тук, приятели мои! И посмотрите, друзья мои! Tu oto, gdzie tarantuli nora, wznoszą się ku górze ruiny starej świątyni, — spojrzyjcież mi tylko rozjaśnionymi oczy! Тук, дето е леговището на тарантула, стърчат нагоре развалини от древен храм — погледнете към него с просветлени очи! Здесь, где пещера тарантула, высятся развалины древнего храма, – посмотрите на них просветленными глазами! Zaprawdę, kto tu niegdyś myśli swoje w kamieniu spiętrzył, ten życia tajemnicę pojmował, jako najwięksi pojmują mędrcy! Истина ви казвам, този, който нявга е извишил тук на възбог своите мисли в камък, той, подобно на големия мъдрец, е знаел тайната на всяко битие! Поистине, тот, кто некогда здесь, в камне, воздвигал свои мысли вверх, знал о тайне всякой жизни наравне с мудрейшим из людей! Że walka i nierówność w pięknie nawet bywa, oraz wojna o moc, a przemoc: o tym poucza on nas w dobitnej przenośni. Защото борба и неравенство има и в красотата — а също и война за мощ и надмощие: това ни учи той тук в най-ярко изразена притча. Что даже в красоте есть борьба, и неравенство, и война, и власть, и чрезмерная власть, – этому учит он нас здесь с помощью самого ясного символа. Jakże się tu bosko załamują w zapasach łuki i sklepienia: jakże światłem i cieniem prą i dążą przeciw sobie, boskimi usiłowaniami dążne! Как божествено се пречупват и съревновават тук сводове и дъги в борба за надмощие; как със светлини и сенки те се устремяват едни срещу други, божествено устремените. Как божественно преломляются здесь, в борьбе, своды и дуги; как светом и тенью они устремляются друг против друга, божественно стремительные. Tako pewnie i tak pięknie bądźmyż i my wrogami sobie, przyjaciele moi! И така сигурно и красиво нека и ние да бъдем врагове, мои приятели! Так же уверенно и прекрасно будем врагами и мы, друзья мои! Dążmyż bosko przeciw sobie! Нека се устремяваме божествено един срещу друг! Божественно устремимся мы друг против друга!  Biada! oto ugryzła mnie tarantula, ma stara nieprzyjaciółka! Уви! Ето че и мене самия ухапа тарантулът, моят стар враг! Горе! Тут укусил меня самого тарантул, мой старый враг! Z boską pewnością i pięknie ugryzła mnie w palec! Божествено сигурно и красиво ме ухапа той в пръста! Божественно уверенно и прекрасно укусил он меня в палец! „Kara być musi i sprawiedliwość, — myśli tarantula, — nie darmo będziesz mi na cześć wróżdy swe pieśni tu głosił!” „Трябва да има наказание и справедливост!“ — тъй мисли той; ненапразно той трябва да пее тук песни в чест на враждебността! «Должны быть наказание и справедливость – так думает он, – ведь недаром же ему петь здесь гимны в честь вражды!» Zemściła się przecie! Да, той си отмъсти! Да, он отомстил за себя! I biada! teraz jej jad zemsty mą duszę o kołowaciznę przyprawić gotów! И уви! За отмъщение той ще накара сега дори и моята душа да се върти! И, горе! теперь мщением заставит он кружиться и мою душу! Ażebym w ów kołowrót nie wpadł, przywiążcież mnie, przyjaciele, do tego słupa! Но за да не се въртя, приятели мои, моля ви, вържете ме здраво за този стълп! Но чтобы не стал я кружиться, друзья мои, привяжите меня покрепче к этому столбу! Wolę być raczej świętym u słupa, niźli wirem mściwości! Предпочитам да бъда стълпник, отколкото въртоп на отмъщението! Уж лучше хочу я быть столпником, чем вихрем мщения! Zaprawdę, zamiecią ani wichurą Zaratustra nie jest; a jeśli tancerzem bywa, przenigdy być nie chce tarantul tancerzem! Истина ви казвам, Заратустра не е въртоп във вихрушка; дори и да е танцувач, в никакъв случай той не е танцувач на тарантела! Поистине, не вихрь и не смерч Заратустра; а если он и танцор, то никак не танцор тарантеллы!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O sławnych mędrcach За прославените мъдреци О прославленных мудрецах Ludowi służyliście i ludu przesądom, mędrcy wy wszyscy sławni! — a nie prawdzie! На народа служихте вие и на народното суеверие, всички вие, прославени мъдреци! — не на истината! Народу служили вы и народному суеверию, вы все, прославленные мудрецы! – а не истине! I za to właśnie hołdowano wam w pokorze. И тъкмо затова ви отдаваха страхопочит! И потому только платили вам дань уважения. I dlatego też cierpiano i waszą niewiarę, gdyż była ona wybiegiem i wykrętem w stronę ludu. И затова понасяха и вашето неверие, защото то беше духовитост и обиколен път към народа. И потому только выносили ваше неверие, что оно было остроумным окольным путем к народу. Tako pan niewolnikom swoim na niejedno zezwala i raduje się jeszcze ich zuchwalstwu. Тъй господарят дава воля на своите роби и дори се любува на тяхното разюздано веселие. Так предоставляет господин волю своим рабам и еще потешается над их своеволием. Lecz kto przez lud nienawidzony bywa, jako wilk przez psy: oto duch wolny, ten wróg pęt, nieczołobitnik ten, ów po lasach mieszkający. Ала кого мрази народът, както вълкът кучетата? Това е свободният дух, врагът на веригите, този, който не обожава, който обитава горите. Но кто же ненавистен народу, как волк собакам, – свободный ум, враг цепей, кто не молится и живет в лесах. Jego z kryjówek przepędzić — to było dla ludu zawsze „poczuciem sprawiedliwości”: przeciw niemu szczuł on zawsze swe psy o najostrzejszych zębach. Да го изгонят от неговото убежище — това за народа е означавало винаги „усет за правда“: срещу него той насъсква все още своите най-острозъби кучета. Выгнать его из его убежища – это называлось всегда у народа «чувством справедливости»; на него он все еще натравливает своих самых кусачих собак. „Gdyż prawda jest: skoro lud jest przecie! „Та истината е там: защото там е народът! «Истина существует: ибо существует народ! Biada, biada szukającym!” — tak oto rozbrzmiewało z dawien dawna. Горко, горко на търсещите!“ Така звучи още от памтивека. Горе, горе ищущему!» – так велось исстари. Ludowi swemu chcecie wywalczyć słuszność dla jego uwielbień: to było waszą „wolą prawdy”, mędrcy wy sławni! На своя народ вие искахте да създадете правда в неговото обожание: това вие назовахте „воля към истина“, о, вие, славни мъдреци! Своему народу хотели вы дать оправдание в его поклонении; это называли вы «волею к истине», вы, прославленные мудрецы! A serce wasze mawiało zawsze do siebie: „z ludu pochodzę, stamtąd też i głos Boga mnie dochodzi. А вашето сърце си казваше винаги: „От народа съм излязъл, оттам низслезе до мене божият глас.“ И ваше сердце всегда говорило себе: «Из народа вышел я, оттуда же низошел на меня голос Бога». Uporni a roztropni, na podobieństwo osła, byliście mi zawsze jako ludu orędownicy. Вироглави и хитри подобно на магаре, вие бяхте винаги глашатаи на народа. Упрямые и смышленые, как ослы, вы всегда были ходатаями за народ. Zaś niejeden możny, co dobrze z ludem wychodzić pragnął, zaprzęgał przed swe rumaki jeszcze i — osiołka, mędrca sławnego. И не един властелин, който искаше да се погажда добре с народа, впрягаше пред конете си още и едно магаренце, някой именит философ. И многие властители, желавшие ладить с народом, впрягали впереди своих коней – осленка, какого-нибудь прославленного мудреца. I oto pragnę, mędrcy wy sławni, abyście nareszcie skórę lwa precz z siebie zrzucili! А сега аз бих искал, о, вие, славни мъдреци, да хвърлите най-сетне съвсем лъвската кожа от себе си! А теперь, прославленные мудрецы, хотелось бы мне, чтобы вы наконец совсем сбросили с себя шкуру льва! Futro zwierza drapieżnego barwiste oraz kudły badającego, poszukiwacza, zdobywcy! Кожата на грабливия звяр, шарената, и гривата на изследвача, на търсещия, на завоевателя! Пеструю шкуру хищного зверя и космы исследующего, ищущею и завоевывающего! Och, ażebym ja w waszą „prawdziwość” uwierzyć miał, musielibyście mi wprzódy skruszyć waszą uwielbiającą wolę. Ах, за да се науча аз да вярвам на вашата „правдивост“, би трябвало по-напред вие да сломите вашата воля на обожанието. Ах, чтобы научился я верить в вашу «правдивость», вам надо сперва отказаться от вашей воли к поклонению. Prawdziwy — tak oto zwę tego, co w bezbożną pustynię idzie i swe żądne uwielbień serce kruszy. Правдив — тъй наричам аз Тогова, който отива в безбожни пустини и е сломил своето изпълнено с обожание сърце. Правдивым называю я того, кто идет в пустыни, где нет богов, и разбивает свое сердце, готовое поклониться. Z żółtych piasków, spod słonecznej spiekoty spoziera i on wprawdzie spragniony w stronę źródłopłynnych ogrójców, gdzie żywe twory pod ciemnymi spoczywają drzewy. Залутан в жълтия пясък и изгорял от слънцето, той крадешком насочва жадния си взор към богати с извори острови, дето всяка живинка почива под тъмни дървеса. На желтом песке, палимый солнцем, украдкой смотрит он с жадностью на богатые источниками острова, где все живущее отдыхает под тенью деревьев. Lecz pragnienie nie skusi go nigdy, ażeby się zrównał z tymi opieszałymi: bo gdzie oazy, tam są i bożyszcz posągi. Ала неговата жажда не го увещава да подражава на свикналите на удобства същества: защото дето има оазиси, там има и идоли. Но его жажда не может заставить его сделаться похожим на этих довольных: ибо, где есть оазисы, там есть и идолы. Zgłodniałą, przemoc czyniącą, samotną i bezbożną: taką chce się mieć lwia wola. Гладуваща, насилническа, самотна, безбожна: такава иска да бъде волята на лъва. Быть голодным, сильным, одиноким и безбожным – так хочет воля льва. Wyzbytą ze szczęścia pachołków, wyzwoloną od bogów i bogomolstwa, nieustraszoną i straszliwą, wielką a samotną: taką jest wola prawdziwego. Свободна от щастието на ратаите, избавена от богове и обожание, безстрашна и страшна, голяма и самотна: такава е волята на праведника. Быть свободным от счастья рабов, избавленных от богов и поклонения им, бесстрашным и наводящим страх, великим и одиноким, – такова воля правдивого. Na pustyni przebywali z dawien dawna rzetelne duchy wolne jako pustyni władcy; lecz po miastach mieszkają dobrze odkarmiani sławni mędrcy — zwierzęta pociągowe. В пустиня са живели от край време праведниците, свободните умове, като господари на пустинята; а в градовете живеят добре охранените, прославени мъдреци — впрегнатият добитък. В пустыне жили исконно правдивые, свободные умы, как господа пустыни; но в городах живут хорошо откормленные, прославленные мудрецы – вьючные животные. Jakoż zawsze ciągną oni, niby osły — ludu taczkę! Те именно теглят винаги като магарета — колата на народа! Ибо всегда тянут они, как ослы, – телегу народа! Nie przeto powiadam, abym im za to złorzeczył: wszakże służebnymi i zaprzęgowymi pozostaną mi oni mimo wszystko, nawet wówczas, gdy ich uprząż od złota połyskuje. Не че това ми се зловиди; ала слуги си остават те за мене и впрегнати животни, дори когато заслепяват с блясъка на златните си сбруи. За это не сержусь я на них; но слугами остаются они для меня и людьми запряженными, даже если сбруя их сверкает золотом. Dobra to bywała nieraz służba i ceny swej warta. И често те са били добри слуги и са стрували цената си. И часто бывали они хорошими слугами, достойными награды. Gdyż tak mówi cnota: „skoro masz być sługą, szukajże takiego, komu twa służba największą przyniesie korzyść! Защото така говори добродетелта: трябва ли да бъдеш слуга, то потърси този, комуто твоята служба ще бъде най-полезна! Ибо так говорит добродетель: «Если должен ты быть слугою, ищи того, кому твоя служба всего полезнее!» Duch i cnota twego pana winny wzrastać przez to, że tyś jest jego sługą: tak oto wzrastasz i sam wraz z jego duchem i cnotą!” „Духът и добродетелта на твоя господар трябва да растат от това, че ти си негов слуга; а така и ти самият ще растеш с неговия дух и неговата добродетел!“ «Дух и добродетель твоего господина должны расти благодаря тому, что ты его слуга, – так будешь ты расти и сам вместе с его духом и его добродетелью!» I zaprawdę, wy sławni mędrcy, wy ludu sługi! И наистина, о, вие, прославени мъдреци, о, слуги на народа! И поистине, вы, прославленные мудрецы, вы, слуги народа! Wyście wzrośli ludu duchem i cnotą — a lud przez was wzrastał! Вие самите израснахте с духа и добродетелта на народа, а и народът чрез вас! Вы сами росли вместе с духом и добродетелью народа – а народ через вас! Tymi słowy godność wam świadczę! Във ваша чест говоря това аз! К вашей чести говорю я это! Lecz ludem jesteście mi nawet w cnotach waszych, ludem z głupawymi oczy, — ludem niewiedzącym, czym jest duch! Ала народът си оставате вие за мене дори и в своите добродетели — народ с късогледи очи, народ, който не знае що е дух! Но народом остаетесь вы для меня даже в своих добродетелях, близоруким народом, – который не знает, что такое дух! Duch jest życiem, co się sam w życie wrzyna: we własnej męce mnoży on swą wiedzę, — czyście wiedzieli już o tym? Дух е животът, който сам забива нож в живота; със собствената си мъка той обогатява своето знание — знаехте ли вие вече това? Дух есть жизнь, которая сама врезается в жизнь: своим собственным страданием увеличивает она собственное знание, знали ли вы уже это? Zaś szczęściem ducha jest: namaszczonym być i uświęconym łzami na zwierzę ofiarne, — czyście wiedzieli już o tym? А щастието на духа е това: да бъде помазан и чрез сълзи да бъде осветен за жертвено животно — знаехте ли вие вече това? И счастье духа в том, чтобы помазанным быть и освященным быть слезами на заклание, – знали ли вы уже это? I ślepota ślepca, i jego szukanie, i błąkanie omackiem winny świadczyć o potędze słońca, w które wejrzał, — czyście wiedzieli już o tym? Дори и слепотата на слепеца и неговото търсене и опипване трябва да свидетелствуват все още за мощта на слънцето, в което е гледал — знаехте ли вие вече това? И слепота слепого, и его искание ощупью свидетельствуют о силе солнца, на которое глядел он, – знали ли вы уже это? Górami winien poznający uczyć się budować! И с планини трябва да се научи да строи познавачът! С помощью гор должен учиться строить познающий! Zbyt mało to, że duch góry z posad porusza, — czyście wiedzieli już o tym? Малко е това, че духът премества планини — знаехте ли вие вече това? Мало того, что дух двигает горами, – знали ли вы уже это? Wy znacie zaledwie ducha błyski: lecz nie widzicie kowadła, którym on zasię jest, oraz okrucieństwa jego młota! Вие знаете само искрите на духа: но вие не виждате наковалнята, която е той, нито свирепостта на неговия млат. Вы знаете только искры духа – но вы не видите наковальни, каковой является он, и жестокости его молота! Zaprawdę, obca wam jest duma ducha! Воистина ви казвам, вие не познавате гордостта на духа! Поистине, вы не знаете гордости духа! Lecz tym bardziej nie znieślibyście skromności ducha, gdyby ona przemówić zechciała! Ала още по-малко бихте понесли скромността на духа, ако един ден тя би се решила да заговори! Но еще менее перенесли бы вы скромность духа, если бы когда-нибудь захотела она говорить! I nigdy jeszcze nie wolno wam było rzucić ducha w jamę śniegową: nie jesteście na to dosyć gorący! И нивга не сте се осмелили да хвърлите своя дух в снежна пряспа: вие не сте достатъчно горещи за това! И никогда еще не могли вы ввергнуть свой дух в заснеженную яму: вы недостаточно горячи для этого! Przeto obce wam są też jego chłodu oczarowania. Поради това и не познавате блаженото чувство на неговата студенина. Оттого и не знаете вы восторгов его холода. A we wszystkim zbyt poufale obcujecie mi z duchem; a z mądrości czyniliście często przytułek i szpital dla złych poetów. Във всичко обаче вие се отнасяте според мене твърде свойски с духа; а от мъдростта правехте често приют или болница за лоши поети. Но во всем обходитесь вы, по-моему, слишком запросто с духом; и из мудрости делали вы часто богадельню и больницу для плохих поэтов. Orłami nie jesteście: przeto nie zaznaliście i szczęścia w przerażeniu ducha. Вие не сте орли: затова не сте познали щастието в ужаса на духа. Вы не орлы – оттого и не испытывали вы счастья в испуге духа. A kto orłem nie jest, nad przepaściami spoczywać nie powinien. А който не е птица, не трябва да си вие гнездото над бездни. И кто не птица, не должен парить над пропастью. Jesteście mi letni: lecz zimnym jest prąd głębokiego poznania. Вие ми се струвате топлички: ала студен е потокът на всяко дълбоко знание. Вы кажетесь мне теплыми; но холодом веет от всякого глубокого познания. Jako lód mroźne bywają najgłębsze studnie ducha: orzeźwienie cudowne dla dłoni gorących, czynnych. Ледено студени са бликащите от най-дълбоките недра на духа извори: те са отрада за горещи ръце и людете на делото. Холодны, как лед, самые глубокие источники духа: услада для горячих рук и для тех, кто не покладает рук. Czcigodnie stoicie mi oto tutaj, sztywno i z wyprostowanym karkiem, mędrcy wy sławni! — was żaden silny wicher i wola silna nie porywa. Доста почтени стоите вие пред мене, неподвижни и с изправен гръб, о, прославени мъдреци! Вас не ви движи буен вятър и не ви тика силна воля. Вот стоите вы, чтимые, строгие, с прямыми спинами, вы, прославленные мудрецы! – вами не движет могучий ветер и сильная воля. Czyście nie widzieli nigdy żagla, jak po morzu sunie; wypuklony, napięty i drżący od niepohamowania wichrowego pędu? Нима никога не сте виждали да се носи по вълните на морето платноходка с платно, заоблено и издуто, и трептящо от буйността на вятъра? Видели ли вы когда-нибудь парус на море, округленный, надутый ветром и дрожащий от бури? Jako żagiel od niepohamowania ducha, drżąca ponosi się ma mądrość po morzu — dzika ma mądrość! Подобно на платното, трептящо от буйността на духа, се носи моята мъдрост по вълните на морето — моята дива мъдрост! Подобно парусу, дрожащему от бури духа, проходит по морю моя мудрость – моя дикая мудрость! Lecz wy ludu sługi, sławni wy mędrcy, — jakżebyście zdołali za mną podążyć! Ала вие, слуги на народа, вие, прославени мъдреци, как бихте могли да вървите с мене! Но вы, слуги народа, вы, прославленные мудрецы, – как могли бы вы идти со мною!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Pieśń po nocy Нощна песен Ночная песнь Nastała noc: zagadały głośniej wszystkie źródła bijące. Нощ е: сега говорят по-високо всички бликащи извори. Ночь: теперь говорят громче все бьющие ключи. I dusza moja jest źródłem bijącym. Също и моята душа е бликащ извор. И моя душа тоже бьющий ключ. Nastała noc: ocknęły się wszystkie pieśni kochających. Нощ е: едва сега се пробуждат всички песни на влюбените. Ночь: теперь только пробуждаются все песни влюбленных. I dusza moja jest pieśnią kochającego. И моята душа е песен на влюбен. И моя душа тоже песнь влюбленного. Coś nieukojonego, ukoić się niedającego jest we mnie; i owo głosić się pragnie. Нещо неутолено, неутолимо има в мене: то иска да заговори. Что-то неутоленное, неутолимое есть во мне; оно хочет говорить. Pożądanie miłości jest we mnie; onoć to mową przemawia miłości. Жажда за любов има в мене, самата тя говори с езика на любовта. Жажда любви есть во мне; она сама говорит языком любви. Jam światłem jest: och, gdybymż ja był nocą! Светлина съм аз, ах, де да бях нощ! Я – свет; ах, если бы быть мне ночью! Lecz tym jest samotność moja, żem światłem w krąg opasan. Но това е моята самотност, че съм опасан от светлина. Но в том и одиночество мое, что опоясан я светом. O, bodaj żebym ja był ciemnym a ponocnym! Ах, де да бях тъмен като нощ! Ах, если бы быть мне темным и ночным! Jakżebym ja ssał u piersi światła! Как бих бозал от гръдта на светлината! Как упивался бы я сосцами света! I was błogosławiłbym nawet roziskrzone gwiazd mrowia i łuki świetlne na podniebiu! — a błogosławiąc, uszczęśliwiał ducha waszymi dary świetlnymi. А и самите вас, о, дребни бляскави звезди и светулчици там горе, бих благославял аз! И щастлив бих бил от вашите дарове на светлина. И даже вас благословлял бы я, вы, звездочки, мерцающие, как светящиеся червяки на небе! – и был бы счастлив от ваших даров света. Lecz ja we własnym świetle żyję, spijam z powrotem te płomienie, co ze mnie buchają. Ала аз живея в собствената си светлина, аз поглъщам отново пламъците, лумнали от мене. Но я живу в своем собственном свете, я вновь поглощаю пламя, что исходит из меня. Nie znam ja szczęścia biorących; i nie raz marzy mi się, iż kradzenie bodaj że bardziej jeszcze uszczęśliwiać winno, niźli branie. Аз не познавам щастието на човек, който получава дарове; и аз често съм мечтал за това, че кражбата прави по-щастлив човека, отколкото дарът. Я не знаю счастья берущего; и часто мечтал я о том, что красть должно быть еще блаженнее, чем брать. Tym jest me ubóstwo, że ma dłoń od obdarzania nigdy nie wypoczywa; tym jest ma zawiść, że wyczekujące widzę oczy i rozjaśnione noce tęsknoty. Това е моята бедност, че ръката ми нивга не почива от даване на дарове; това е моята завист, че виждам чакащи очи и светли нощи на копнеж. В том моя бедность, что моя рука никогда не отдыхает от дарения; в том моя зависть, что я вижу глаза, полные ожидания, и просветленные ночи тоски. O, niedolo wszystkich obdarzających! О, зла орис за всички дарители! О горе всех, кто дарит! O, przyćmienie słońca mego! О, затъмнение на моето слънце! О затмение моего солнца! O, upragnienie pożądania! О, жажда за възжелания! О алкание желаний! O, głodzie trawiący w sytości! О, палещ глад в наситата! О ярый голод среди пресыщения! Biorą wprawdzie ode mnie: lecz czy poruszam ja jeszcze ich dusze? Те приемат дарове от мене; ала докосвам ли аз душата им? Они берут у меня; но затрагиваю ли я их душу? Rozłam jest między dawaniem a braniem, a najmniejszy rozłam przekroczyć bywa najtrudniej. Пропаст зее между даване и вземане; ала и над най-малката пропаст трябва в края на краищата да се издигне мост. Целая пропасть лежит между дарить и брать; но и через малейшую пропасть очень трудно перекинуть мост. Głód wyrasta z mego piękna: ból rad bym sprawiać tym, komu świecę, zrabować pragnąłbym swoich obdarzonych: — tak oto łaknę złośliwości. Глад израства от моята красота: искам да причиня болка на тези, на които светя, искам да ограбя одарените от мене — толкова гладувам за злост. Голод вырастает из моей красоты; причинить страдание хотел бы я тем, кому я свечу, ограбить хотел бы я одаренных мною – так алчу я злобы. Rad bym cofał rękę w chwili, gdy się ku niej cudza dłoń już wyciąga; ociągając się jako w dół lecąca kaskada, co się w spadzie swoim wciąż jeszcze ociąga: — tak oto łaknę złośliwości. Да отдръпна ръката си, когато срещу нея вече се простира ръка; да се бавя подобно на водопада, който се бави дори и при падането си — толкова гладувам за злост. Отдернуть руку, когда другая рука уже протягивается к ней; медлить, как водопад, который медлит в своем падении, – так алчу я злобы. Taką zemstę wydumała ma pełnia: taka przebiegłość wyłania się z mej samotności. Такова отмъщение замисля моето изобилие: такова коварство извира от моята самотност. Такое мщение измышляет мой избыток; такое коварство рождается из моего одиночества. Me szczęście obdarzania zmarło w obdarowywaniu, umęczyła się sobą ma cnota w nadmiarze własnym! Моето щастие от раздаването на дарове умря в самото раздаване на дарове, моята добродетел се умори от себе си в своето преизобилие! Мое счастье дарить замерло в дарении, моя добродетель устала от себя самой и от своего избытка! Kto zawsze obdarza, niebezpieczeństwo mu grozi, iż wstyd zatraci; kto zawsze rozdaje, tego dłoń i serce mają twarde odciski od ustawicznego rozdawania. Който винаги дарява, за него съществува опасност да загуби срам; който винаги раздава, неговата ръка и сърцето му добиват мазоли от непрестанно раздаване. Кто постоянно дарит, тому грозит опасность потерять стыд; кто постоянно раздает, у того рука и сердце натирают себе мозоли от постоянного раздавания. Nie zwilża się już me oko wobec wstydu proszących; ręka moja stała się zbyt twarda dla drżenia wypełnionych dłoni. Моето око не се изпълва вече със сълзи пред свяна на молителите; моята ръка закоравя пред трепета на пълни ръце. Мои глаза не делаются уже влажными перед стыдом просящих; моя рука слишком огрубела для дрожания рук наполненных. Skądże ta łza na mym oku i to serca zmiękczenie nagłe? Къде изчезна сълзата от окото ми и нежният пух от сърцето ми? Куда же девались слезы из моих глаз и пушок из моего сердца? O, samotności wszystkich obdarzających! О, самотност на всички дарители! О одиночество всех дарящих! O, niemowna skrytości wszystkich świecących! О, мълчаливост на всички светещи! О молчаливость всех светящих! Wiele słońc krąży w pustej przestrzeni: do wszystkiego, co ciemne, przemawiają one swym światłem, — mnie nic one nie mówią. Много слънца кръжат в пустото пространство: на всичко тъмно те говорят със своята светлина — по отношение на мене те мълчат. Много солнц вращается в пустом пространстве; всему, что темно, говорят они своим светом – для меня молчат они. O, taka jest wróżda światła względem wszystkiego, co świeci: bezlitośnie krąży ono swymi drogi. О, това е враждебността на светлината спрямо всичко светещо: безпощадно тя следва своята орбита. О, в этом и есть вражда света ко всему светящемуся: безжалостно проходит он своими путями. Niesprawiedliwe w głębi serca względem wszystkiego, co świeci, zimne dla słońc innych, — tak oto krąży każde słońce. Несправедливо от глъбините на сърцето си към светещото, студено към слънцата — така върви всяка слънце. Несправедливое в глубине сердца ко всему светящемуся, равнодушное к другим солнцам – так движется всякое солнце. Jako nawałnica ponoszą się słońca drogi swymi i tym jest ich krążenie. Подобно на вихър летят слънцата по своята орбита, това е техният път. Как буря, несутся солнца своими путями, в этом – движение их. Nieubłaganej woli swej ulegają one i tym jest ich chłód. Своята неумолима воля следват те — това е тяхната студенина. Своей неумолимой воле следуют они, в этом – холод их. O, wy to wszak, ciemni i ponocni, wytwarzacie dopiero ciepło ze wszystkiego, co świeci! О, вие първи създадохте топлина от светещото, вие, тъмни, мрачни нощи! О, это вы, темные ночи, создаете теплоту из всего светящегося! O, wy to wszak spijacie dopiero mleko i błogie nektary z wymion światła! О, вие първи пиете мляко и отрада от виметата на светлината! О, только вы пьете молоко и усладу из сосцов света! Och, lód jest naokół mnie, dłoń moją lodowate parzą dotknięcia! Ах, лед е около мене, ръката ми гори от допира с леда! Ах, лед вокруг меня, моя рука обжигается об лед! Och, pragnienie mi dolega, a łaknie ono waszego pragnienia! Ах, жажда има в мене, тя чезне по вашата жажда! Ах, жажда во мне, которая томится по вашей жажде! Nastała noc: och, że też światłem ja być muszę! Нощ е: ах, защо трябва да бъда светлина! Ночь: ах, зачем я должен быть светом! I pragnieniem pragnień ponocnych! И жажда за нощен мрак! И жаждою тьмы! I samotnością! И самотност! И одиночеством! Nastała noc: i oto wytryskiem krynicy zrywa się we mnie pożądanie me, — przemawiać pragnę. Нощ е: като извор от глъбините блика от мене желанието ми — желая да говоря. Ночь: теперь рвется, как родник, мое желание – желание говорить. Nastała noc: zagadały głośniej wszystkie źródła bijące. Нощ е: сега говорят по-високо всички бликащи извори. Ночь: теперь говорят громче все бьющие ключи. I dusza moja jest źródłem bijącym. Също и моята душа с бликащ извор. И душа моя тоже бьющий ключ. Nastała noc: ocknęły się wszystkie pieśni kochanków. Нощ е: сега се пробуждат всички песни на влюбените. Ночь: теперь пробуждаются все песни влюбленных. I dusza moja jest pieśnią kochanka. И моята душа е песен на влюбен. И моя душа тоже песнь влюбленного.  Tako rzecze Zaratustra. Тъй пееше Заратустра. Так пел Заратустра. Pieśń taneczna Танцова песен Танцевальная песнь Pewnego wieczoru szedł Zaratustra wraz z uczniami poprzez las, a gdy zboczył z drogi w poszukiwaniu źródła, ujrzał się nagle na zielonej polanie otoczonej zacisznie drzewami i zaroślą. Na murawie tańcowały dziewczęta, lecz skoro tylko spostrzegły Zaratustrę, zaniechały tańca. Zaratustra wszakże zbliżył się do nich przyjaźnie i rzekł w te słowa: „Nie przerywajcież sobie tańca, miłe dziewczęta! Една вечер Заратустра вървеше с учениците си през гората: и като диреше извор, тъй се озова на една зелена поляна, обградена с безмълвни дървеса и храсти; на нея танцуваха млади девойки. Щом съгледаха Заратустра, девойките тутакси престанаха да играят. Ала Заратустра пристъпи любезно към тях и каза тези думи: — Продължавайте да танцувате, о, прелестни девойки! Однажды вечером проходил Заратустра со своими учениками по лесу; и вот: отыскивая источник, вышел он на нелепый луг, окаймленный молчаливыми деревьями и кустарником, – на нем танцевали девушки. Узнав Заратустру, девушки бросили свой танец; но Заратустра подошел к ним с приветливым видом и говорил эти слова: «Не бросайте пляски, вы, милые девушки! Nie zbliża się ku wam psowacz zabawy o złym spojrzeniu, ani też dziewcząt wróg. Не съм дошъл със зъл поглед да разваля играта ви, нито пък съм враг на млади момичета. К вам подошел не зануда со злым взглядом, не враг девушек. Jam jest Boga obrońcą przed diabłem: ten zasię jest duchem ociężałości. Застъпник на бога съм пред дявола: ала той е духът на тежестта. Ходатай Бога я перед дьяволом, а он – дух тяжести. Jakżebym ja, o lekkie, mógł być wrogiem boskich tańców? Как бих могъл аз, о вие, лекостъпни, да бъда враг на божествени танци? Как бы мог я, вы, быстроногие, быть врагом божественных танцев? Lub też nóżek dziewczęcych o pięknych kostkach? Или на момински крака с красиви глезени? Или женских ножек с красивыми сгибами? Lasem wprawdzie jestem i nocą drzew ciemnych: lecz kto się ciemni mej nie trwoży, znajdzie i girlandy róż pod mymi cyprysami. Наистина аз съм гора и нощ от тъмни дървеса: ала който не се плаши от моя мрак, той ще намери и розариуми под моите кипариси. Правда, я – лес, полный мрака от темных деревьев, – но кто не испугается моего мрака, найдет и кущи роз под сенью моих кипарисов. Znajdzie również i tego boga małego, który dziewczętom jest najdroższy: przy źródle spoczął on cicho z zamkniętymi oczy. Също и малкия бог ще открие той, любимеца на младите момичета: ето там до извора лежи той, безмълвно, със затворени очи. И маленького бога найдет он, любезного девушкам: у колодца лежит он тихо, с закрытыми глазами. Zaprawdę, wśród jasnego dnia zasnął mi nicpoń! Наистина посред бял ден заспа той, ленивецът! Поистине, среди бела дня уснул он, ленивец! Czyżby za motylami zbytnio się uganiał? Сигурно прекалено се е уморил да гони пеперуди! Не гонялся ли он слишком много за бабочками? Nie dąsajcież się na mnie, piękne tanecznice, jeśli skarcę nieco małego boga! Не ми се сърдете, о, вие, красиви танцувачки, ако понакажа младия бог! Не сердитесь на меня, прекрасные плясуньи, если я слегка накажу маленького бога! Krzyczeć pewno będzie i płakać, — lecz śmiechu wart on i wtedy nawet, gdy płacze! Той ще пищи и ще плаче, ала и когато плаче, го избива на смях! Быть может, кричать будет он и плакать – но он готов смеяться, даже когда плачет! Ze łzami w oczach winien was w tan prosić; zaś wam do tańca ja sam pieśń zaśpiewam: Pieśń taneczną i naigrawającą się z boga ociężałości, mego przenajwyższego, wielce potężnego diabła, o którym powiadają, jakoby był »panem świata«”. И дори със сълзи на очи той трябва да измоли от вас един танц, а аз самият ще пея песен към неговия танц. Танцова и подигравателна песен за духа на тежестта, за моя височайши всемогъщ дявол, за когото казват, че е „господар на света“. И со слезами на глазах пусть просит он у вас о пляске; а я спою песнь к его пляске: Песнь пляски и насмешки над духом тяжести, моим величайшим и самым могучим демоном, о котором говорят, что он «владыка мира» ".  Taka jest pieśń, którą zaśpiewał Zaratustra, gdy Kupido z dziewczętami tańcowali społem: W oczy twe spojrzałem niedawno, o życie! I w bezdeń, zda mi się, zapadłem. И ето песента, която изпя Заратустра, докле Купидон и девойките танцуваха заедно: Неотколе, о, животе, аз се взрях в твоето око: и ми се стори, че потъвам в неизмерими глъбини. И вот песня, которую пел Заратустра, в то время как Купидон и девушки вместе плясали: В твои глаза заглянул я недавно, о жизнь! И мне показалось, что я погружаюсь в непостижимое. Lecz ty wyciągnęłaś mnie złotą twą wędką, śmiejąc się drwiąco z tego, żem cię zwał bezdennym. Ала ти ме измъкна със златна въдица оттам: иронично се засмя, когато те назовах неизмерим. Но ты вытащила меня золотою удочкой; насмешливо смеялась ты, когда я тебя называл непостижимой. „Taka jest mowa wszystkich ryb, — rzekłaś, — czego one nie zgłębią, jest bezdennym. „Тъй говорят всички риби — каза ти, — каквото те не могат да измерят, е неизмеримо.“ «Так говорят все рыбы, – отвечала ты, – чего не постигают они, то и непостижимо. A jam jest tylko zmienna, dzika, i we wszystkim kobieta, i bynajmniej nie cnotliwa. Ала аз съм само променлив и див и във всичко жена, и то не добродетелна. Но я только изменчива и дика, и во всем я женщина, и притом недобродетельная: Aczkolwiek pośród was mężczyzn uchodzę za »głęboką«, »wierną« i »tajemniczą«. Все едно дали вие, мъжете, ме назовавате „глъбина“ или „вярност“, „вечност“, „тайнственост“. Хотя я называюсь у вас, мужчин, «глубиною» или «верностью», «вечностью», «тайною». Lecz wy mężczyźni obdarzacie nas zawsze własnymi cnoty — o, wy cnotliwcy!” „Ала вие, мъжете, ни дарявате винаги с вашите добродетели — ах, вие, добродетелници!“ Но вы, мужчины, одаряете нас всегда собственными добродетелями – ах, вы, добродетельные!» I tak oto śmiała się, niepojęta; lecz ja nie dowierzam ani jej, ani jej śmiechowi, ilekroć źle o sobie mówi. Така говореше тя, невероятната, но аз не вярвам нито на словата й, нито на смеха й, когато приказва лошо за себе си. Так смеялась она, невероятная; но никогда не верю я ей и смеху ее, когда она дурно говорит о себе самой. A gdym raz z mą dziką mądrością sam na sam o niej rozmawiał, odparła mi gniewnie: ty pragniesz, ty pożądasz, ty kochasz, i dlatego tylko chwalisz życie. А когато говорех насаме, между четири очи, със своята дива мъдрост, разгневена тя ми рече: „Ти искаш, ти жадуваш, ти любиш, единствено затова хвалиш живота!“ И когда я с глазу на глаз говорил со своей дикой мудростью, она сказала мне с гневом: «Ты желаешь, ты жаждешь, ты любишь, потому только ты и хвалишь жизнь!» Omal że w złość nie wpadłem i nie powiedziałem prawdy nadąsanej; a nie można złośliwiej odpowiedzieć, niż kiedy się własnej prawdzie „raz prawdę w oczy powie”. Тогава едва не възразих сърдито и не казах на гневливката истината: човек не може по-сърдито да отговори, освен като каже истината на своята мъдрост. Чуть было зло не ответил я ей и не сказал правды ей, рассерженной; и нельзя злее ответить, как «сказав правду» своей мудрости. Między nami trojgiem tak oto rzeczy stoją: z głębi serca kocham tylko życie — i, zaprawdę, najbardziej wówczas, kiedy go nienawidzę! Именно така стои работата между нас тримата. Отдън сърце обичам само Живота — и наистина най-много, когато го мразя! Так обстоит дело между нами тремя. От всего сердца люблю я только жизнь – и поистине, всего больше тогда, когда я ненавижу ее! Że zaś jestem skłonny i mądrości, często zbyt nawet skłonny: dzieje się to dlatego, że tak bardzo przypomina mi ona życie! А че обичам мъдростта, дори понякога прекалено много, то е защото тя ми напомня твърде много за Живота. Но если я люблю мудрость и часто слишком люблю ее, то потому, что она очень напоминает мне жизнь! Ma ona jej oczy, jej uśmiech, a nawet jej złotą wędkę czarowną: i cóżem ja winien, że one obie tak bardzo są do siebie podobne! Очите й, усмивката й, дори златната й въдичка: крив ли съм аз, че толкова приличат на Живота! У ней ее глаза, ее смех и даже ее золотая удочка – чем же я виноват, что они так похожи одна на другую? A gdy mnie raz zagadnęło życie: „Któż to jest ta twoja mądrość? Odpowiedziałem czym prędzej: „Ach! mądrość! И когато веднъж Животът ме запита: „Та коя е тя, Мъдростта?“ — аз отговорих усърдно: „Ах, да! Мъдростта!“ И когда однажды жизнь спросила меня: что такое мудрость? – я с жаром ответил: «О, да! мудрость! Pragnie się jej, lecz się nią nigdy nie nasyca; widzi się poprzez zasłony, chwyta poprzez sieci. Човек жадува за нея и не се насища, гледа я през було, лови я с мрежа. Ее алчут и не насыщаются, смотрят сквозь покровы и ловят сетью. Czy jest piękna? Дали е красива? Красива ли она? Alboż ja wiem! Отде да зная! Почем я знаю! Lecz najstarszych karpi brano na tę przynętę brano na tę przynętę. Ала и най-старите шарани се хващат на стръвта й. Но и самые старые карпы еще идут на приманки ее. Jest zmienna i uparta; nieraz widziałem, jak gryzła wargi, lub jak wiodła grzebień pod włos. Капризна е и вироглава: често я виждах как хапе устни и как прекарва гребена обратно по косите си. Изменчива она и упряма; часто я видел, как кусала она себе губы и путала гребнем свои волосы. Może jest złą, fałszywą i zgoła kobietą; lecz gdy o sobie źle mówi, wówczas nęci najbardziej”. Може би е зла и лъжлива и във всичко само жена: но когато приказва сама за себе си лошо, тогава тя най-много прелъстява. Быть может, она зла и лукава, и во всем она женщина; но когда она дурно говорит о себе самой, тогда именно увлекает она всего больше». Gdym to życiu powiedział, roześmiało się złośliwie i przymrużyło oczy. Когато казах това на Живота, той се засмя злобно и затвори очи. И когда я сказал это жизни, она зло улыбнулась и закрыла глаза. „O kimże ty to mówisz? „Та за кого говориш ти? — запита той. «О ком же говоришь ты? – спросила она. – Czy nie o mnie czasem? — Да не би за мене?“ Не обо мне ли? A gdybyś nawet miał słuszność, — to czyż takie rzeczy mówi się prosto w oczy! А дори и да имаше право — така ли се казва това тъй, право в лицето! И если даже ты прав, можно ли говорить это мне прямо в лицо! No, ale teraz mówże wreszcie i o swojej mądrości! А сега говори` също и за твоята Мъдрост. Но теперь скажи мне о своей мудрости!» Och, i znowuż oczyś twe rozchyliło, o życie ukochane! Ах, и сега отвори` пак своите очи, о, любими Животе! Ах, ты опять раскрыла глаза свои, о жизнь возлюбленная! I w otchłań bezdenną, zda się, znowuż zapadłem. И стори ми се, че отново потъвам в неизмеримостта. И мне показалось, что я опять погружаюсь в непостижимое. Tako śpiewał Zaratustra. Тъй пееше Заратустра. Так пел Заратустра. Lecz gdy taniec się skończył i dziewczęta się rozeszły, nawiedził go smutek. Но когато танцът свърши и девойките се разотидоха, налегна го тежка скръб. Но когда пляска кончилась и девушки ушли, он сделался печален. „Słońce dawno już zaszło — rzekł wreszcie — rośną stała się łąka, a z lasów chłodem powiało. — Слънцето отдавна вече залезе; моравата е влажна, от горите нахлува хлад. «Солнце давно уже село, – сказал он наконец, – луг стал сырым, от лесов веет прохладой. Coś nieznanego jest wkoło mnie i spoziera w zadumie. Около мене витае нещо непознато и гледа замислено. Что-то неведомое окружает меня и задумчиво смотрит. Jak to! Що? Как! Więc ty żyjesz jeszcze, Zaratustro? Нима ти още си жив, Заратустра? Ты жив еще, Заратустра? Dlaczego? Защо? Почему? Po co? За какво? Зачем? Przez co? С какво? Для чего? Dokąd? Накъде? Куда? Gdzie? Де? Где? Jak? Как? Как? Czyż to nie szaleństwo żyć jeszcze? Не е ли глупост да се живее още? Разве не безумие – жить еще?  Och, przyjaciele moi, wieczór to we mnie tak smutnie pyta. Ах, приятели мои, Вечерта вътре в мене запитва тъй. Ах, друзья мои, это вечер вопрошает во мне. Wybaczcież mi to zasępienie! Простете ми моята скръб! Простите мне мою печаль! Wieczór nastał: wybaczcież mi, że wieczór nastał!” Вечер настана. Простете ми, че настана вечер! Вечер настал: простите мне, что вечер настал!» Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Pieśń grobowa Надгробна песен Надгробная песнь „Tam wyspa grobów leży milcząca; na niej są też i groby młodości mej. „Там е островът на гробовете, безмълвният; там са също и гробовете на моята младост. «Там остров могил, молчаливый; там также могилы моей юности. Niewiędnący wieniec życia zaniosę ja tam”. Там ще отнеса вечнозелен венец на живота.“ Туда отнесу я вечно зеленый венок жизни». Co postanowiwszy w sercu swoim, przeprawiłem się przez morze. Решил в сърцето си това, аз се понесох по морето. Так решив в сердце, ехал я по морю.  O, wy młodości mojej oblicza i zjawy! О, вие, видения и призраци на моята младост! О вы, лики и видения моей юности! O, wy wejrzenia miłości, o boskie wy mgnienia! О, вие, всички погледи на любовта, вие, божествени мигове! О блики любви, божественные миги! Jakżeście rychło mi pomarły! Колко бързолетен беше вашият живот за мене! Как быстро исчезли вы! I oto wspominam was, jako nieboszczyków swoich. Днес ви оплаквам, както се оплакват скъпи мъртъвци. Я вспоминаю о вас сегодня как об умерших для меня. Od was to, najdrożsi zmarli, bije ku mnie błoga woń, co serce i łzy zniewala. От вас, мои най-любими покойници, се носи към мене благовонно ухание, което разтваря сърцето и отпушва сълзите. От вас, мои дорогие мертвецы, нисходит на меня сладкое благоухание, облегчающее мое сердце слезами. Zaprawdę, wstrząsa ona do głębi i zniewala serce samotnego żeglarza. Наистина то затрогва и разтваря сърцето на самотния мореплавател. Поистине, оно глубоко трогает и облегчает сердце одинокому пловцу. Otom jest wciąż jeszcze najbogatszy i najbardziej zazdrości godny — ja, najbardziej samotny! И все пак аз съм най-богатият и най-достоен за завиждане — аз, най-самотният! И все-таки я самый богатый и самый завидуемый – я самый одинокий! Gdyż ja miałem was przecie, zasię wy macie mnie jeszcze: powiedzcież, komu padły, jako mnie, takie jabłka różane z drzewa? Защото аз ви притежавах, а вие още ме притежавате: кажете кому са паднали в скута, като на мене, такива румени ябълки от дървото? Ибо вы были у меня, а я и до сих пор у вас; скажите, кому падали такие розовые яблоки с дерева, как мне? Otom jest wciąż jeszcze waszej miłości dziedzicem i światem jej całym, ku waszej pamięci kwitnący w barwiste, dziko wzrosłe cnoty, o wy serdecznie umiłowani! Все още аз съм наследник и земя на вашата любов, цъфтящ във вашата памет от пъстри диворастящи добродетели, о, вие, мои най-скъпи любимци! Я все еще наследие и земля любви вашей, цветущий, в память о вас, пестрыми, дико растущими добродетелями, о вы, возлюбленные мои! O, wszak my stworzeni byliśmy do bliskiego współżycia, wy miłe, dziwne cuda; bo nie jako ptactwo płochliwe zbliżaliście się ku mnie i ku mojej żądzy, — szliście, jako idą żałobnicy ku żałobnikowi! Ах, ние бяхме създадени да останем вечно един до друг, о, вие, прелестни чуждоземни чудеса; и не като плашливи птички дойдохте вие при мене и моето страстно желание — не, а като довереници при довереник! Ах, мы были созданы оставаться вблизи друг друга, вы, милые, нездешние чудеса; и не как боязливые птицы приблизились вы ко мне и к желанию моему – нет, как доверчивые к доверчивому! Ku wierności niezłomnej stworzeni byliście jako i ja, i ku tkliwym wiecznościom: mamże was teraz wedle sprzeniewierzeń waszych zwać, boskie wy wejrzenia i mgnienia: otom nie nauczył się jeszcze innych dla was imion. Да, за вярност създадени, подобно на мене, и за нежни вечности: трябва ли сега да ви назовавам с името на вашата изневяра, о, божествени погледи и мигове? Все още не съм научил друго име за вас. Да, вы были созданы для верности, подобно мне, и для нежных вечностей; должен ли я теперь называть вас именем вашей неверности, вы, божественные блики и миги: иному имени не научился я еще. Zaprawdę, za wcześnie pomarliście mi, zbiegowie pierzchliwi. Наистина твърде бързо умряхте вие за мене, о, вие, бегълци. Поистине, слишком быстро умерли вы для меня, вы, беглецы. Wszakże ani wy odbiegliście mnie, anim ja was nie opuścił: bez winy jesteśmy wobec siebie w sprzeniewierzeniu swoim. И все пак вие не избягахте от мене, нито аз избягах от вас: невинни сме ние един към друг в своята изневяра. Но не бежали вы от меня, не бежал и я от вас: не виновны мы друг перед другом в нашей неверности. Aby mnie zabić, duszono was, ptaki śpiewające mej nadziei! За да убият мене, погубваха вас, о, вие, сладкопойни птици на моите надежди! Чтобы меня убить, душили вас, вы, певчие птицы моих надежд! Ku wam, umiłowaniu memu, padała zawsze strzała złośliwości, aby w me serce trafić! Да, по вас, мои скъпи любимци, пускаше злобата своите стрели — за да уцели моето сърце! Да, в нас, вы, возлюбленные мои, пускала всегда злоба свои стрелы – чтобы попасть в мое сердце! I trafiała przecie! И тя улучи! И она попала! Wyście to wszak byli zawsze mego serca miąższą, władaniem i obezwładnieniem moim: dlatego też umrzeć musieliście za młodu — i nazbyt wcześnie! Защото вие бяхте винаги най-скъпи за сърцето ми, мое притежание и мой притежател: затова вие трябваше да умрете млади и твърде рано! Ибо вы были всегда самыми близкими моему сердцу, вы были все, чем я владел и что владело мною, – и потому вы должны были умереть молодыми и слишком рано! W coś najboleśniej wrażliwego ze wszystkiego, com posiadał, miotano strzały: wyście to byli, wy, których naskórek jest jako puch wrażliwy, lub jak ów uśmiech, co od jednego spojrzenia zamiera! По най-уязвимото, което притежавах, отправиха стрелата: това бяхте вие, чиято кожа е подобна на мъх и още повече на усмивка, която умира от един-едничък поглед! В самое уязвимое, чем я владел, пустили они стрелу: то были вы, чья кожа походит на нежный пух, и еще больше на улыбку, умирающую от одного взгляда на нее! Lecz to słowo chcę wrogom moim rzec: czymże są wszystkie morderstwa ludzkie wobec tego, coście mnie uczynili! Но едно ще кажа на моите врагове: що е всяко човекоубийство в сравнение с това, което сторихте на мене? Но так скажу я своим врагам: что значит всякое человекоубийство в сравнении с тем, что вы мне сделали! Rzecz gorszą uczyniliście mi, niźli wszystkie morderstwa ludzkie, rzecz niepowetowaną odebraliście mi: — wam to mówię, wrogowie moi! По-голямо зло сторихте на мене от всят човеко-убийство. Вие ми отнехте невъзвратимото: така ще кажа на вас, мои врагове! Больше зла сделали вы мне, чем всякое человекоубийство: невозвратное взяли вы у меня – так говорю я вам, мои враги. Zamordowaliście mi mej młodości oblicza i umiłowane cuda! Вие убихте виденията и най-любимите чудеса на моята младост! Разве вы не убивали ликов и самых дорогих чудес моей юности! Rówieśników dziecięctwa odebraliście mi, te błogie wspomnieniom duchy. Вие ми отнехте моите другари по игра, блажените духове! Товарищей моих игр отнимали вы у меня, блаженных духов! Im to tu pamięci składam ten wieniec i klątwę tę. В памет на тях полагам аз този венец и това проклятие! Памяти их возлагаю я этот венок и это проклятие. Tę klątwę na wasze głowy, wrogowie moi! Проклятието е за вас, мои врагове! Это проклятие вам, мои враги! Wyście to wszak uczynili mą „wieczność” kruchą jako glina, co pęka w mroźną noc! Та не скъсихте ли моята вечност, подобно на звук, който замира в мразовита нощ? Не вы ли укоротили мою вечность, подобно звуку, разбивающемуся в холодную ночь! Zaledwie jako olśnienie boskich oczu nawiedziło mnie ono, — jako powiek mgnienie! Едва като проблясък на божествено око ме озари тя — като мигновение! Одним лишь взглядом божественного ока промелькнула она для меня, – одним бликом! Tymi słowy mówiła raz w dobrą godzinę ma czystość: „boskimi niechaj mi będą wszystkie istoty”. Така рече веднъж в добър час моята чистота: „Божествени трябва да са за мене всички същества.“ Так говорила в добрый час когда-то моя чистота: «божественными должны быть для меня все существа». Wówczas opadliście mnie brudnymi upiory; och, dokądże pierzchła owa dobra godzina! Тогава вие ме връхлетяхте с вашите мръсни призраци; ах, къде избяга онзи добър час? Тогда напали вы на меня с грязными призраками; ах, куда же девался теперь тот добрый час! „Dnie wszystkie niech mi uświęcone będą” — mawiała niegdyś mądrość mej młodości: zaprawdę, radosnej mądrości to mowa! „Всички дни трябва да бъдат свещени за мене“ — така говореше нявга мъдростта на моята младост: наистина реч на весела мъдрост. «Все дни должны быть для меня священны» – так говорила когда-то мудрость моей юности; поистине, веселой мудрости речь! Lecz wówczas ukradliście mi, wrogowie, me noce, aby je zaprzedać bezsennej męce: och, dokądże pierzchła owa mądrość radosna? Ала тогава откраднахте, о, врагове мои, нощите ми и ги продадохте срещу безсънни мъки: ах, къде избяга онази весела мъдрост? Но тогда украли вы, враги, у меня мои ночи и продали их за бессонную муку; ах, куда же девалась теперь та веселая мудрость? Pożądliwie wyglądałem niegdyś z ptasich polotów znaków szczęścia na niebie wróżebnych: wonczas wywiedliście mi w poprzek drogi potwora — sowę ohydną. Нявга копнеех за щастливи птичи знамения: тогава вие изпречихте на пътя ми кукумявка, едно противно чудовище. Когда-то искал я по птицам счастливых примет; тогда пустили вы мне на дорогу противное чудовище – сову. Och, dokądże pierzchło me tkliwe pragnienie? Ах, къде избяга моят нежен копнеж? Ах, куда же девалось тогда мое нежное стремление? Ofiarowałem się niegdyś wyrzec wszelkiego wstrętu: i oto zamieniliście mych bliskich i najbliższych we wrzody ropne. Нявга дадох обет да се отрека от всякаква погнуса. Ала вие превърнахте моите близки и ближни в гнойни циреи. Когда-то дал я обет отрешиться от всякого отвращения – тогда превратили вы моих близких и ближних в гнойные язвы. Och, dokądże pierzchła najszlachetniejsza ma obiata? Ах, къде избяга тогава моят най-благороден обет? Ах, куда же девался тогда мой самый благородный обет? Jako ślepiec szedłem niegdyś błogosławionymi drogi: wonczas rzucaliście plugastwa ślepemu na drogę: i oto obmierził sobie stare ścieżki ślepca. Като слепец аз вървях нявга по блажени пътища; тогава вие нахвърляхте нечистотии по пътя на слепеца: и сега той се гнуси от старата пътека на слепеца. Как слепец, шел я когда-то блаженными путями – тогда набросали вы грязи на дорогу слепца; и теперь чувствует он отвращение к старой тропинке слепца. A gdym najcięższą rzecz czynił i swych przemożeń zwycięstwa święcił: zdziałaliście tako, iż ci, których miłowałem, zawodzić jęli, iż im to sprawiam ja ból najdokuczliwszy. А когато аз извърших най-трудното за мене и празнувах победата на своите превъзмогвания — тогава вие накарахте ония, които ме обичаха, да възроптаят, че им причинявам най-голямо страдание. И когда я совершал самое трудное для меня и праздновал победу своих преодолений, тогда вы заставили тех, что любили меня, кричать, что причиняю я им жестокое горе. Zaprawdę, takimi były zawsze zdziaływania wasze: zatruwaliście mi żółcią me najlepsze miody i pilność mych pszczół najskrzętniejszych. Наистина всичко беше ваше дело: вие огорчавахте най-сладкия ми мед и прилежанието на най-добрите ми пчели. Поистине, вы всегда поступали так: вы отравляли мне мой лучший мед и старания моих лучших пчел. Memu miłosierdziu nasyłaliście zawsze najbezczelniejszych żebraków; wokół mej litości czyniliście zawsze natłok nieuleczalnie bezwstydnych. На моята благотворителност вие изпращахте винаги най-наглите божеци: около моето състрадание карахте да се трупат винаги неизлечимо безсрамните. К щедрости моей посылали вы всегда самых наглых нищих; вокруг моего сострадания заставляли вы всегда тесниться неисправимых бесстыдников. I tako okaleczyliście mą cnotę na jej własnej wierze. Тъй наранявахте вие моите добродетели във вярата им. Так ранили вы мои добродетели в их вере. A gdym swą największą świętość na ofiarę złożył, wasza „pobożność” dołożyła czym prędzej swych tłustych datków: tak, że w wyparach waszych tłuszczy zdusiła się ma żertwa najświętsza. А когато принасях в жертва най-святото, което притежавах, мигновено вашата „набожност“ прибавяше към него по-тлъстите си дарове: така че в изпаренията на вашата мазнина се задушаваше моето най-свято притежание. И если приносил я в жертву, что было у меня самого священного, тотчас присоединяло сюда и ваше «благочестие» свои жирные дары, так что в чаду вашего жира глохло, что было у меня самого священного. I zatańczyć chciałem niegdyś, jakom nigdy jeszcze nie tańcował: poprzez wszystkie nieba w tan pójść chciałem. Wówczas podmówiliście najdroższego mi śpiewaka. А когато веднъж пожелах да танцувам, както никога до този миг не бях танцувал: да танцувам над всички небеса, тогава вие подсторихте моя най-любим певец. И однажды хотел я плясать, как никогда еще не плясал: выше всех небес хотел я плясать. Тогда уговорили вы моего самого любимого певца. I oto wszczął pieśń ohydną, zahuczała mi ona w uszach jako głuchy róg! И ето че той запя някаква ужасно мрачна песен; ах, той ми тръбеше като злокобен рог в ушите! И теперь он запел заунывную, мрачную песню; ах, он трубил мне в уши, как печальный рог! Śpiewaku morderczy! złośliwości narzędzie! ty najniewinniejszy! Убиецо, оръдие на злобата, най-невинен от всички певци! Убийственный певец, орудие злобы, ты виновен менее всех! Otom stał już w pogotowiu do najlepszego tańca: zamordowałeś nutą swoją me zachwytliwe natchnienie! Вече стоях готов за най-вдъхновения танц: и ето че ти уби със звуците си моето вдъхновение! Уже стоял я готовым к лучшему танцу – тогда убил ты своими звуками мой восторг! W tańcu tylko wypowiadać potrafię najwyższych rzeczy przenośnie: — i oto ma najwyższa nadzieja utkwiła niewypowiedziana w członkach mych! Само когато танцувам, умея да разказвам притчата за върховните неща — а сега остана неизречена моята върховна притча в членовете ми! Только в пляске умею я говорить символами о самых высоких вещах – и теперь остался мой самый высокий символ неизреченным в моих телодвижениях! Niewypowiedziana i niewyzwolona pozostała ma najwyższa nadzieja! Неизречена и несподелена остана моята върховна надежда! Неизреченной и неразрешенной осталась во мне высшая надежда! A zmarły mi wszystkie oblicza i ukojenia młodości! Умряха всички видения и утехи на моята младост! И умерли все лики и утешения моей юности! Jakżem ja to zniósł? Как успях само да понеса всичко това? Как только перенес я это? Jakżem przebolał i zmógł takie dopuszczenia? Как надмогнах и надвих такива рани? Как избыл и превозмог я эти раны? Jakże powstała ma dusza z tych grobów? Как възкръсна душата ми от тези гробове? Как воскресла моя душа из этих могил? Jest we mnie coś nierannego, co się pogrześć nie da, a skały kruszyć zdolne: zwie się to mą wolą. Да, нещо ненаранимо, нещо непогребаемо има у мене, нещо взривяващо канари: то се зове моя воля. Да, есть во мне нечто неранимое, незахоронимое, взрывающее скалы: моей волею называется оно. Milcząc kroczy ona niezmienna poprzez lata. Мълчаливо крачи то и непроменливо през годините. Молчаливо и не изменяясь проходит оно через годы. W swoim pochodzie na moich nogach kroczyć ona pragnie, wola ma stara; hartownego jest ona ducha i nierannej siły. С моите нозе крачи по своя път моята стара воля: коравосърдечно е нейното чувство и ненаранимо. Своей поступью хочет идти моими стопами моя закадычная воля; ее чувство безжалостно и неуязвимо. Nieranny jestem jedynie na pięcie mojej. Ненараним съм аз само в петата си. Неуязвима во мне только моя пята. Wciąż żyjesz ty mi jeszcze, ma wolo, i zawsześ mi jednaka, — ty przenajcierpliwsza! Все още живееш ти и вярваш на себе си, велика търпеливке! Ты жива еще и верна себе, самая терпеливая! Zawszeć przebijałaś mi się poprzez wszystkie groby! Все още разоряваш всички гробове! Все еще прорываешься ты сквозь все могилы! W tobie żywie jeszcze wszystko dotychczas niewyzwolone z mej młodości; jako młodość i życie siedzisz, nadziei pełna, na żółtych grobów rumowiskach. В тебе живее все още несподеленото на моята младост; и като живот и младост седиш ти, изпълнена с надежди, тук върху жълтите развалини от гробове. В тебе живет еще все неразрешенное моей юности; и как жизнь и юность, сидишь ты здесь, надеясь, на желтых обломках могил. Jeszcześ ty mi jest wszystkich grobów burzycielką: chwała ci, ma wolo! Да, за мене ти си все още рушителка на всички гробове: хвала на тебе, моя вольо! Да, ты еще для меня разрушительница всех могил; здравствуй же, моя воля! A gdzie groby, tam tylko bywają zmartwychpowstania. Само дето има гробове, има и възкресения. И только там, где есть могилы, есть и воскресение.  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так пел Заратустра. O przezwyciężeniu samego siebie За себенадмогването О самопреодолении „Wolą prawdy” zwiecie wszak, wy najmądrzejsi, to, co was zapałem i gorliwością darzy? „Воля за истина“ ли зовете вие това, о, премъдреци, което ви тика и ви разгонва? «Волею к истине» называете вы, мудрейшие, то, что движет вами и возбуждает вас? Wola wyrozumienia wszelkiego bytu: tak oto mianuję wolę waszą! Воля за мислимост на всичко съществуващо: тъй назовавам аз вашата воля! Волею к мыслимости всего сущего – так называю я вашу волю! Wszelki byt chcecie uczynić możliwym do pomyślenia: gdyż wątpicie dobrym niedowierzaniem, zali on da się pomyśleć. Всичко съществуващо вие искате да направите мислимо, защото с основателно недоверие се съмнявате дали то изобщо е мислимо. Все сущее хотите вы сделать сперва мыслимым: ибо вы сомневаетесь с добрым недоверием, мыслимо ли оно. Lecz musi się on nakłonić i nagiąć! Ала то трябва да ви се подчини и огъне! Но оно должно подчиняться и покоряться вам! Tak chce wola wasza. Така го иска вашата воля. Так водит ваша воля. Wygładzić się on musi i stać się duchowi uległy, jako jego zwierciadło i obraz lustrzany. Гладко трябва да стане то и подвластно на духа, негово огледало и отражение. Гладким должно стать оно и подвластным духу, как его зеркало и отражение в нем. Tym jest wola wasza cała, jako wola mocy; i nawet wówczas, gdy o złym i dobrym mówicie oraz o nadawaniu wartości. Това е цялата ваша воля, о, премъдреци, като воля за власт, та дори и когато приказвате за добро и зло и за преценки на стойности. В этом вся ваша воля, вы, мудрейшие, как воля к власти, и даже когда вы говорите о добре и зле и об оценках ценностей. Stworzyć chcecie dopiero świat, przed którym byście uklęknąć mogli: tym jest wasza ostatnia nadzieja i upojenie ostatnie. Вие още искате да създадете света, пред който бихте могли да коленичите: такава е вашата последна надежда и опиянение. Создать хотите вы еще мир, перед которым вы могли бы преклонить колена, – такова ваша последняя надежда и опьянение. Nie uczeni, oczywiście, lud, — ci są, jako rzeka, po której łódź się niesie: w łodzi zaś siedzą uroczyste i zakapturzone wyobrażenia wartości. Немъдреците, разбира се, народът, те са като река, по чието течение плува лодка, а в лодката седят тържествено и забулени преценките на ценности. Но немудрые, народ, – они подобны реке, по которой плывет челнок, – и в челноке сидят торжественные и переряженные оценки ценностей. Waszą wolę i wasze wartości rzucacie na rzekę stawania się; starą wolę mocy znamionuje mi to, w co lud, jako w zło i dobro, wierzy. Вашата воля и вашите ценности вие поставихте върху реката на битието: стара воля към власт издава това, което народът смята за добро и зло. Вашу волю и ваши ценности спустили вы на реку становления; старая воля к власти брезжит мне в том, во что верит народ как в добро и зло. Wyście to byli, wy najmądrzejsi, którzy tych gości w łodzi umieścili, nadawszy im świetność oraz dumne imiona, — wy oraz wola wasza władna! Вие бяхте това, о, вие, премъдреци, които поставихте такива гости в лодката и им дадохте блясък и горди имена — вие и вашата властна воля! То были вы, мудрейшие, кто посадил таких гостей в этот челнок и дал им блеск и гордые имена, – вы и ваша господствующая воля! Rzeka dalej łódź waszą unosi: unosić ją musi. По-надалеко носи сега реката вашата лодка: тя трябва да я носи. Дальше несет теперь река ваш челнок: она должна его нести. Nic to, że się rozbita fala pieni i gniewnie statkowi przeciwi! Малко значение има, че разбитата вълна се пени и ядно се противи на кила! Что за беда, если пенится разбитая волна и гневно противится килю! Nie rzeka jest waszym niebezpieczeństwem i końcem waszego zła i dobra, wy najmędrsi: lecz własna wola wasza, wola mocy — niewyczerpana, twórcza wola życia. Не реката представя опасност и край на вашето добро и зло, о, вие, премъдреци, а самата воля, волята за власт — неизчерпаемата творческа съзидаваща воля на живота. Не река является вашей опасностью и концом вашего добра и зла, вы, мудрейшие, – но сама эта воля, воля к власти неистощимая, творящая воля к жизни. Lecz, abyście pojęli me słowo o dobru i złu: chcę wam ku temu me słowo o życiu rzec oraz o przyrodzeniu wszystkiego, co żyje. Ала за да проумеете моите слова за добро и зло, аз ще ви кажа и своята дума за живота и естеството на всичко живо. Но чтобы поняли вы мое слово о добре и зле, я скажу вам еще свое слово о жизни и свойстве всего живого. W ślady żyjącego szedłem, chadzałem wielkimi i małymi drogi, abym jego przyrodzenie poznał. Аз проследих всичко живо, проследих неговите най-малки и най-големи пътища, за да опозная неговото естество. Все живое проследил я, я прошел великими и малыми путями, чтобы познать его свойство. Stokrotnymi zwierciadły łowiłem jego spojrzenie, wonczas gdy usta miał zamknięte: aby mi oko jego mówiło. Със стостранното огледало улавях неговия поглед, когато устата му беше затворена, за да ми проговори окото му. Стогранным зеркалом ловил я взор жизни, когда уста ее молчали, – дабы ее взор говорил мне. I mawiałoć do mnie oko jego. И неговото око ми заговори. И ее взор говорил мне. Lecz, gdzie żywe znalazłem istoty, tam też słyszałem i mowę o posłuszeństwie. Ала където и да намерех нещо живо, там дочувах и реч за покорство. Но где бы ни находил я живое, везде слышал я и речь о послушании. Wszystko, co żyje, jest posłuszne. Всичко живо е покоряващо се. Все живое есть нечто повинующееся. A to jest rzeczą wtórą: Rozkazują temu, kto samemu sobie ulegać nie zdoła. А това е второто: заповядва се на тогова, който не може да се покорява на самия себе си. И вот второе: тому повелевают, кто не может повиноваться самому себе. Takie jest przyrodzenie wszystkiego, co żywie. Такова е естеството на всичко живо. Таково свойство всего живого. Zaś to jest rzecz trzecia, którą zasłyszałem: iż rozkazywanie cięższe jest, niźli uleganie. Третото пък, което чух, е: да заповядваш е по-трудно, отколкото да се покоряваш. Но вот третье, что я слышал: повелевать труднее, чем повиноваться. I nie przeto tylko, iż rozkazujący bierze na się brzemię wszystkich posłusznych, i że go to brzemię łatwo zmiażdżyć może: Próbą i ważeniem się zuchwałym wydawałoć mi się zawsze rozkazywanie; ilekroć kto żywy rozkazywał, zawszeć swe istnienie ważył on zuchwale. И то не само за това, че заповедникът носи бремето на всички покоряващи се и че това бреме лесно го смазва. Опит и риск ми се струваше всяко заповядване: и винаги, когато заповядва, живото излага на опасност само себе си. И не потому только, что повелевающий несет бремя всех повинующихся и что легко может это бремя раздавить его: Попыткой и дерзновением казалось мне всякое повелевание, и, повелевая, живущий всегда рискует самим собою. I wówczas nawet, gdy samemu sobie rozkazywał: i wtedy jeszcze odpokutować musiał swe rozkazywanie. Да, дори и когато заповядва на самото себе си, то трябва да изкупи своето заповядване. И даже когда он повелевает самому себе – он должен еще искупить свое повеление. Własnego prawa stać się musi sędzią, mścicielem i ofiarą. На своя собствен закон то трябва да стане съдник и отмъстител и жертва. Своего собственного закона должен он стать судьей, и мстителем, и жертвой. Jakże się to dzieje! — pytałem się nieraz. „Та как става това“, се запитвах аз. Но как же происходит это? – так спрашивал я себя. Któż to zdoła nakłonić wszystko, co żyje, aby ulegało, rozkazywało i, rozkazując nawet, posłuszeństwo świadczyło? „Що увещава живото да се покорява и да заповядва и като заповядва, да се и покорява?“ Что побуждает все живое повиноваться и повелевать и, повелевая, быть еще повинующимся? Baczcież mi na to słowo moje, wy najmędrsi! Чуйте моите слова, о, вие, премъдреци! Слушайте же мое слово, вы, мудрейшие. Zgłębcież poważnie, zalim ja życiu w serce nie wpełznął, w najskrytsze tego serca kryjówki! Проверете строго дали съм проникнал в сърцето на самия живот и до корените на неговото сърце! Удостоверьтесь серьезно, проник ли я в сердце жизни и до самых корней ее сердца! Gdziem żywe istoty znalazł, tamem też znajdował wolę mocy; i nawet w woli służebnych znajdowałem wolę panowania. Дето намирах нещо живо, там намирах и воля за власт; дори и във волята на слугата откривах волята да бъде господар. Везде, где находил я живое, находил я и волю к власти; и даже в воле служащего находил я волю быть господином. Aby silniejszemu słabsze służyło, ku temu podmawia własna wola słabszego, która jeszcze wątlejszego panem w zamian być pragnie: bez tej jedynie rozkoszy obejść się ono nie może. Да слугува по-слабото на по-силното — това му внушава неговата воля, която иска да бъде господар над още по-слабото: от това удоволствие то не може да се откаже. Чтобы сильнейшему служил более слабый – к этому побуждает его воля его, которая хочет быть господином над еще более слабым: лишь без этой радости не может он обойтись. I jako się małe większemu oddaje, w zamian za rozkosz przewagi nad najmniejszym: tak też oddaje się i największe, poświęcając k'woli mocy — życie własne. И както по-малкото отдава себе си на по-голямото, за да има радост и власт над най-малкото, така и най-голямото се себеотдава и от желание за власт излага дори и живота си на опасност. И как меньший отдает себя большему, чтобы тот радовался и власть имел над меньшим, – так приносит себя в жертву и больший и из-за власти ставит на доску – жизнь свою. I tym jest poświęcanie się największego, iż ono jest zuchwałym pokuszeniem i niebezpieczeństwem, grą w kości o cenę śmierci. Това е себеотдаването на най-голямото, то е риск и опасност и игра на зарове за живот и смърт. В том и жертва великого, чтобы было в нем дерзновение, и опасность, и игра в кости насмерть. I gdzie jest ofiarność, usłużność i wejrzenia miłosne: i tam też wola panowania. А където има жертвоприношение и служби и любовни погледи, там има и воля да бъдеш господар. А где есть жертва, и служение, и взоры любви, там есть и воля быть господином. Na krętych ścieżkach wkrada się tu słabszy w warownię i serce potężniejszego i wykrada — przemoc. По потайни пътища се промъква крадешком по-слабият в крепостта — чак до сърцето на по-силния — и открадва властта. Крадучись, вкрадывается слабейший в крепость и в самое сердце сильнейшего – и крадет власть у него. I z tej tajemnicy zwierzyło mi się życie samo: „Patrz, jam jest tym, co się zawsze samo pokonywać musi. А тази тайна самият живот ми довери: — Виж — каза той, — аз съм това, което трябва винаги и само себе си да превъзмогва. И вот какую тайну поведала мне сама жизнь. «Смотри, – говорила она, – я всегда должна преодолевать самое себя. Aliści zwiecie wy to wolą tworzenia, popędem ku celowi, ku czemuś wyższemu, odległemu, wielorakiemu: wszakże wszystko to jednym jest tylko i jedną tajemnicą. Разбира се, вие назовавате това воля към сътворение или порив към целта, към по-възвишеното, по-далечното, по-многократното: ала то е все едно и една-единствена тайна. Конечно, вы называете это волей к творению или стремлением к цели, к высшему, дальнему, более сложному – но все это образует единую тайну: Raczej zaniknę, niźli się tego jednego wyrzeknę; i zaprawdę, gdzie bywa zanik i liści opadanie, spojrzyj! tam oto życie w ofierze się daje — w zamian za moc! Предпочитам аз да загина, отколкото да се отрека от това едно: и наистина, дето има залез и листопад, виж, там животът се жертвува — за власт. Лучше погибну я, чем отрекусь от этого; и поистине, где есть закат и опадение листьев, там жизнь жертвует собою – из-за власти! Iż walką być muszę i stawaniem się i celem, i wielu celów sprzecznością: — och, kto wolę moją odgadnie, odgadnie zarazem, jak krętymi drogi chadzać ja muszę! Че аз трябва да бъда борба и зараждане, и цел, и противоречие на цели: ах, който разгадае моята воля, той ще разгадае и по какви криви пътища тя трябва да върви! Мне надо быть борьбою, и становлением, и целью, и противоречием целей; ах, кто угадывает мою волю, угадывает также, какими кривыми путями она должна идти! Cokolwiek stwarzam i jakkolwiek to umiłuję, — wnet przeciwnikiem stawać się muszę tworowi memu i miłości mej: tak chce ma wola. Каквото и да сътворя и колкото и да го обичам — скоро аз трябва да се превърна в негов противник и на своята любов — тъй го иска моята воля. Что бы ни создавала я и как бы ни любила я созданное – скоро должна я стать противницей ему и моей любви: так хочет моя воля. I nawet ty, poznający, jesteś tylko ścieżką i miedzą mojej woli: zaprawdę, ma wola potęgi chadza na nogach twej woli prawdy! Също и ти, познавачо, си само пътека и следа на моята воля; наистина, моята воля за власт върви също по стъпките на твоята воля за истина! И даже ты, познающий, ты только тропа и след моей воли: поистине, моя воля к власти ходит по следам твоей воли к истине! Aliści prawdy nie utrafił, kto za nią strzelił słowami »wola istnienia« takiej woli — nie masz! Не е улучил истината, разбира се, този, който е изстрелял подир нея думата „воля за съществуване“: такава воля няма! Конечно, не попал в истину тот, кто запустил в нее словом о «воле к существованию»; такой воли – не существует! Jakowoż: czego nie ma, to chcieć nie może; zaś co w istnieniu już jest, jakżeby to mogło do tego istnienia chęcią się jeszcze wyrywać! Защото което не съществува, то не може да иска — а това, което съществува в живота, как би могло да иска живот? Ибо то, чего нет, не может хотеть; а что существует, как могло бы оно еще хотеть существования! Tam tylko gdzie życie, tam jest i wola: wszakże nie wola życia, lecz — tak oto uczę ciebie — wola mocy! Само дето има живот, там има и воля: само че не воля за живот, а — тъй те уча аз — воля за власт? Только там, где есть жизнь, есть и воля; но это не воля к жизни, но – так учу я тебя – воля к власти! Niejedno ceni sobie żyjący wyżej ponad własne życie; lecz nawet i z tejże oceny przemawia — wola mocy!” За живеещия много неща имат по-висока цена от самия живот; но дори и от самата оценка говори волята за власт. Многое ценится живущим выше, чем сама жизнь; но и в самой оценке говорит – воля к власти!» Tak oto pouczało mnie niegdyś życie: a z tego pouczania wyłuszczę ja wam, najmędrsi, jeszcze i zagadkę serc waszych. Така ме учеше нявга животът и благодарение на това познание, о, премъдреци, разгадавам аз загадката на вашето сърце. Так учила меня некогда жизнь, и отсюда разрешаю я, вы, мудрейшие, также и загадку вашего сердца. Zaprawdę, powiadam ja wam: zło i dobro, które by nieprzemijające być miały — tego nie masz! Истина, истина ви казвам: добро и зло, което да бъде непреходно — такова нещо няма! Поистине, я говорю вам: добра и зла, которые были бы непреходящими, – не существует! Ze zła i dobra wyrastać muszą ich pokonania. От само себе си то трябва все отново да се превъзмогва. Из себя должны они все снова и снова преодолевать самих себя. Waszymi wartości i słowy o złym i dobrym czynicie przemoc, wy twórcy wartości: i tym jest wasza ukryta miłość i dusz waszych blaski, drżenia i rozlewność. С вашите ценности и думи за добро и зло вие упражнявате насилие, о, оценители на ценности: и това е вашата скрита любов и блясъкът, трепетът и бурите на душата ви. При помощи ваших ценностей и слов о добре и зле совершаете вы насилие, вы, ценители ценностей; и в этом ваша скрытая любовь, и блеск, и трепет, и порыв вашей души. Lecz silniejsza jeszcze przemoc wyrasta z wartości waszych i nowe przezwyciężenie: na niej kruszy się jaje i skorupa. Ала по-мощно насилие израства от вашите ценности — и ново превъзмогване: в него се разбива яйце и яйчена черупка. Но еще большее насилие и новое преодоление растет из ваших ценностей: об них разбивается яйцо и скорлупа его. A kto twórcą być musi w złym i dobrym: zaprawdę, burzycielem być on wprzódy musi i winien kruszyć wartości. И който трябва да бъде творец в добро и зло, наистина той трябва да бъде по-напред рушител и да разбива ценности. И кто должен быть творцом в добре и зле, поистине, тот должен быть сперва разрушителем, разбивающим ценности. I tak oto nieodłączne jest najwyższe zło od najwyższej dobroci: ta jednak jest twórcza. Така върховното зло принадлежи към върховната добрина: а тя е творческо начало. Так принадлежит высшее зло к высшему благу; а это благо есть творческое.  Mówmy wszakże o tym, wy najmędrsi, aczkolwiek i to jest zgubne. Нека говорим, о, вие, премъдреци, само за нея, макар и да е лоша. Будем же говорить только о нем, вы, мудрейшие, хотя и это дурно. Milczenie jest gorsze; wszystkie przemilczane prawdy stają się jadowite. Мълчанието е по-лошо: всички премълчани истини се превръщат в отрова. Но молчание еще хуже; все замолчанные истины становятся ядовитыми. I niechże się wszystko pokruszy, co w prawdach naszych — pokruszyć się może! Пък и нека се разбие всичко, що може да се разбие о нашите истини! И пусть разобьется все, что может разбиться об наши истины! Niejeden dom zbudować nam jeszcze należy! Не един дом ни предстои още да изградим! Сколько домов предстоит еще воздвигнуть!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O ludziach wzniosłych За възвишените О возвышенных Ciche jest dno mego morza: któż by odgadł, że kryją się na nim kapryśne potwory! Спокойно е дъното на моето море: кой би отгатнал, че то крие шеговити чудовища? Спокойна глубина моего моря; кто бы угадал, что она скрывает шутливых чудовищ! Nieporuszona jest ma głębia: jednakże lśni się ona od pływających zagadek i uśmiechów. Безбурна е моята дълбочина: ала тя блести от плуващи гатанки и смехове. Непоколебима моя глубина; но она блестит от плавающих загадок и хохотов. Wzniosłego widziałem dziś, uroczystego, — pokutnika ducha: o, jakże śmiała się ma dusza z jego brzydoty! Днес видях един възвишен, един тържествен, един покаяник на духа: о, колко се смя душата ми над неговата грозота! Одного возвышенного видел я сегодня, торжественного, кающегося духом; о, как смеялась моя душа над его безобразием! O piersi wzdętej jako ów, co oddech w sobie zaparł: tak oto stał tutaj wzniosły i milczący: Obwieszony szpetnymi prawdy, tym łupem łowów swoich, w potargane szaty zasobny; wiele też i cierni na nim widziałem, — wszakże róży jeszcze nie dostrzegłem. С издути гърди, подобно на ония, които са поели дълбоко дъх, така стоеше той там, възвишеният, и мълчеше. Обкичен с отвратителни истини, негова ловна плячка, и богат с дрипи, а по него висяха също и много бодли — ала аз не видях нито една роза. С выпяченной грудью, похожий на тех, кто вбирает в себя дыхание, – так стоял он, возвышенный и молчаливый. Увешанный безобразными истинами, своей охотничьей добычей, и богатый разодранными одеждами; также много шипов висело на нем – но я не видел еще ни одной розы. Nie nauczył się on jeszcze śmiechu i piękna jeszcze nie pojął. Още не се е научил той на смях и на красота. Еще не научился он смеху и красоте. Ponury powrócił ten łowca z lasu poznania. Мрачен се връща този ловец от гората на познанието. Мрачным возвратился этот охотник из леса познания. Powrócił on z walki z dzikimi zwierzęty, lecz z jego powagi wyziera jeszcze dzikie zwierzę, — nieprzezwyciężone! От борба с диви зверове той се завръщаше у дома си: ала от строгото му изражение гледа все още див звяр — все още непреодолян! С битвы, где бился с дикими зверями, вернулся домой он; и сквозь серьезность его проглядывает еще дикий зверь – непобежденный! Oto stoi on tu jako tygrys, gotów do skoku; nie znoszę ja jednak tych napiętych dusz, nie do gustu są mi ci wszyscy powściągliwi! Като тигър стои той все още там, който се готви да скочи: ала аз не обичам тези напрегнати души, отвращава се моят вкус от всички тези оттеглили се в себе си люде. Как тигр, все еще стоит он, готовый прыгнуть; но я не люблю этих напряженных душ: не по вкусу мне все эти ощерившиеся. Powiadacie mi, przyjaciele, że o gusty i smaki spierać się nie podobna? А вие, приятели мои, не ми говорете, че не бива да се спори за вкус и вкусност. И вы говорите мне, друзья, что о вкусах и привкусах не спорят? Ależ wszelkie życie jest waśnią o gusty i smaki! Та нали целият живот е спор за вкус и вкусност? Но ведь вся жизнь есть спор о вкусах и привкусах! Smak: to jest waga zarazem i ciężarki i ważący; a biada żyjącemu, który by żyć zechciał bez waśni o wagę, ciężarki i ważących! Вкус: това е едновременно тегло и везни и теглител и горко на всяка жива твар, която би искала да живее без спор за тегло и везни и теглител! Вкус: это одновременно и вес, и весы, и весовщик; и горе всему живущему, если бы захотело оно жить без спора о весе, о весах и весовщике! Bodaj żeby się on znużył swą wzniosłością, ów wzniosły: wówczas dopiero jego piękno świtać pocznie, — wtedy ja go skosztuję i zasmakuję w nim. Едва когато този възвишен се умори от своята възвишеност, ще започне неговата красота — и едва тогава аз бих го вкусил и бих го намерил вкусен. Если бы этот возвышенный утомился своею возвышенностью, – только тогда началась бы его красота; и только тогда вкусил бы я его и нашел бы вкусным. I wówczas dopiero, kiedy się od siebie odwróci, przeskoczy on swój cień własny — i zaprawdę! we własne skoczy on słońce. И едва когато се отвърне от самия себе си, той ще прескочи своята собствена сянка — и наистина ще падне право в своето слънце. И только когда он отвратится сам от себя, перепрыгнет он через свою собственную тень – и поистине прямо в свое солнце. Zbyt długo w cieniu siedział, wyblakły lica pokutnikowi ducha; nieomal że się nie zagłodził na oczekiwaniach swoich. Предълго е седял той на сянка, побледнели са бузите на покаяника на духа: едва не умря той от глад в очакванията си. Слишком долго сидел он в тени, щеки побледнели у кающегося духом; почти умер он с голоду в своих ожиданиях. Wzgarda kryje się jeszcze w jego oku, a wstręt okala usta jego. Spoczywa wprawdzie teraz, lecz jego spokój nie ułożył się jeszcze w słońcu. Още се таи презрение в окото му и погнуса се крие на устата му; макар да си почива сега, неговата почивка все още не се е изтегнала на слънцето. Презрение еще в его взоре, и отвращение таится на его устах. Хотя отдыхает он теперь, но его отдых еще не на солнце. Jako byk czynić powinien; a szczęście jego ziemią pachnieć powinno, nie zaś wzgardą ziemi. Би трябвало да постъпи като вола: и неговото щастие би трябвало да дъха на земя, а не на презрение към земята. Он должен был бы работать, как вол; и его счастье должно бы разить землею, а не презрением к земле. Jako białego byka widzieć bym go pragnął, gdy parskając i rycząc lemiesz wiedzie: a ryk jego powinien wszystko, co ziemskie, sławić! Бих искал да го видя като бял вол, как с пръхтене и мучене тегли палешника: и неговият рев би трябвало да слави всичко земно! Белым волом хотел бы я его видеть, идущим, фыркая и мыча, впереди плуга, – и его мычание должно бы хвалить все земное! Ciemne jest jeszcze jego oblicze, cień dłoni błąka się po nim. Още тъмен е неговият лик; сянка от ръка играе по него. Темно еще его лицо; тень руки пробегает по нему. Ocienionym jest jeszcze zmysł oka jego. Засенчен е още смисълът на погледа му. Затемнен еще взор его глаз. Czyn jego jest jeszcze cieniem na nim samym: dłoń przyciemnia działacza. Самото негово дело е още сянка върху него. Ръката затъмнява дееца. Самое дело его есть еще тень на нем: рука затемняет того, кто трудится, не покладая рук. Jeszcze czynu swego on nie przezwyciężył. Все още не е превъзмогнал той своето дело. Еще не преодолел он своего дела. Lubię ja wprawdzie jego kark byka: chcę jednak i oczy anioła w nim ujrzeć. Много обичам аз в него врата на вол: ала сега искам да видя още и окото на ангел. Как люблю я в нем выю вола; но теперь хочу я еще видеть взор ангела. I swej woli bohaterstwa oduczyć się jeszcze musi: wzniesionym być mi powinien, a nie wzniosłym: — bezwolnego winien eter unosić! Също и своята хероична воля той трябва да забрави: издигнат човек трябва да бъде той за мене, не само възвишен. Самият ефир би трябвало да го издигне, него, безволника! И от воли своей героя должен он отучиться: вознесенным должен он быть для меня, а не только возвышенным, – сам эфир должен вознести его, лишенного воли! Poskramiał potwory, rozwiązywał zagadki: lecz wyzwolić winien on jeszcze nawet i swoje potwory oraz zagadki, niebiańskimi dziećmi uczynić je winien. Той надви чудовища, той разгада загадки, но той би трябвало освен това да освободи своите чудовища и загадки, в небесни деца би трябвало да ги преобрази. Он победил чудовище, он разгадал загадки; но он должен еще победить своих чудовищ и разгадать свои загадки, в небесных детей должен он еще превратить их. Jeszcze się jego poznanie śmiać nie nauczyło i niezawistnym być; jeszcze się jego rwąca namiętność nie ukoiła w pięknie. Неговото познание все още не се е научило да се смее и да бъде без завист; все още не е затихнала неговата бурна страст в красота. Еще не научилось его познание улыбаться и жить без зависти; еще не стих поток его страстей в красоте. Zaprawdę, nie w sytości winno zamilknąć i zatonąć jego pożądanie, lecz w pięknie! Наистина не в ситост трябва да занемее неговото възжелание и да потъне, а в красота! Поистине, не в сытости должно смолкнуть и утонуть его желание, а в красоте! Wdzięk jest właściwy wspaniałomyślności wielkodusznego. Прелестта спада към великодушието на човек с величави помисли. Осанистость свойственна щедрости благородно мыслящего. Ramię założywszy ponad głowę tak oto spoczywać powinien bohater, tako winien przemagać i spoczynek nawet. Положил глава на ръката си, така би трябвало героят да почива, така би трябвало да надмогва той и своята отмора. Закинув руку за голову – так должен был бы отдыхать герой, так должен был бы преодолевать он даже свой отдых. Lecz właśnie dla bohatera piękno jest rzeczą najtrudniejszą. Ала тъкмо за героя красивото е най-трудно от всички неща. Но именно для героя красота есть самая трудная вещь. Niedościgłe jest piękno dla wszelkiej gwałtownej woli. Недостижимо е красивото за всяка неукротима воля. Недостижима красота для всякой сильной воли. Nieco mniej, nieco więcej: to właśnie stanowi to wiele, jest niemal wszystkim. Малко повече, малко по-малко — тъкмо това значи тук много, тук то значи най-многото от всичко. Немного больше, немного меньше: именно это значит здесь много; это значит здесь всего больше. O zwiotczałych mięśniach stać i o wyprzęgniętej woli: to jest dla was wszystkich rzecz najcięższa, wy wzniośli! Да стоите с отпуснати мускули и с разпрегната воля: това е най-трудно за вас всички, о, възвишени! Стоять с расслабленными мускулами и распряженной волей – это и есть самое трудное для всех вас, вы, возвышенные! Gdy się moc łaskawą staje i znijść raczy ku widoczności: pięknym mianuję znijście takie. Когато властта стане благосклонна и благоволи да слезе във видимостта: красота наричам аз такова слизане. Когда власть становится милостивой и нисходит в видимое – красотой называю я такое нисхождение. Od nikogo tak piękna nie pragnę, jak od ciebie, ty potężny: dobroć twa winna być twym ostatnim pokonaniem samego siebie. И от никого не искам аз красота, а тъкмо от тебе, о, мощен човече! Твоята добрина нека бъде твоето последно себенадмогване! И ни от кого не требую я так красоты, как от тебя, могущественный; твоя доброта да будет твоим последним самопреодолением. Sądzę, iż jesteś zdolny do wszelkiego złego: przeto właśnie chcę dobra od ciebie! Смятам те способен на всяка злина: затова изисквам от тебе добрина. На всякое зло считаю я тебя способным; поэтому я и требую от тебя добра. Śmiałem się nieraz z tej słabizny, co się za dobrą uważa, ponieważ ma wątłe łapy. Наистина аз съм се смял често над слабаци, които вярваха, че са добри, защото имат хилави лапи. Поистине, я смеялся часто над слабыми, которые мнят себя добрыми, потому что у них расслабленные лапы. Cnotę kolumny naśladować winieneś: w miarę jak wzwyż sięga, staje się ona piękniejsza i coraz to bardziej smukła, a wnętrznie coraz to twardsza i wytrzymalsza. Трябва да се стремиш към стълба добродетел! Все по-красив и по-нежен става той, ала отвътре все по-твърд и по-издръжлив, колкото повече се издига нагоре. К столпу добродетели должен ты стремиться: чем выше он подымается, тем становится он красивее и нежнее, а внутри тверже и выносливее. Pięknym stać mi się jeszcze winieneś, ty wzniosły, a pięknu własnemu zwierciadło w pogotowiu trzymać. Да, о, възвишени! Някога ти ще трябва да станеш и красив и да поднесеш огледалото пред твоята собствена красота. Да, возвышенный, когда-нибудь должен ты быть прекрасным и держать зеркало перед своей собственной красотою. Wówczas dusza twoja boskimi zapłonie pożądaniami; a uwielbienie będzie nawet i w twej próżności! Тогава твоята душа ще потръпне от божествени копнежи; и обожаване ще има и в твоята суетност! Тогда твоя душа будет содрогаться от божественных вожделений – и поклонение будет в твоем тщеславии! Gdyż to jest tajemnicą duszy: wprzódy bohater opuścić ją musi, zanim nawiedzi ją w marzeniu — nadbohater. Именно това е тайната на душата: едва когато героят я е напуснал, към нея се приближава насън свръхгероят. Это и есть тайна души: только когда герой покинул ее, приближается к ней, в сновидении, – сверхгерой.  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Z krainy oświaty За страната на образованието О стране культуры Za daleko wybiegłem w przyszłość: dreszcz zgrozy mnie przejął. Предалече се понесох с крилете си в бъдещето: ужас ме връхлети. Слишком далеко залетел я в будущее; ужас напал на меня. Bo kiedym się obejrzał, oto czas tylko był jedynym moim współcześnikiem! И когато се огледах, видях, че единствено времето бе мой съвременник. И, оглянувшись кругом, я увидел, что время было моим единственным современником. Pierzchnąłem czym prędzej wstecz, w czasy ojczyste i z coraz to większym pośpiechem: takem do was trafił, współcześni moi, w krainę oświaty. Тогава полетях назад, към дома и все по-бързо и по-бързо: така стигнах до вас, о, сегашни люде, и в страната на образованието. Тогда бежал я назад домой – и спешил все быстрее; так пришел я к вам, вы, современники, и в страну культуры. Po raz pierwszy przyniosłem ze sobą oczy gwoli wam i szczere pożądanie: zaprawdę, z tęsknotą w sercu przybyłem między was. За пръв път взорът ми се обърна към вас, и с добро желание: наистина с копнеж в сърцето си дойдох аз. Впервые посмотрел я на вас как следует и с добрыми желаниями; поистине, с тоскою в сердце пришел я. Lecz cóż się ze mną stało? Ала какво стана? Но что случилось со мной? Choć trwogę czuję, śmiać się muszę! Колкото и да ми беше страшно, аз трябваше да се изсмея! Как ни было мне страшно, – я должен был рассмеяться! Przenigdy oczy moje nie widziały takiej pstrokacizny! Нивга окото ми не беше съзирало нещо толкова пъстро нашарено! Никогда не видел мой глаз ничего более пестро-испещренного! Śmiałem się, wciąż się śmiałem, choć nogi mi jeszcze drżały, choć serce się zżymało. „Ależ to jest ojczyzna garnków z farbami”, — rzekłem do siebie. Аз се смеех и смеех, а кракът ми все още трепереше, па и сърцето ми. „Тук е, да, родината на всички гърнета с багри!“ — рекох си аз. Я все смеялся и смеялся, тогда как ноги мои и сердце дрожали: «ба, да тут родина всех красильных горшков!» – сказал я. Pięćdziesięcioma kleksami pomazani na twarzy i członkach: takich ujrzałem was ze szczerym zdumieniem, współcześni moi! С петдесет петна нашарени по лицата и крайниците, тъй седяхте вие там за моя неизмерима почуда, о, сегашни люде! С лицами, обмазанными пятьюдесятью кляксами, – так сидели вы, к моему удивлению, вы, современники! I pięćdziesiąt luster wokół was, co te pstre plamy powtarzają bez końca i schlebiają wam nimi! И с петдесет огледала около вас, които ласкаеха и отразяваха вашата багрена игра! И с пятьюдесятью зеркалами вокруг себя, которые льстили и подражали игре ваших красок! Dalibóg, lepszych byście masek nie mogli znaleźć, moi współcześni, nad własne wasze twarze. Наистина не бихте могли да носите по-сполучлива маска, о, сегашни люде, от вашия собствен лик! Поистине, вы не могли бы носить лучшей маски, вы, современники, чем ваши собственные лица! I któż by mógł was — poznać! Кой би могъл да ви познае? Кто бы мог вас – узнать! Zapisani od góry do dołu znakami przeszłości, zaś te znaki zasmarowane nowymi znakami: takeście się znakomicie ukryli przed wszystkimi, co znaki tłumaczyć umieją! Цели изписани със знаците на миналото, а върху тези знаци четката бе теглила нови знаци: така добре бяхте се укрили вие от всички тълмачи на знаци! Исписанные знаками прошлого, а поверх этих знаков замалеванные новыми знаками, – так сокрылись вы от всех толкователей! I choćby się było badaczem nerek: któż by uwierzył, że wy nerki posiadacie! И дори да имаше бъбрекоизследвач, кой ли би повярвал, че вие имате бъбреци? И если даже быть испытующим утробы, кто поверил бы, что есть у вас утробы! Z farb was upieczono i ze sklejonych świstków. От багри изглеждате вие изпечени и от налепени картинки. Из красок кажетесь вы выпеченными и из склеенных клочков. Wszystkie czasy i ludy wyzierają pstro spoza waszych zasłon; wszystkie obyczaje i wiary wołają natrętnie z gestów waszych. Всички времена и народи гледат с пъстри бои от вашите воали: всички нрави и вери говорят с пъстри бои от вашите жестове. Все века и народы пестро выглядывают из-под ваших покровов; все обычаи и все верования пестроязычно глаголят в ваших жестах. A gdyby kto z was wyzbył się swych zasłon, zawojów, barw swych i gestów swoich, — pozostałoby właśnie dość, aby straszyć ptaki tą pozostałością. Ако някой свали от вас воалите и наметалата и багрите и жестовете, ще му остане тъкмо толкова, колкото му е нужно, за да плаши с него птиците. Если бы кто освободил вас от ваших покрывал, мантий, красок и жестов, – все-таки осталось бы у него достаточно, чтобы пугать этим птиц. Zaprawdę, sam jestem tym wystraszonym ptakiem, co niegdyś nago was ujrzał i bez farby; i uciekałem w popłochu, gdy ten kościotrup miłośnie mnie przyzywał. Наистина аз самият съм изплашената птица, видяла ви веднъж голи и без багри; и аз отлетях, когато скелетът с любов ме позова. Поистине, я сам испуганная птица, однажды увидевшая вас нагими и без красок; и я улетел, когда скелет стал подавать мне знаки любви. Wolałbym raczej być wyrobnikiem w jakimś dawnym piekle u cieniów. — Pełniejsi, jędrniejsi od was byli z pewnością nawet ci podziemnicy! По-скоро бих станал надничар в преизподнята и при сенките на миналото — по-угоени и по-дебели са от вас само още преизподниците! Ибо скорее хотел бы я быть поденщиком в подземном мире и служить теням минувшего! – Тучнее и полнее вас обитатели подземного мира! To, tak, to jest goryczą trzewi moich, że — nagich czy odzianych — znieść was nie mogę, współcześni moi! Това, да, това е горчилката на моята утроба, че аз не мога да ви понасям нито голи, нито облечени, о, сегашни люде! В том и горечь моей утробы, что ни нагими, ни одетыми не выношу я вас, вы, современники! Cała tajemnicza groza przyszłości, i to wszystko, co kiedykolwiek trwożyło ptaki zabłąkane w polotach, jest stokroć pewniejsze, przytulne niemal, w porównaniu z tą waszą „rzeczywistością”! Всичко тайнствено в бъдещето и всичко, което някога е вселявало ужас на отлетелите птици, е наистина по-родно и по-задушевно от вашата „действителност“. Все, что есть удушливого в будущем и что некогда пугало улетевших птиц, поистине более задушевно и внушает больше доверия, чем ваша «действительность». Bo oto gdy mówicie: „Jesteśmy rzeczywiści, na wskroś prawdziwi, bez wiary i bez przesądów”: wydymacie chełpliwie piersi — ach, piersi nawet nie mając! Защото тъй казвате вие: „Действителни сме ние изцяло — и при това без вяра и суеверие“ — така пъчите вие гърди — ах, дори и без гърди! Ибо так говорите вы: «Мы всецело действительность, и притом без веры и суеверия»; так выпячиваете вы грудь – ах, даже и не имея груди! Jakże byście wy mogli wierzyć, wy pstrokacizną wszelaką zbryzgani! — wy, co jesteście malowanymi obrazami wszystkiego, w co kiedykolwiek wierzono! Да, та как бихте могли вие да вярвате, о, пъстрошарени люде — вие, които сте картина на всичко, вярвано някога? Но как могли бы вы верить, вы, размалеванные! – вы, образа всего, во что некогда верили! Jesteście żywym zaprzeczeniem samej wiary i torturowym kołem dla wszelkich myśli. Niewiarogodni! tako zwę was, wy rzeczywiści! Подвижни опровержения сте вие на самата вяра и отломъци от всички мисли; люде, на които не може да се вярва, така ви назовавам аз вас, о, действителни люде! Вы – ходячее опровержение самой веры и раскромсание всяких мыслей. Неправдоподобные – так называю я вас, вы, сыны действительности! Wszystkie czasy swarzą się kłótliwie w waszych duchach; a wszystkich czasów sny i gawędy były stokroć prawdziwsze od waszych rzeczywistości! Във вашите духове спорят всички времена и съновидения и брътвежите на всички времена бяха все пак по-действителни, отколкото е вашата будност! Все времена пустословят друг против друга в ваших умах; но сны и пустословие всех времен были все-таки ближе к действительности, чем ваше бодрствование! Bezpłodni jesteście: dlatego wiary wam brak. Безплодни сте вие: затова ви липсва вяра. Бесплодны вы; потому и недостает вам веры. Kto tworzyć musiał, ten miewał zawsze swe sny prawdziwe i znaki gwiezdne na swoim niebie: on wierzył w wiarę! А който е трябвало да сътворява, винаги е имал свои съносбъдновения и звездни поличби. И е вярвал във вярата! Но кто должен был созидать, у того были всегда свои вещие сны и звезды знамения – и верил он в веру!  Jesteście na pół otwartymi wrotami, u których czuwają grabarze. Полуотворени врати сте вие, на които чакат гробари. Вы – полуоткрытые ворота, у которых ждут могильщики. Jedyna wasza rzeczywistość: „Wszystko wokół jest godne, aby zniszczało”. А това е вашата действителност: „Всичко заслужава да загине.“ И вот ваша действительность: «Все стоит того, чтобы погибнуть». O, gdy tak na was patrzę, wy, jałowi, na tę nędzę żeber waszych! О, само как стоите вие пред мене, вие, безплодници. Ах, вот стоите вы предо мной с торчащими ребрами! A niejeden z was wejrzał zapewne nieraz już na tę nędzę swoją. Колко мършави в ребрата! Дори и сами някои от вас проумяваха добре това. И многие из вас хорошо понимали это и сами. I rzekł do siebie: „zapewne jakiś bóg zabrał mi coś tajemnie podczas snu mego. И тогава те казваха: „Навярно докато съм спал, скришно неизвестен бог ми е отнел нещо.“ И они говорили: «Кажется, Бог, пока спал я, что-то отнял у меня? Zaprawdę, dość, aby sobie z tego ulepić samiczkę! Наистина достатъчно, за да си сътвори от него една женичка! Поистине, достаточно, чтобы сделать из этого самку! Przedziwne jest ubóstwo żeber moich!” — tak mawiał zapewne niejeden ze współczesnych. „Чудна е мършавината на моите ребра!“ — така говореха някои сегашни люде. Удивительна скудость ребер моих!» – так говорили уже многие из людей настоящего. O, pośmiewiskiem jesteście mi, współcześni moi! Да, за смях сте ми вие, о, сегашни люде. Да, смех вызываете вы во мне, вы, современники! I osobliwie, gdy samym sobie się dziwujecie! Особено когато сами се учудвате на себе си! И в особенности когда вы удивляетесь сами себе! I biada mi, gdybym śmiać się nie umiał z waszych zdumień nad sobą, gdybym wszelki wstręt z czar waszych wypijać musiał! И тежко ми, ако не можех да се смея над вашето учудване и ако трябваше да пия всичко гадно, що тече от вашите панички! И горе мне, если бы не мог я смеяться над вашим удивлением и должен был глотать все, что есть противного в ваших мисках! Lecz oto lżej was brać muszę, bo mam rzecz ciężką do dźwigania. Krzywdy mi nie uczynią żuki i robactwo skrzydlate, gdy na mym węzełku osiądą! А така ще бъда по-снизходителен към вас, защото имам да нося тежко бреме и какво ме засяга, че щели да кацат по него бръмбари и крилати гадини? Но я хочу отнестись к вам легче, ибо нечто тяжелое должен нести я; и что мне за дело, если жуки и летучие гады сядут на мою ношу! Zaprawdę, nie zaciążą mi one w pochodzie moim! Наистина то не ще стане по-тежко за мене от това! Поистине, не станет же она от того тяжелее! I nie przez was, współcześni moi, ogarnie mnie zmęczenie wielkie. И не от вас, сегашни люде, ще дойде при мене великата умора. И не от вас, вы, современники, должна прийти ко мне великая усталость.  O, dokądże dążyć mi jeszcze, dokąd się wspinać z tęsknotą swoją? Ах, къде още трябва да се изкача със своя копнеж! Ах, куда же еще подняться мне с моей тоской! Z gór wszystkich, ze szczytów wszelkich, spozieram na ziemie ojczyste i macierzyste. От всички планини пред моя взор се разстилат страните на моите родители и прародители. Со всех гор высматриваю я страны отцов и матерей. Ale ojczyzny nie znalazłem nigdzie. Przechodniem jestem w każdym mieście, tułaczem pod każdą bramą. Но нигде не намерих аз родина; не се застоях в никой град и портите му бяха отворени за ново скитничество. Но родины не нашел я нигде: тревожно мне во всех городах и рвусь я прочь из всех ворот. Obcy mi są i godni pośmiewiska współcześni, do których niedawno jeszcze rwało się serce! I oto wygnany jestem z ziem ojczystych i macierzystych. Чужди ми са и за присмех сегашните люде, към които доскоро ме теглеше сърцето; изгнаник съм аз от страните на родителите си. Чужды мне и смешны современники; к ним еще недавно влекло меня сердце; и изгнан я из стран отцов и матерей. I kocham jeszcze tylko ziemię dzieci swoich, tę nieodkrytą, na wielkich rozłogach mórz dalekich. Tej ziemi, tej krainy nakażę żaglom moim szukać i szukać bez końca. Сега обичам само още страната на чедата си, още неоткритата, в най-далечното море: към нея насочвам аз своя чълн да я търси и търси. Так что люблю я еще только страну детей моих, неоткрытую, лежащую в самых далеких морях; и пусть ищут и ищут ее мои корабли. Na dzieciach moich chcę naprawić to, żem jest dzieckiem ojców mych: na wszelkiej przyszłości — taką teraźniejszość! Ще се отплатя на своите чеда, че съм рожба на своя баща и своята майка — и на грядущето — това сегашно! Своими детьми хочу я искупить то, что я сын своих отцов; и всем будущим – это настоящее!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O niepokalanym poznaniu За непорочното познание О непорочном познании Wczoraj gdy księżyc wschodził, mniemałem, że chyba słońce porodzi: tak szeroko i brzemiennie zaległ on na widnokręgu. Когато вчера изгря месецът, аз си помислих, че ще роди слънце: тъй широк и чреват лежеше той на небосклона. Когда вчера взошел месяц, я думал, что он хочет родить солнце: так широко, как роженица, лежал он на горизонте. Lecz kłamcą był on wraz ze swoją brzemiennością; zaś ja raczej w owego chłopa na księżycu gotów jestem uwierzyć, niźli w kobietę. Но той излезе лъжец за мене със своята чреватост и по-скоро бих повярвал в мъжа на месеца, отколкото в жената. Но он обманул меня своей беременностью; и скорее еще я поверю, что месяц – мужчина, чем что он – женщина. Oczywiście, niewiele z męża jest w tym płochliwym łazędze nocnym. Разбира се, той е малко и мъж — този плах нощен мечтател. Конечно, мало похож на мужчину этот застенчивый полуночник. Zaprawdę, ze złym sumieniem snuje on się po dachach. Наистина с нечиста съвест се скита той над стрехите. Поистине, с нечистой совестью бродит он по крышам. Jako że lubieżny i zazdrosny jest ów mnich w księżycu, on tuży za ziemią i za wszystkimi uciechami kochanków. Защото той е сластен и ревнив, инокът в месеца — сластен за земята и за всички радости на влюбените. Ибо полон он похоти и ревности, этот монах в месяце, падок он до земли и всех радостей влюбленных. Nie! znieść ja nie mogę tego koczura na dachach! Не, аз не го обичам този котак по стрехите. Нет, я не люблю его, этого кота на крышах! Wstręt budzą we mnie ci wszyscy, co wokół odchylonych okiennic szwendają się po nocach! Противни ми са всички, които надникват през полуотворени прозорци. Противны мне все, кто подкрадывается к полузакрытым окнам! Pobożnie i milcząco sunie oto księżyc po gwiezdnym dywanie: — nie cierpię ja jednak wszelkich cicho stąpających męskich nóg, przy których ostroga nie szczęka. Набожен и мълчалив се носи той по звездни килими — ала аз не обичам тихо стъпващи мъжки нозе, на които не звънтят поне шпори. Набожно и молча бродит он по звездным коврам; но я не люблю мужских ног, ступающих тихо, на которых не звенят даже шпоры. Krok rzetelnego głosi się, kot wszakże pomyka ponad ziemią. Всяка честна човешка стъпка говори: котката обаче се прокрадва безшумно над земята. Праведна поступь любого правдивца; но кошка ходит по земле, крадучись. Patrz, kocim pomykaniem zbliża się oto księżyc, zbliża się nierzetelnie. Виж, месецът се появява безшумно като котка и нечестно. Взгляни, по-кошачьи восходит луна и нечестно.  Tę przypowieść daję wam, tkliwe obłudniki „czystego poznania”! Тази притча ви давам на вас, „сантиментални лицемери“ — на вас, „чисти познавачи“! Это сравнение прилагаю я к вам, чувствительные лицемеры, к вам, ищущим «чистого познания»! Was to zwę — lubieżnikami! Вас назовавам аз сладострастници! Вас называю я – сластолюбцами! I wy kochacie ziemię oraz wszystko, co ziemskie: przejrzałem ja was przecie! — lecz wstyd jest w tej waszej miłości i złe jest jej sumienie, — jesteście mi jako księżyc! Също и вие обичате земята и земното: добре ви разгадах аз! Но срам има във вашата любов и нечиста съвест — на месеца приличате вие! Вы также любите землю и земное – я хорошо разгадал нас! – но стыд в вашей любви и нечистая совесть, – вы похожи на луну! Ku wzgardzie rzeczy ziemskich podmówiono ducha waszego, lecz nie trzewia wasze: one jednak potężniejszymi w was są! За презрение към земното са увещали вашия дух, ала не вашата утроба: тя обаче е най-мощното у вас! В презрении к земному убежден ваш дух, но не ваше нутро; а оно сильнейшее в вас! I oto sroma się duch wasz, iż trzewiom powolny być musi, i ze wstydu bocznymi skrada się ścieżki i kłamliwymi drogi. И сега се срамува вашият дух, че угажда на прищевките на утробата ви и поради своя собствен срам се движи по скришни и лъжливи пътища. И теперь стыдится ваш дух, что он угождает вашему нутру, и крадется путями лжи и обмана, чтобы не встретиться со своим собственным стыдом. „To by było dla mnie najszczytniejsze, — mawia do siebie zakłamany duch, — móc spoglądać na życie bez pożądania, a nie jako pies z wywieszonym językiem: Szczęśliwym się czuć w przypatrywaniu, z obumarłą spozierać wolą, bez chwytu i żądzy samolubstwa — zimny, spopielony na całym ciele, lecz z pijanymi księżycowymi oczy! „Това би било за мене най-върховното — тъй говори вашият лъжлив дух на себе си, — да гледам на живота без възжелание, а не подобно на куче с изплезен език.“ Щастлив да бъда в съзерцание, със замряла воля, без стремеж и алчност на себелюбие, студен и пепеляв в цялото тяло, но с опиянени очи на месец! «Для меня было бы высшим счастьем – так говорит себе ваш пролгавшийся дух, – смотреть на жизнь без вожделений, а не как собака, с высунутым языком; Быть счастливым в созерцании, с умершей волею, без приступов и алчности себялюбия, – холодным и серым всем телом, но с пьяными глазами месяца! To by było dla mnie najmilsze, — zwodzi siebie zwiedziony, — ukochać ziemię, jako księżyc ją kocha, i tylko oczyma dotykać jej piękna. Това би било за мене най-любимото нещо — така прелъстява сам себе си прелъстеният — да обичам земята, както я обича месецът, и само с око да докосвам нейната красота. Для меня было бы лучшей долею – так соблазняет самого себя соблазненный, – любить землю, как любит ее месяц, и только одними глазами прикасаться к красоте ее. I to niech mi będzie rzeczy wszelkich niepokalanym poznaniem, iż niczego od nich nie pożądam, oprócz możności spoczywania przed nimi jako zwierciadło o stu źrenicach”. А това се казва според мене непорочно познание на всички неща, когато не искам нищо от нещата: „стига ми само да лежа пред тях като огледало със сто очи.“ И я называю непорочным познание всех вещей, когда я ничего не хочу от них, как только лежать перед ними, подобно зеркалу с сотнею глаз».  O, wy tkliwe obłudniki, wy lubieżni! О вие, сантиментални лицемери, о, вие, сладострастници! О вы, чувствительные лицемеры, вы, сластолюбцы! Brak wam niewinności pożądania: oto dlaczego spotwarzacie pożądanie! На вас ви липсва невинност във възжеланието: ето защо сега вие клеветите възжеланието! Вам недостает невинности в вожделении; и вот почему клевещете вы на вожделение! Zaprawdę, nie jako tworzący, płodzący, stawający się ochotnie, ukochaliście mi ziemię! Наистина не като създатели, творци, изпълнени от творческа радост, обичате вие земята! Поистине, не как созидающие, производящие и радующиеся становлению любите вы землю! Gdzież jest niewinność? Къде има невинност? Где есть невинность? Tam, gdzie jest wola płodzenia. Дето има воля за творчество. Там, где есть воля к зачатию. Kto ponad siebie tworzyć pragnie, ten ma mi wolę najczystszą. А който иска да твори свръх себе си, той има според мене най-чиста воля. И кто хочет созидать дальше себя, у того для меня самая чистая воля. Gdzież jest piękno? Къде е красотата? Где есть красота? Tam, gdzie całą wolą chcieć muszę, gdzie kochać i zginąć pragnę, aby obraz nie tylko obrazem pozostał. Там, дето аз трябва да искам с цялата си воля: дето аз искам да обичам и да загина, та един образ да не остане само образ. Там, где я должен хотеть всею волею; где хочу я любить и погибнуть, чтобы образ не остался только образом. Kochać i zginąć: od wieków idzie to w parze. Да обичам и да загина: това от памтивека е в съзвучие. Любить и погибнуть – это согласуется от вечности. Wola miłości: znaczy to być powolnym i śmierci wezwaniu. Воля за обич: това значи да си готов също и за смърт. Хотеть любви – это значит хотеть также смерти. Wam to mówię, tchórze! Така ви говоря аз на вас, страхливци! Так говорю я вам, малодушные! Lecz to wasze niemęskie zezowanie ma się zwać „rozpamiętywaniem”! Но ето че вашето скопено кривогледство иска да се зове „съзерцание“! Но вот же хочет ваше скопческое косоглазие называться «созерцанием»! A co się tchórzliwymi oczyma omacać pozwala, ochrzczonym ma być jako „piękno”! А това, което търпи докосване на боязливи очи, да бъде кръстено „красиво“. А к чему можно прикоснуться трусливым глазом, должно быть окрещено именем «прекрасного»! O, wy, brudziciele imion szlachetnych! О, вие, осквернители на благородни имена! О вы, осквернители благородных имен! Lecz to niechaj klątwą waszą będzie, wy niepokalani, czystego poznania hołdownicy, iż nigdy rodzić nie będziecie: chociażbyście nie wiem jak szeroko i brzemiennie zalegli na widnokręgu! Ала това ще бъде вашето проклятие, вие, непорочници, вие, чистопознавачи, че вие никога не ще родите: макар да стоите широки и чревати на кръгозора! Но в том проклятие ваше, вы, незапятнанные, вы, ищущие чистого познания, что никогда не родите вы, хотя бы широко, как роженица, и лежали вы на горизонте! Zaprawdę, pełne są usta wasze słów szlachetnych, a my wierzyć mamy, iż wam, łgarze, serce tako wezbrało? Наистина от вашите уста се леят благородни думи: и ние трябва да вярваме, че и сърцето ви прелива, о, долни лъжци! И поистине, ваши уста полны благородных слов; и мы должны верить, что и сердце ваше переполнено, вы, лжецы? Lecz słowa moje, to słowa liche, wzgardzone, ułomne: chętnie podejmuję, co z ust waszych pod stoły padło. Ала моите думи са нищожни, презрени, криви думи: на драго сърце аз прибирам онова, що пада при вашите обеди под трапезата. Но мои слова – слова невзрачные, презрительные и простые; и я люблю подбирать то, что на ваших пиршествах падает под стол. Aliści zdołam ja nimi jeszcze — wam, obłudnicy, prawdę w oczy rzec! Все пак с тях аз мога да ви кажа истината, о, лицемери! Все-таки я могу сказать истину им – лицемерам! O tak, te ości moje, małżowiny i liście kolczaste — jeszcze one wam, obłudnicy, — nosy połechczą! Да, моите костички, миди и бодливи листа трябва да гъделичкат носа на лицемери! Да, мои рыбьи косточки, раковины и колючие листья должны – щекотать носы лицемерам! Złe powietrze jest zawsze wokół was i wokół uczt waszych: wasze myśli lubieżne, wasze kłamstwa i skrytości obciążają powietrze! Лош въздух се разнася винаги около вас и вашите обеди: та нали вашите сладострастни мисли, вашите лъжи и вашите потайности витаят във въздуха? Дурной запах всегда вокруг вас и ваших пиршеств: ибо ваши похотливые мысли, ваша ложь и притворство висят в воздухе! Odważcież się wreszcie samym sobie zaufać, — sobie i trzewiom własnym! Та дръзнете първом да повярвате сами на себе си — на себе си и на своята утроба! Рискните же сперва поверить самим себе – себе и своему нутру! Kto sobie nie ufa, kłamie zawsze. Който сам не вярва на себе си, винаги лъже. Кто не верит себе самому, всегда лжет. Boga maskę zawieszacie przed własnym obliczem, wy „czyści”: w larwę boga wpełzła wasza ohydna pierściennica. Личинки на бог окачихте си сами, о, вие, чистници! В личинка на бог се укри вишият ужасен пръстенест червей. Личиною Бога прикрылись вы перед самими собой, вы, «чистые»: в личине Бога укрылся ужасный кольчатый червь ваш. Zaprawdę, łudzicie wy się, wy „rozpamiętujący”! Наистина вие мамите, о, „съзерцатели“! Поистине, вы обманываете, вы, «созерцающие»! I Zaratustra był niegdyś błaznem boskich wylin waszych; nie odgadł przecie wężowych pierścieni, którymi one wypchane były. Дори и Заратустра някога лудееше по вашите божествени кожи! Не отгатна той кълбата от змии, натъпкани в тях. Даже Заратустра был некогда обманут божественной пленкой вашей; не угадал он, какими змеиными кольцами была набита она. Zdawało mi się, że tu Boga jakiegoś dusza gra, w tej grze waszej, wy mistrze „czystego poznania!” Във вашите игри аз съзирах някога да играе душата на бог, о, вие, чистопознавачи! Душу Бога мечтал я некогда видеть играющей в ваших играх, вы, ищущие чистого познания! I mniemałem, że nie masz sztuki lepszej ponad te wasze sztuki! Струваше ми се, че не съществува по-добро изкуство от вашите изкуства. О лучшем искусстве не мечтал я никогда, чем ваши искусства! Plugastwo wężowe i woń nieznośna utaiły przede mną dale: oraz i to, że tu gdzieś jaszczurcza chytrość przemykała się lubieżnie. Отдалечението скриваше от мене нечистотиите и вонливия лъх на змии: че лукавата хитрост на гущера сластно се гуши и пълзи тук. Нечисть змеиную, и дурной запах скрывала от меня даль, и что хитрость ящерицы похотливо ползала здесь. Lecz zbliżyłem ja się ku wam: i oto dzień mi nastał, — nastaje on wreszcie i dla was, — przyszło wreszcie na koniec księżycowym miłostkom! Ала аз дойдох близо до вас: тогава настана за мене ден — а настана той и за вас сега! Край за любовните похождения на месеца! Но я подошел к вам ближе: тогда наступил для меня день – и теперь наступает он для вас, – кончились похождения месяца! Spojrzyjcież bo tylko! Погледнете го само! Взгляните на него! Przydybany i blady stoi oto księżyc — wobec jutrzni! Сварен на местопрестъплението и бледен стои той там — пред зората! Застигнутый, бледный стоит он – пред утренней зарею! Gdyż oto nadchodzi już, płomienna! — nadchodzi jej miłość ku ziemi! Защото изгрява вече то — жаркото зарево, — слънцето, идва неговата любов към земята! Ибо оно уже близко, огненное светило, – его любовь приближается к земле! Niewinnością i twórczym pożądaniem jest wszelka miłość słoneczna! Невинност и жажда на творец е всяка любов на слънцето! Невинность и жажда творца – вот любовь всякого солнца! Patrzcież, jak niecierpliwa wschodzi ona ponad morzem! Погледнете само колко нетърпеливо се въззема то над морето! Смотрите же на него, как оно нетерпеливо подымается над морем! Nie czujecież jej pragnienia i gorącego oddechu jej miłości? Не чувствувате ли неговата жажда и горещия дъх на неговата любов? Разве вы не чувствуете жадного, горячего дыхания любви его? Morze chce ona wyssać i głębię jego ku swojej wyżynie wypić: i oto morza pożądanie podnosi się ku niej tysiącznymi piersi. Морето иска то да смуче и да отнесе глъбините му на възбог при себе си: и ето страстта на морето навдига към него многохилядната си гръд. Морем хочет упиться оно и впивать глубину его к себе на высоту – и тысячью грудей поднимается к нему страстное море. Całowane chce być ono i pite przez słoneczne pragnienie; powietrzem stać się chce i wyżyną, ścieżką światła być pragnie i samo światłem się stać! То иска да бъде целувано и смукано от жаждата на слънцето: въздух иска то да стане и висина, и пътека на светлината и самото то да се превърне в светлина! Ибо оно хочет, чтобы солнце целовало его и упивалось им; оно хочет стать воздухом, и высотою, и стезею света, и самим светом! Zaprawdę, jako słońce kocham ja życie i wszystkie morza głębokie. Наистина подобно на слънцето аз обичам живота и всички дълбоки морета. Поистине, подобно солнцу, люблю я жизнь и все глубокие моря. Zaś dla mnie poznaniem jest to: wszelka głębia dźwignięta ma być — ku mojej wyżynie! И това носи за мене името познание: всичко дълбоко трябва да се възземе — към моята висина! И для меня в том познание, чтобы все глубокое поднялось – на мою высоту!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O uczonych За учените Об ученых Gdym we śnie spoczywał, pożerała owca wieniec bluszczowy mego ciała, — pasła się i mówiła przy tym: „Zaratustra nie jest już uczonym”. Когато лежах, потънал в дълбок сън, овца заръфала бръшляновия венец около главата ми — ръфала и промълвила: „Заратустра не е вече учен.“ Пока я спал, овца принялась объедать венок из плюща на моей голове, – и, объедая, она говорила: «Заратустра не ученый больше». Co rzekłszy, odeszła precz, nadęta i dumy pełna. Изрекла го наперена и надменно си отишла. И, сказав это, она чванливо и гордо отошла в сторону. Opowiedziało mi to dziecko. Едно дете ми разказа всичко това. Ребенок рассказал мне об этом. Chętnie spoczywam tutaj, gdzie dzieci igrają, pod rozwalonym murem pośród pokrzyw i maków kraśnych. Обичам да лежа тук, където играят децата, до срутения зид, между тръни и червени макове. Люблю я лежать здесь, где играют дети, вдоль развалившейся стены, среди чертополоха и красного мака. Uczonym jestem jeszcze dla dzieci, dla pokrzyw i dla maków kraśnych. Учен съм аз все още за децата, а също и за тръните и червените макове. Я все еще ученый для детей, а также для чертополоха и красного мака. Niewinne są one nawet w złośliwości swej. Невинни са те дори и в злобата си. Невинны они, даже в своей злобе. Lecz dla owiec jestem już niczym: dola ma tak chciała, — błogosławiona niech będzie ma dola! Ала за овците вече не съм учен: тъй го иска моят жребий — благословен да бъде той! Но для овец я уже перестал быть ученым: так хочет моя судьба – да будет она благословенна! Gdyż prawdą jest to: wyprowadziłem się z domu uczonych i drzwi za sobą zatrzasnąłem w dodatku. Защото тази е истината: аз напуснах дома на учените, дори тръшнах вратата зад себе си. Ибо истина в том, что ушел я из дома ученых, и еще захлопнул дверь за собою. Zbyt długo siedziała ma dusza o głodzie przy ich stole; nie jestem ja, jak oni, ułożony do poznania, niby do łuskania orzechów. Предълго седя моята душа гладна на тяхната трапеза; не съм аз дресиран като тях на познание, сякаш троша орехи. Слишком долго сидела моя душа голодной за их столом; не научился я, подобно им, познанию, как щелканью орехов. Swobodę kocham i świeże tchnienie ziemi i raczej na skórach wołowych spoczywać zechcę, niźli na ich godnościach i dostojeństwach. Свобода обичам аз и въздуха над прясна земя; предпочитам да спя на волски кожи, отколкото на титли и почести. Простор люблю я и воздух над свежей землей; лучше буду спать я на воловьих шкурах, чем на званиях и почестях их. Jam jest zbyt gorący, własnymi myślami spalony: nieraz mi oddech one zapierają. Аз съм пренагреян и изгорен от собствени мисли: често едва си поемам дъх. Я слишком горяч и сгораю от собственных мыслей; часто захватывает у меня дыхание. Wówczas na wolne powietrze uciekać muszę, z dala od wszystkich zakurzonych pokoi. Тогава трябва да изляза на въздух и далече от всякакви прашни стаи. Тогда мне нужно на простор, подальше от всех запыленных комнат. Oni jednak siedzą chłodni w chłodnym cieniu: zawsze pragną być tylko widzami i wystrzegają się, aby tam nie siąść, gdzie słońce stopnie przypala. А пък те седят хладни в хладна сянка и във всичко искат да бъдат само зрители, пазят се да седнат там, дето слънцето прежуря под стъпалата. Но они прохлаждаются в прохладной тени: они хотят во всем быть только зрителями и остерегаются сидеть там, где солнце жжет ступни. Jako ci, co na ulicach wystawając, gapią się na przechodniów, tako wyczekują i oni, gapiąc się na te myśli, które inni pomyśleli. Подобно на тези, които стоят по улиците и зяпат минувачите, те причакват и зяпат мислите, родени от други. Подобно тем, кто стоит на улице и глазеет на проходящих, так ждут и они и глазеют на мысли, продуманные другими. Gdy się ich dłońmi chwyci, pylą jako wory mączne, pylą niewolnie: lecz któż odgadnie, że ten pył z ziaren pochodzi i z żółtego przepychu letnich pól? Докосне ли ги човек с ръце, от тях се вдига прах като от брашнени чували, и то неволно. Но кой ли би отгатнал, че техният прах произхожда от жито и жълтия разкош на летни нивя? Если дотронуться до них руками, от них невольно поднимается пыль, как от мучных мешков; но кто же подумает, что пыль их идет от зерна и от золотых даров нивы? Gdy się za mędrców podają, wówczas mrozi mnie od ich drobnych powiedzeń i prawd; i taka woń czepia się nieraz ich prawd, jak gdyby one z bagna pochodziły: zaprawdę, słyszałem również i żabę, co z nich rechocze! Проявяват ли мъдрост, студени тръпки полазват снагата ми от техните дребни сентенции и истини: често от тяхната мъдрост се разнася зловоние като от блато и наистина аз вече долових в нея крякането на жаба. Когда выдают они себя за мудрых, меня знобит от мелких изречений и истин их; часто от мудрости их идет запах, как будто она исходит из болота; и поистине, я слышал уже, как лягушка квакала в ней! Zręczni są i mają mądre palce: czymże jest moja prostota w ujęciu wobec ich złożonych chwytów. Сръчни са те, те имат ловки пръсти; що дири моето просто еднообразие при тяхното сложно многообразие? Ловки они, и искусные пальцы у них – что мое своеобразие при многообразии их! Na wszelkim nizaniu, supłaniu i snowaniu rozumieją się ich palce: i tak oto zgotowują pończochy ducha! Техните пръсти умеят да вдяват, да връзват и да тъкат: така те плетат чорапите на духа! Всякое вдевание нитки и тканье и вязанье знают их пальцы: так вяжут они чулки духа! Dobre to zegary: należy je tylko umiejętnie nakręcać! Добри часовникови механизми са те: човек само трябва да се грижи правилно да ги навива! Они хорошие часовые механизмы; нужно только правильно заводить их! Wówczas bez omyłki wskażą godzinę, czyniąc przy tym skromny zresztą hałas. Тогава те показват безпогрешно часовете и при това вдигат само скромен шум. Тогда показывают они безошибочно время и производят при этом легкий шум. Pracują, jako młyny stępakowe, należy im tylko płodnych ziaren dorzucać! — sami już umieją rozemleć na drobne owe ziarna i biały kurz z nich uczynić. Подобно на мелници работят те и сбиват всичко, стига да им се подхвърлят зърна! Те вече знаят да ги съситняват и да правят от тях бял прах. Подобно мельницам, работают они и стучат: только подбрасывай им свои зерна! – они уж сумеют измельчить их и сделать белую пыль из них. Dobrze baczą sobie wzajem na palce i nie dowierzają sobie nadto. Те се взират внимателно в пръстите един на друг и си нямат особено доверие. Они зорко следят за пальцами друг друга и не слишком доверяют один другому. Wynalazcy w małych podstępach czyhają na tych, których wiedza na chromych nogach stąpa, — czyhają jako pająki. Изобретателни в малки хитрости, чакат да дойдат такива, чието знание още куца — подобно на паяци ги дебнат те. Изобретательные на маленькие хитрости, подстерегают они тех, у кого хромает знание, – подобно паукам, подстерегают они. Widziałem, z jak wielką przezornością przyrządzali zawsze trucizny, nakładając przy tym na swe palce szklane rękawice. Виждал съм ги да приготвят винаги отрова с предпазливост и винаги си слагаха стъклени ръкавици при това на ръцете. Я видел, как они всегда с осторожностью приготовляют яд; и всегда надевали они при этом стеклянные перчатки на пальцы. I w fałszywe kości grać także potrafią; widziałem ich tak gorliwie oddanych grze, iż pocili się aż przy tym. Също и с фалшиви зарове те умеят да играят; сварвах ги да играят толкова разпалено, че пот се стичаше от тях. Также в поддельные кости умеют они играть; и я заставал их играющими с таким жаром, что они при этом потели. Obcymi jesteśmy dla siebie: zaś ich cnoty obrażają mój smak bardziej jeszcze, niźli ich fałsze i kości fałszywe. Чужди сме ние един на друг, а добродетелите им са още по-противни на вкуса ми от техните лъжи и лъжливи зарове. Мы чужды друг другу, и их добродетели противны мне еще более, чем лукавства и поддельные игральные кости их. A gdym u nich mieszkał, mieszkałem ponad nimi. А когато живеех при тях, аз живеех над тях. И когда я жил у них, я жил над ними. To ich rozgoryczyło ku mnie. Заради това те ме намразиха. Оттого и невзлюбили они меня. Słyszeć o tym nie chcą, że ktoś ponad ich głowami kroczy; ułożyli przeto drwa, mierzwę i śmieć wszelaki między mną i głowami swymi. Не искаха и да чуят, че някой върви над главите им, и затова натрупаха дърва, пръст и нечистотии между мене и своите глави. Они и слышать не хотят, чтобы кто-нибудь ходил над их головами; и потому наложили они дерева, земли и сору между мной и головами их. I tak oto zagłuszyli oddźwięk kroków moich: najgorzej słuchano mnie dotychczas pośród najbardziej uczonych. Така те заглушиха звука от стъпките ми: най-лошо ги долавяха досега най-учените. Так заглушали они шум от моих шагов; и хуже всего слушали меня до сих пор самые ученые среди них. Wszystkie ludzkie słabostki i niedomagania ułożyli między mną i sobą: — „fałszywą posadzką” zwą to w domach swoich. Недъзите и слабостите на всички люде поставяха те между себе си и мене: „недъгава почва“ наричат те това в домовете си. Все ошибки и слабости людей нагромождали они между собою и мной: «черным полом» называют они это в своих домах. Lecz mimo to kroczę oto wraz z myślami mymi ponad ich głowami; i gdybym nawet po własnych błędach kroczył, znajdowałbym się wciąż jeszcze ponad nimi i ponad ich głowami. Но въпреки това аз вървя със своите мисли над главите им; и дори ако пожелаех да вървя по моите собствени недъзи, все пак ще бъда над тях и над главите им. И все-таки хожу я со своими мыслями над головами их; и даже если бы я захотел ходить по своим собственным ошибкам, все-таки был бы я над ними и головами их. Gdyż ludzie jednakowymi nie są: tak mówi sprawiedliwość. Защото людете не са равни: така говори справедливостта. Ибо люди не равны – так говорит справедливость. I czego ja chcę, tego im chcieć nie wolno. И това, което аз искам, те не би трябвало да искат! И чего я хочу, они не имели бы права хотеть!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O poetach За поетите О поэтах — Od czasu gdym ciało lepiej poznał, — mówił Zaratustra do jednego z uczni swoich, — jest mi duch już tylko niejako duchem; zaś wszystko „nieznikome” — przenośnią jest tylko. Откак познавам по-добре тялото си — рече Заратустра на един от учениците си, — духът е за мене само още дух; а всичко „непреходно“, то е само притча. «С тех пор как лучше знаю я тело, – сказал Заратустра одному из своих учеников, – дух для меня только как бы дух; а все, что „не преходит“, – есть только символ». — Słyszałem już raz o tym — odparł uczeń; — lecz wówczas dodałeś: „poeci jednak kłamią za wiele”! — Чух те вече веднъж да говориш тъй — отвърна ученикът — и тогава ти добави към това: „Но поетите прекалено много лъжат.“ «Это слышал я уже однажды от тебя, – отвечал ученик, – и тогда ты прибавил еще: „но поэты слишком много лгут“. Dlaczego rzekłeś wówczas, iż za wiele kłamią poeci? Защо каза, че поетите прекалено много лъжат? Почему же сказал ты, что поэты слишком много лгут?» — Dlaczego? — odparł Zaratustra. — Защо ли? — каза Заратустра. «Почему? – повторил Заратустра. – — Pytasz dlaczego? — Ти питаш защо? Ты спрашиваешь, почему? Nie należę do tych, których wolno nagabywać o ich „dlaczego”. Аз не спадам към тези, които човек може да пита за тяхното „защо“. Но я не принадлежу к тем, у кого можно спрашивать об их „почему“. Czyż me doświadczenia życiowe datują się od wczoraj? От вчера ли са моите преживелици? Разве переживания мои начались со вчерашнего дня? Dawno już temu, gdy przeżywałem powody mych zapatrywań. Отдавна аз изживях основанията на мненията си. Давно уже пережил я основания своих мнений. Czyżbym nie musiał się stać beczką pamięci, abym swe powody miał zawsze przy sobie? Нямаше ли паметта ми да бъде бъчва със спомени, ако бих поискал да задържа в нея и основанията си? Мне пришлось бы быть бочкой памяти, если бы хотел я хранить все основания своих мнений. Już mi tego nieomal za wiele, że wszystkie swe zapatrywania zachowywać muszę; wymyka mi się przy tym niejeden ptak. За мене е вече прекалено много и това, да задържа в нея мненията си; някоя и друга птичка отлита вече от мене. Уже и это слишком много для меня – самому хранить свои мнения; и много птиц улетает уже. Przytrafia mi się też, że znajduję w mym gołębniku i przylotne, obce mi zwierzę, co drży, gdy nań dłoń położę. А понякога откривам и някоя чужда долетяла птичка в моя гълъбарник и тя потреперва плахо, когато положа ръка върху нея. И среди них нахожу я и залетного зверька в моей голубятне, он мне чужой и дрожит, когда я кладу на него свою руку. Lecz cóż takiego rzekł ci Zaratustra? Та що ти бил казал Заратустра някога? Но что же сказал тебе однажды Заратустра? Że poeci kłamią za wiele? Че поетите прекалено много лъжат ли? Что поэты слишком много лгут? – — Lecz i Zaratustra jest poetą. Но също и Заратустра е поет. Но и Заратустра – поэт. Wierzyszże wobec tego, że on tu prawdę mówił? Вярваш ли ти сега, че той е говорил тук истината? Веришь ли ты, что сказал он здесь правду? Czemu w to wierzysz? Защо вярваш ти това? Почему веришь ты этому?» Uczeń odparł: „wierzę w Zaratustrę”. Ученикът отвърна: — Аз вярвам в Заратустра. Ученик отвечал: «Я верю в Заратустру». Zaratustra jednak kiwał głową i uśmiechał się. Ала Заратустра поклати глава и се усмихна. Но Заратустра покачал головой и улыбнулся. — Wiara nie zbawia — odparł — zwłaszcza wiara we mnie. — Вярата не ме прави блажен — рече той, — а още по-малко вярата в мене. Вера не делает меня блаженными – сказал он, – особенно вера в меня. Przypuśćmy jednak, że ktoś z całą powagą twierdzi, że poeci kłamią zbyt wiele: ten człowiek ma rację, — my kłamiemy zbyt wiele. Но нека да приемем, че някой напълно сериозно твърди: „Поетите лъжат прекалено много“ — та той има право, ние действително лъжем прекалено много. Но положим, что кто-нибудь совершенно серьезно сказал бы, что поэты слишком много лгут; он был бы прав – мы лжем слишком много. Umiemy zbyt mało i licha jest nasza ochoczość do nauki: przeto kłamać musimy. А освен това ние знаем прекалено малко и сме лоши ученици: затова и сме принудени да лъжем. Мы знаем слишком мало и дурно учимся, поэтому и должны мы лгать. I któryż z nas poetów nie fałszował swego wina? И кой от нас, поетите, не е подправял виното си? И кто же из нас, поэтов, не разбавлял бы своего вина? Niejedna trująca mieszanina zdziałana była w naszych piwnicach, stała się tam niejedna rzecz nie do opisania. Не една отровна микстура се е получавала в нашите изби, не едно неописуемо нещо се е раждало там. Многие ядовитые смеси приготовлялись в наших погребах; многое, чего нельзя описать, осуществлялось там. A ponieważ mało wiemy, upodobaliśmy sobie ubogich w duchu, osobliwie zaś młode niewiasty. И понеже ние знаем малко, то от сърце ни се нравят нищите духом, особено ако те са млади женички. И так как мы мало знаем, то нам от души нравятся нищие духом, особенно если это молодые бабенки. I nawet tych rzeczy jesteśmy pożądliwi, o których stare babiny wieczorami gawędzą. Ние жадуваме дори за ония неща, които стари бабички разказват вечер. И даже падки мы к тому, о чем старые бабенки рассказывают себе по вечерам. A zwiemy to w sobie wieczną kobiecością. Това назоваваме ние вечно женственото у нас. Это называем мы сами вечной женственностью в нас. Jak gdyby było jakieś tajemnicze dojście do wiedzy, które zasypuje się przed każdym, kto się czegokolwiek nauczył: tak mocno wierzymy w lud i w jego „mądrość”. И сякаш съществува някакъв особено таен достъп до знанието, който се задръства за тези, които искат да научат нещо: тъй вярваме ние в народа и неговата „мъдрост“. И как будто существует особый, тайный доступ к знанию, скрытый для тех, кто чему-нибудь учится: так верим мы в народ и «мудрость» его. Wszakże w to wierzą wszyscy poeci: że kto na samotnym skłonie w trawie legnie i uszu nastawi, dowie się czegoś o rzeczach, które są między niebem a ziemią. Това обаче вярват всички поети: че ако някой, легнал в тревата или в усамотени дъбрави, наостри ушите, ще узнае нещо за нещата, които се намират между небето и земята. Все поэты верят, что если кто-нибудь, лежа в траве или в уединенной роще, навострит уши, то узнает кое-что о вещах, находящихся между небом и землею. A gdy ich tkliwe nawiedzają wzruszenia, wierzą wówczas poeci, że sama natura jest w nich zakochana: I że oto przyłasza się do ich uszu, aby w nie szeptać skrytości tajemnicze i miłosne pochlebstwa: z tego tak się pysznią i chełpią przed wszystkimi śmiertelnikami! И обхванат ли ги нежни вълнения, поетите си въобразяват, че самата природа е влюбена в тях. И че тя се прокрадва в тяхното ухо, за да им прошепне нещо тайнствено и ласкави любовни слова: и с това те се пъчат и перчат пред всички простосмъртни люде! И когда находят на поэтов приливы нежности, они всегда думают, что сама природа влюблена в них И что она подкрадывается к их ушам, чтобы нашептывать им таинственные, влюбленные, льстивые речи, – этим гордятся и чванятся они перед всеми смертными! Och, tyle jest rzeczy między niebem i ziemią, o których tylko poetom coś niecoś śnić się raczyło! Ах, толкова много неща има между небето и земята, за които единствено поетите са могли да си позволят да бленуват. Ах, есть так много вещей между небом и землей, мечтать о которых позволяли себе только поэты! A zwłaszcza ponad niebem: gdyż wszyscy bogowie są poetów przenośnią, poetów podejściem! И особено за небето: защото всички богове са символи за поети, рожби на поети. И особенно выше неба: ибо все боги суть сравнения и хитросплетения поэтов! Zaprawdę, wiecznie nas coś pociąga, — w krainę chmur mianowicie: na nich też królować każemy jaskrawym bałwanom swoim, zwąc ich bogami i nadludźmi: Wszakże są dosyć lekcy na takie właśnie trony! — ci wszyscy bogowie i nadludzie! Наистина винаги ни тегли нещо нагоре — именно към царството на облаците: там настаняваме ние нашите пъстри мехури и ги назоваваме тогава богове и свръхчовеци. Та те са леки тъкмо колкото се изисква за тия престоли — всички тези богове и свръхчовеци! Поистине, нас влечет всегда вверх – в царство облаков: на них сажаем мы своих пестрых баловней и называем их тогда богами и сверхчеловеками Ибо достаточно легки они для этих седалищ! – все эти боги и сверхчеловеки. Och, jakżem ja znużony tym wszystkim nieosiągalnym, co koniecznie ma się stać zjawiskiem! Ах, колко ми дотегна всичкото това несъвършенство, което на всяка цена иска да стане събитие! Ах, как устал я от всего недостижимого, что непременно хочет быть событием! Och, jakżem znużony poetami! Ах, колко ми дотегнаха поетите! Ах, как устал я от поэтов! Gdy Zaratustra te słowa wyrzekł, żachnął się nań uczeń, wszakże się nie odzywał. Докле Заратустра говореше тъй, неговият ученик му се сърдеше, но мълчеше. Пока Заратустра так говорил, сердился на него ученик его, но молчал. Milczał też i Zaratustra; zaś oczy jego obróciły się ku wnętrzu, jak gdyby w odległe patrzały dale. Също и Заратустра замълча: и неговият взор се насочи навътре, сякаш се рееше в необозрими далечини. Молчал и Заратустра; но взор его обращен был внутрь, как будто глядел он в глубокую даль. Wreszcie westchnął i zaczerpnął oddechu. Най-сетне той въздъхна и пое дъх. Наконец он вздохнул и перевел дух. Jam jest z dzisiaj i niegdyś, — rzekł wreszcie, — lecz jest we mnie coś, co jest z jutra, pojutrza i kiedyś. — Аз съм от днес и от някога — рече той тогава, — но в мене има нещо, което е от утре и от другиден и от още по-далечното утре. Я – от сегодня и от прежде, – сказал он затем, – но есть во мне нечто, что от завтра, от послезавтра и от когда-нибудь. Umęczyli mnie poeci, starzy i nowi: powierzchnie to są tylko i płytkie morza. Омръзнаха ми всички поети — и старите, и новите: повърхностни са те за мене всички и плитки морета. Я устал от поэтов, древних и новых: поверхностны для меня они все и мелководны. Nie myśleli dostatecznie w głąb: przeto ich uczucie nie spadło aż do dna rzeczy. Тяхната мисъл не заораваше надълбоко: затова чувството им не потъваше чак до дъното. Они недостаточно вдумались в глубину; потому и не опускалось чувство их до самого дна. Nieco rozpusty i nieco znudzenia: to było dotychczas ich najlepszym zastanowieniem. Малко сладострастие и малко скука: на това се е обърнала дори и най-добрата им размисъл. Немного похоти и немного скуки – таковы еще лучшие мысли их. Upiorne tchnienia i widm upiorne pomykania: — tym są dla mnie ich harfowe pobrzęki; cóż oni wiedzieli dotychczas o wnętrznym żarze tonów! Целите мелодични напеви на техните арфи за мене не са нищо друго освен дихание и реене на призраци. Що са проумели те досега от пламенната магия на звуците? Дуновением и бегом призраков кажутся мне все звуки их арф; что знали они до сих пор о зное душевном, рождающем звуки! I nie dość mi są schludni: mącą swe wody, aby się głębszymi wydały. За мене те не са и достатъчно чисти: те всички размътват своите води, за да изглеждат по-дълбоки. Они для меня недостаточно опрятны: все они мутят свою воду, чтобы глубокой казалась она. A chętnie podają się przy tym jako pojednawcy: lecz dla mnie są to zawsze wypośrodkowywacze, zgatawiacze przedziwnych mieszanin, jako tako zbywający i nierzetelni! При това с удоволствие те искат да минат за помирители: ала за мене те си остават посредници и смесители, полутакива-полуинакви и нечисти люде. И они любят выдавать себя за примирителей; но посредниками и смесителями остаются они для меня и половинчатыми и неопрятными. Och, zanurzałem i ja swe sieci w ich morze w nadziei dobrego połowu; lecz za każdym razem wyciągałem z toni głowę starego boga. Ах, аз наистина хвърлях мрежата си в техните морета и исках да хвана добра риба; винаги обаче изтеглях глава на някой стар бог. Ах, я закидывал свою сеть в их моря, желая наловить хороших рыб, но постоянно вытаскивал я голову какого-нибудь старого бога. Tak oto zgłodniałemu dawało morze kamień. Тъй морето поднасяше камък на гладния човек. Так алчущему давало море камень. I oni sami bodaj że z morza pochodzą. А и те самите може би произхождат от морето. И сами они могли бы вполне произойти из моря. Oczywiście i perły znajdują się w nich: tym bardziej podobnymi są do twardych małży. Сигурно у тях се намират и бисери: толкова повече приличат те самите на животни с твърда черупка. Несомненно, попадаются перлы у них; тем более похожи сами они на твердые раковины. I zamiast duszy znajdowałem w nich często słony śluz. И вместо душа често откривах у тях солена слуз. И часто вместо души находил я у них соленую тину. Od morza nauczyli się przy tym jego próżności: bo czyż morze nie jest pawiem pawi? От морето те се научиха и на суетност: та нали морето е паун на пауните! У моря научились они тщеславию его: не есть ли море павлин из павлинов? Przed najszpetniejszym ze wszystkich bawołów roztacza ono swój ogon, nie nużąc się nigdy swym koronkowym wachlarzem z jedwabiu i srebra. Дори и пред най-грозния от всички биволи то разветвя своята опашка, никога не му дотяга неговото дантелено ветрило от сребро и коприна. Даже перед самым безобразным из всех буйволов распускает оно свой хвост, и никогда не устает оно играть своим веером из кружев, шелка и серебра. Tępo spogląda na to bawół, czując się w swej duszy bliski piachów, jeszcze bliższy gąszczy, a najbliższy bagna. Предизвикателно гледа на него биволът, в душата си близък до пясъка, още по-близък до гъстълака, но най-близък до блатото. Тупо смотрит буйвол, в своей душе близкий к песку, еще более близкий к тине, но приближающийся больше всего к болоту. Bo czymże jest dlań morze, i czym są pawie ozdóbki! Що значат за него красота и море и пауново великолепно ветрило? Что ему красота, и море, и убранство павлина! Tę przypowieść daję poetom. Тази притча казвам аз на поетите. Это сравнение привожу я поэтам. Zaprawdę, ich duch jest pawiem pawi i morzem próżności! Наистина самият им дух е паун на пауните и море от суетност! Поистине, самый дух их – павлин из павлинов и море тщеславия! Widzów pragnie duch poety: chociażby to były nawet woły! Зрители търси духът на поета: та били те дори и биволи! Зрителей требует дух поэта – хотя бы были то буйволы! Lecz umęczon jestem duchem tym: i przeczuwam, że on sam sobą się umęczy. Ала на мене този дух дотегна: и виждам, че ще настъпи време, когато той сам на себе си ще омръзне. Но я устал от этого духа; и я предвижу время, когда он устанет от самого себя. Przeistoczonych widziałem już poetów i zwracających wzrok przeciw samym sobie. Преобразени вече аз видях поетите и насочили взор към самите себе си. Я видел уже поэтов изменившимися и направившими взоры на самих себя. Pokutników ducha widziałem nadchodzących: z poetów oni wyrośli. Видях да идват покаяни духом: от тях израснаха те. Я видел приближение кающихся духом: они выросли из них.  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O wielkich zdarzeniach За големи събития О великих событиях Leży wyspa na morzu — niedaleko wysp szczęśliwości Zaratustry — na której góra ognista dymi ustawicznie; opowiada o niej lud, osobliwie stare spośród ludu babiny, że jest to zwał skalny położony u wrót podziemia: zaś wskroś przez górę prowadzi w głąb wąska ścieżyna aż do wrót podziemnego świata. Има един остров в морето — недалеч от блажените острови на Заратустра. На него дими непрестанно огнедишаща планина. За него народът и особено старите бабички от народа казват, че е поставен като канара пред портите на долния свят. Обаче през самата огнедишаща планина слизала тясната пътечка надолу, която водела към портите на преизподнята. Есть остров на море – недалеко от блаженных островов Заратустры, – на нем постоянно дымится огнедышащая гора; народ и особенно старые бабы из народа говорят об этом острове, что он привален, подобно камню, перед вратами преисподней; а в самом-де вулкане проходит вниз узкая тропинка, ведущая к этим вратам преисподней. Czasu, gdy Zaratustra bawił na wyspach szczęśliwości, przyjezdny okręt zarzucił kotwicę u wyspy z górą ognistą; a załoga jego przybiła do lądu na łowy królików. По онова време, когато Заратустра пребивавал на блажените острови, се случило тъй, че един кораб хвърлил котва до брега на острова с огнедишащата планина. Неговият екипаж слязъл на сушата, за да стреля зайци. В ту пору, как Заратустра пребывал на блаженных островах, случилось, что корабль бросил якорь у острова, где стоит дымящаяся гора; и люди его сошли на берег, чтобы пострелять кроликов. W południowej porze, gdy kapitan z ludźmi swymi powrócili już na pokład, ujrzano nagle w powietrzu postać człowieka i usłyszano zarazem głos wyraźny: „czas już! czas najwyższy!” Ала по пладне, когато капитанът и хората му се събрали отново, видели ненадейно да се носи към тях във въздуха един мъж и един глас промълвил ясно: „Време е! Крайно време е вече!“ Но около полудня, когда капитан и люди его снова собрались вместе, увидели они вдруг человека, идущего к ним по воздуху, и какой-то голос сказал явственно: «пора! давно пора!» Gdy postać owa zbliżyła się do okrętu, — a niosła się ona chyżo, sunąc jako cień w stronę góry ognistej, — poznano ku wielkiemu przerażeniu, że to Zaratustra; gdyż widzieli go już oni wszyscy, wyjąwszy kapitana, i polubili go nawet, jako lud zwykł kochać: uczuciem, w którym miłość z obawą w parze idą. Но когато било най-близко, видението прелетяло бързо като сянка край тях и се насочило към огнедишащата планина — тогава, дълбоко слисани, познали те, че то е Заратустра, защото всички те го били виждали, с изключение на самия капитан, и го обичали, както народът обича: така че равни части от обич и боязън се смесвали в обичта им. Когда же видение было совсем близко к ним – оно быстро пролетело мимо них, подобно тени, в направлении, где была огненная гора, – тогда узнали они, к величайшему смущению, что это – Заратустра; ибо все они уже видели его, за исключением самого капитана, и любили его, как любит народ: мешая поровну любовь и страх. „Patrzcież mi! wołał stary sternik, — oto Zaratustra pomyka do piekła!” — Я вижте — рекъл старият кормчия, — Заратустра се носи към ада! «Смотрите, – сказал старый кормчий, – это Заратустра отправляется в ад!» O tymże czasie obiegała na wyspach szczęśliwości pogłoska, że Zaratustra zniknął; a gdy pytano jego przyjaciół, odpowiadali, że poszedł nocą na okręt, nie mówiąc, dokąd odjechać zamierza. По същото време, когато тези моряци слезли на огнедишащия остров, се разпространила мълвата, че Заратустра е изчезнал. И когато запитвали приятелите му, те разказвали, че по тъмно заминал с кораб, без да каже къде отива. В то же самое время, как эти корабельщики пристали к огненному острову, разнесся слух, что Заратустра исчез; и когда спрашивали друзей его, они рассказывали, что он ночью сел на корабль, не сказав, куда хочет он ехать. Tak oto zrodził się niepokój; po trzech dniach przyłączyła się do tego niepokoju opowieść marynarzy, — że wreszcie lud cały rozpowiadać jął, że diabeł porwał Zaratustrę. Така се породило безпокойство. След три дни обаче към това безпокойство се прибавил и разказът на моряците. И сега целият народ говорел, че дяволът е отвлякъл Заратустра. Так возникло смятение, а через три дня к этому смятению присоединился еще рассказ корабельщиков – и теперь весь народ говорил, что черт унес Заратустру. Uczniowie jego śmiali się z tej gadaniny; jeden z nich rzekł nawet: „uwierzyłbym raczej, że to Zaratustra porwał sobie diabła”. По-скоро мисля, че Заратустра е отвлякъл дявола. Ала в дъното на душите си всичките били изпълнени със загриженост и копнеж. Хотя ученики его смеялись над этой болтовней, и один из них сказал даже: «Я думаю, что скорее Заратустра унес черта». Jednak w głębi duszy byli wszyscy uczniowie pełni troski i tęsknoty: toteż wielka była ich radość, gdy piątego dnia zjawił się nagle Zaratustra pośród nich. Затова, когато на петия ден Заратустра се появил между тях, радостта им била голяма. Но в глубине души все были озабочены и желали скорее увидеть его; как же велика была их радость, когда на пятый день Заратустра появился среди них. I oto jest opowieść o rozmowie Zaratustry z psem ognistym: Ziemia — mówił on — ma skórę; na skórze tej są choroby. И ето разказа за разговора на Заратустра с огненото куче: — Земята — рече той — има кожа, а тази кожа има болести. И вот рассказ о беседе Заратустры с огненным псом. Земля, сказал он, имеет оболочку; и эта оболочка поражена болезнями. Jedna z tych chorób zwie się, na przykład „człowiek”. Една от тия болести се нарича например „човек“. Одна из этих болезней называется, например: «человек». Inna znowuż spośród tych chorób zwie się „pies ognisty”: o nim nakłamali ludzie zbyt wiele i nad miarę obełgiwać się pozwalali. А друга от тези болести се зове „огнено куче“. За него людете са лъгали и са били лъгани. А другая из этих болезней называется «огненный пес»: о нем люди много лгали и позволяли лгать. Aby tę tajemnicę zgłębić, przeprawiłem się przez morze: ujrzałem prawdę nagą, zaprawdę! bosą aż po szyję. За да изследвам тази тайна, аз пребродих морето и видях истината гола, наистина разголена чак до врата. Чтобы изведать эту тайну, перешел я море – и я увидел истину нагою, поистине! нагою – необутою до самого горла. Co znaczą gawędy o psie ognistym, wiem teraz, wiem również, co mniemać o tych wyrzutkowych i przewrotowych diabłach, których obawiają się nie tylko stare babiny. Сега зная какво значи огненото куче, а също така и всички бълващи и метежни дяволи, от които се страхуват не само стари бабички. Теперь я знаю, что это за огненный пес; а также все бесы извержения и возмущения, которых боятся не одни только старые бабы. „Bywaj, psie ognisty, wołałem, wyłaź ze swej głębi! wyznaj, jak głęboka jest twa głębia! — Излез вън, о, ти, огнено куче, от бездната си — извиках аз — и признай колко е дълбока тази геена! «Выходи, огненный пес, из своей бездны! – кричал я. – И сознайся, как глубока эта глубина! Z jakich to czeluści ziejesz ku górze? Откъде е това, що бълваш нагоре? Откуда это ты фыркаешь кверху? Obficie poisz się u morza: świadczy o tym twa przesolona wymowa! Ти пиеш изобилно от морето: твоето пресолено красноречие доказва това. Ты пьешь обильно у моря: это видно по соли твоего красноречия! Zaprawdę, jak na psa z głębin, czerpiesz karm nadto z powierzchni! Наистина за едно куче от бездната ти вземаш прекалено много храна от повърхността! Поистине, для пса из бездны берешь ты слишком много пищи с поверхности! Mam cię co najwyżej za brzuchomówcę ziemi: ilekroć przewrotowych i wyrzutkowych diabłów słyszeć mi się zdarzało, bywali mi zawsze jednacy: słoni, kłamliwi i płytcy. Смятам те най-много за търбухоговорител на земята и винаги, колчем чуех да се говори за метежни и бълващи дяволи, аз си ги представях подобни на тебе: подсолени, лъжливи и плоски. Самое большее, я считаю тебя чревовещателем земли; и всякий раз, когда я слышал речи бесов возмущения и извержения, находил я их похожими на тебя: с твоей же солью, ложью и плоскостью. Potraficie ryczeć i popiołem przyciemniać! Вие умеете да рикаете и с пепел да забулвате светлината! Вы умеете рычать и засыпать пеплом. Jesteście najlepszymi pyskaczami i posiedliście aż nadto sztukę warzenia błota aż do rozgaru. Вие сте най-отличните самохвалци и сте изучили основно изкуството да възвирате тинята в кипяща лава. Вы большие хвастуны и вдосталь изучили искусство нагревать тину, чтобы она закипала. Gdzie wy jesteście, tam błoto musi być w pobliżu i wiele plechowego, jaskiniowego, zdławionego, co się na swobodę rwie. Където пребивавате, непременно трябва да има наблизо тиня — и много гнилоч, гъбясало и притиснато: всичко това се стреми към свобода. Где вы, там непременно должна быть поблизости тина и много губчатого, пористого и защемленного; все это рвется на свободу. „Wolność” ryczycie najchętniej: lecz ja wyzbyłem się wiary w „wielkie wydarzenia”, ilekroć wiele ryku i dymu wokół nich się wszczyna. „Свобода“ ревете вие най-много: ала аз отвикнах вече да вярвам в „големи събития“, щом около тях се вдига прекалено голяма врява и пушек. «Свобода» вопите вы все особенно охотно; но я разучился верить в «великие события», коль скоро вокруг них много шума и дыма. I wierzaj mi, luby wrzasku piekielny! И повярвай ми, о, приятелю адски вой! И поверь мне, друг мой, адский шум! Największe wydarzenia — to nie nasze najgłośniejsze, lecz nasze najcichsze godziny. Най-великите събития — това не са нашите най-шумни, а нашите най-тихи часове. Величайшие события – это не наши самые шумные, а наши самые тихие часы. Nie wokół wynalazców nowej wrzawy: wokół twórców nowych wartości obraca się świat ten; obraca się niesłyszalnie. Не около откривателите на нов шум, а около откривателите на нови ценности се върти светът: безшумно се върти той. Не вокруг изобретателей нового шума – вокруг изобретателей новых ценностей вращается мир; неслышно вращается он. I wyznajcież mi! И признай си само! И сознайся только! Niewiele stawać się zwykło w końcu, gdy wrzawa i dym rozwiały się wreszcie. Винаги се оказваха малки събития, след като отшумяваше твоята врява и се разсейваше пушекът. Мало оказывалось всегда совершившегося, когда твой шум и дым рассеивались. I cóż z tego, że jedno miasto mumią się stało, że jeden posąg w błocie legł! Какво значение има, че един град се е превърнал в мумия, а една статуя се търкаля в тинята? Что толку, если город превращается в мумию и колонна лежит в грязи! I to słowo jeszcze powiadam posągoburcom. Тези слова отправям още и към всички рушители на статуи. И вот что скажу я еще разрушителям колонн. Największe to szaleństwo sól w morze sypać i posągi w błoto zwalać. Наистина най-голяма глупост е това, да хвърляш сол в морето и статуи в тинята. Несомненно, это величайшее безумие – бросать соль в море и колонны в грязь. W błocie wzgardy waszej leżał posąg: lecz to właśnie jest jego prawem, że ze wzgardy wykwita dlań nowe życie i nowe żywe piękno! В тинята на вашето презрение лежеше статуята: ала това е точно нейният закон — за нея от презрението ви се роди отново живот и жива красота! В грязи вашего презрения лежала колонна; но таков закон ее, что для нее из презрения вырастает новая жизнь и живая красота. Z boskimi swymi rysy powstaje on oto, tak boleśnie ponętny; i zaprawdę, dziękować on wam jeszcze będzie, żeście go wywrócili, wywrotowcy! С божествени черти възкръсва сега тя и страдалчески прелъстителна; тя дори ще ви благодари, че сте я съборили, о, рушители! Теперь в божественном ореоле восстает она, еще более обольстительная в своем страдании; и поистине! она еще поблагодарит вас, что вы низвергли ее, вы, разрушители! Tą radą służę królom, kościołom oraz wszystkiemu, co na uwiąd starości i cnoty cierpi, — pozwólcie się tylko wywrócić! На крале и църкви и на всичко вече изнемощяло от старост и добродетел ще дам обаче аз този съвет: накарайте ги да ви съборят! Такой совет даю я царям, и церквам, и всему одряхлевшему от лет и от добродетели – дайте только низвергнуть себя! Abyście znowuż do życia powrócili, a do was — cnota! Така вие ще се възвърнете отново към живот; а към вас ще се върне и добродетелта. Чтобы опять вернулись вы к жизни и к вам – добродетель!» Tak oto mówiłem przed psem ognistym: wówczas przerwał mi mrukliwie i pytał: „Kościół? Така говорех на огненото куче: тогава то ме пресече сърдито и запита: — Църква ли? Так говорил я перед огненным псом; но он ворчливо прервал меня и спросил: «Церковь? Cóż to jest?” Що е то? Что это такое?» „Kościół, odpowiedziałem, jest rodzajem państwa i to najbardziej zakłamanym. — Църква — отговорих аз, — това е един вид държава, и то най-лъжливата. «Церковь? – отвечал я. – Это род государства, и притом самый лживый. Lecz milcz, ty psie obłudny! Но млъкни, ти, лицемерно куче! Но молчи, лицемерный пес! Znasz przecie najlepiej to wszystko, co twego jest pokroju! Ти самото познаваш най-добре своя род! Ты знаешь род свой лучше других! Państwo jest, jako ty, psem obłudnym; jako ty, głosi się ono chętnie dymem i rykiem, — aby, jako ty to czynisz, wzbudzić mniemanie, iż przemawia z brzucha rzeczy wszelkich. Подобно на тебе държавата е лицемерно куче, подобно на тебе тя обича да говори с пушек и врява, за да накара, подобно на тебе, другите да вярват, че говори от утробата на нещата. Как и ты сам, государство есть пес лицемерия; как и ты, любит оно говорить среди дыма и грохота, – чтобы заставить верить, что, подобно тебе, оно вещает из чрева вещей. Gdyż chce być ono najważniejszym zwierzęciem na ziemi; i ludzie wierzą mu”. Защото тя — държавата — иска на всяка цена да бъде най-важното животно на земята — и в това също й вярват. Ибо оно хочет непременно быть самым важным зверем на земле, государство; и в этом также верят ему». Skorom to wyrzekł, pies ognisty jął się zachowywać, jak opętany z zawiści. „Co? krzyczał, najważniejszym zwierzęciem na ziemi? Като казах това, огненото куче обезумя от завист: — Как — изкрещя то, — най-важното животно на земята ли? И как только сказал я это, огненный пес, как бешеный, стал извиваться от зависти. «Как, – кричал он, – самым важным зверем на земле? I wierzą mu ludzie nawet?” И вярват ли й? И в этом также верят ему?» I tyle pary i ohydnych wygłosów dobywać się poczęło z jego gardzieli, że myślałem, iż gniewem i zawiścią udławi się wnet. И толкова пара и ужасни рикания забълваха от пастта, щото аз си помислих, че то ще се задуши от ярост и завист. И столько дыму и ужасных криков выходило из его глотки, что я думал, что он задохнется от гнева и зависти. Wreszcie uciszył się i uspokoił się jego krztusiec. Skoro się wreszcie uspokoił, rzekłem do niego ze śmiechem: „Gniewasz się, psie ognisty: słuszne są zatem me mniemania o tobie! Най-сетне то утихна и задъхаността му понамаля, ала щом се успокои, аз му казах, смеейки се: — Ти се ядосваш, огнено куче: значи аз имам право да ти говоря тъй. Наконец он умолк, и уменьшилось его пыхтение; но как только он умолк, сказал я со смехом: «Ты сердиться, огненный пес, – значит, я прав относительно тебя! Abym tę słuszność zachował, posłuchaj i o innym psie ognistym, ten przemawia rzeczywiście z serca ziemi. И за да остана прав и занапред, чуй за друго едно огнено куче: то говори действително от сърцето на земята. И чтобы оставался я правым, послушай о другом огненном псе: он говорит действительно из сердца земли. Złoto wyziewa tchnienie jego i deszcz złocisty: tak chce serce jego. Злато дъха неговото дихание и златен дъжд: тъй го желае сърцето му. Дыхание его из золота и золотого дождя: так хочет сердце его. Czymże dlań popiół, dym i namuł gorący! Защо му е на него пепел и пушек и още гореща слуз? Что ему до пепла, дыма и горячей слизи! Śmiech wylatuje z niego jak obłok barwisty; niechętny jest on wszelkiemu rzężeniu, pluciu oraz zżymaniu się trzewi! Смях излита от него като пъстър керван от облаци; неприязно настроено е то към твоето бучене и бълване и гъргорене на червата! Смех выпархивает из него, как пестрые тучки; противны ему твое бурчанье, твое плеванье и истерзанные потроха твои! Złoto wszakże i śmiech — czerpie on z serca ziemi: gdyż, abyś wiedział o tym, — serce ziemi jest ze złota”. А златото и смеха — тях то взема от сърцето на земята: защото, научи това, сърцето на земята е от злато! Но золото и смех – берет он из сердца земли, ибо, чтобы знал ты наконец, – сердце земли из золота». Gdy pies ognisty usłyszał to, nie wytrzymał już dłużej. Като чу тези думи, огненото куче не изтърпя повече да ме слуша. Когда услышал это огненный пес, он не выдержал, чтобы дослушать меня. Pełen zawstydzenia podwinął ogon, rzekł cienko i żałośnie ham, ham! i wpełznął z powrotem do swej jaskini. Засрамено, то подви опашката си, издаде смиреничко и кротко едно „вау! вау!“ и пропълзя надолу в бърлогата си. Пристыженный, поджал он хвост, трусливо проговорил гав, гав! и уполз вниз, в свою пещеру.  Tak opowiadał Zaratustra. Тъй разказваше Заратустра. Так рассказывал Заратустра. Uczniowie jego zaś nieomal, że puszczali to wszystko mimo uszu: tak wielka była ich pożądliwość opowiadania mu o żeglarzach, królikach i o latającym człowieku. Ала учениците му едва го изслушаха: толкова голяма беше жаждата им да му разкажат за моряците, зайчетата и хвърчащия мъж. Но ученики его едва слушали его: так велико было их желание рассказать ему о людях с корабля, о кроликах и о летающем человеке. — I cóż mam sądzić o tym! — rzekł Zaratustra. — Що да мисля за това — възрази Заратустра. «Что мне думать об этом! – сказал Заратустра. – — Zaliż jestem upiorem? — Та мигар аз съм призрак? Разве я призрак? Lecz był to może mój cień. Това ще да е била моята сянка. Но вероятно, это была моя тень. Słyszeliście chyba coś nie coś o pielgrzymie i jego cieniu? Вие сте чували вече нещо за пътника и неговата сянка. Вы, должно быть, кое-что уже слышали о страннике и тени его? To pewna tylko: krócej muszę go trzymać, — gdyż gotów mnie on jeszcze zniesławić. Сигурно е това. Аз ще трябва обаче да я държа по-близо до мене. Иначе тя ще ми провали доброто име! Несомненно одно: нужно, чтобы я держал ее крепче, – иначе она еще испортит мою славу». I po raz wtóry potrząsł Zaratustra głową i dziwił się. — I cóż mam sądzić o tym!” — rzekł powtórnie. И отново Заратустра поклати глава и не можеше да се начуди: — Що да мисля за това? — се залита той още веднъж. И снова Заратустра качал головой и дивился. «Что мне думать об этом!» – повторял он. Czemu to krzyczał ów upiór: „Czas już! Та защо призракът е извикал: — Време е! «Почему же кричал призрак: „пора! Czas najwyższy”? Крайно време е вече! Давно пора!“ Na cóż to — czas najwyższy? За какво ли е крайно време! Почему же – давно пора?» Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Wróżbiarz Прорицателят Прорицатель „— i widziałem, jako wielkie zasmucenie nawiedziło ludzi. „… и аз видях голяма печал да обхваща людете. "– и я видел, наступило великое уныние среди людей. Najlepsi umęczyli się dzieły swymi. Най-добрите от тях се умориха от своите дела.“ Лучшие устали от своих дел. Nastała nauka, wiara tuż obok śpieszyła, iż »wszystko puste, wszystko jednakie, wszystko już było!« Разпространяваше се учение и вяра вървеше до него: „Всичко е празно, всичко е еднакво, всичко е вече било!“ Объявилось учение, и рядом с ним семенила вера в него: «Все пусто, все равно, все уже было!» I ze wszystkich pagórków odzywało się echem: »wszystko puste, wszystko jednakie, wszystko już było!« И от всички ридове ехото повтаряше: „Всичко е празно, всичко е еднакво, всичко е вече било!“ И эхо вторило со всех холмов: «Все пусто, все равно, все уже было!» Zebraliśmy wprawdzie plon: lecz czemu owoce nasze wszystkie stały się gnilne a brunatne? Наистина ние прибрахме жътвата: но защо всички плодове загниха и потъмняха? Правда, собрали мы жатву; но почему же сгнили и почернели наши плоды? Jakiż to urok padł z księżyca ostatniej nocy? Що падна от лошия месец през последната нощ? Что упало со злого месяца в последнюю ночь? Daremna była wszystka praca, trucizną wino stało się nasze, złe spojrzenie zwarzyło pola i serca nasze na więdłą żółciznę. Напразен беше целият ни труд, отрова стана нашето вино, зли очи опърлиха и пожълтиха нашите поля и сърца. Напрасен был всякий труд, в отраву обратилось наше вино, дурной глаз спалил наши поля и наши сердца. Suchymi staliśmy się wszyscy; nawet gdy ogień na nas padnie, pylimy, jako popiół: — i ogień nawet umęczyliśmy sobą. Изсъхнахме ние всички: и ако паднеше огън върху нас, ние бихме се разпилели подобно на пепел — да, дори самия огън ние уморихме. Все мы иссохли; и если бы огонь упал на нас, мы бы рассыпались, как пепел, – но даже огонь утомили мы. Studnie wszystkie wyschły nam, — i morze nawet się cofnęło. Всички извори пресъхнаха за нас, дори морето се отдръпна навътре. Все источники иссякли, и даже море отступило назад. Wszystkie podwaliny zawaleniem grożą, a głębia nie chce pochłaniać! Земята иска да се продъни, но бездната отказва да я погълне. Земля хочет треснуть, но бездна не хочет поглотить! »Och, gdzież jest to morze, w którym by zatonąć można«: tak rozbrzmiewa skarga nasza — ponad płytkimi bagnami. „Ах, къде има още море, в което човек би могъл да се удави“ — така ехтят нашите вопли над плитки блата. «Ах, есть ли еще море, где бы можно было утонуть»: так раздается наша жалоба – над плоскими болотами. Zaprawdę, nawet na skon nas nie stać, zbyt jesteśmy umęczeni: czuwamy przeto wciąż jeszcze i żyjemy wciąż — w konurach grobowych!” „Наистина ние вече сме крайно уморени, за да умрем; сега още бодърствуваме и продължаваме да живеем — в склепове.“ Поистине, мы уже слишком устали, чтобы умереть; и мы еще бодрствуем и продолжаем жить – в склепах!» Tymi słowy mówił wróżbiarz do Zaratustry; a te jego proroctwa padły Zaratustrze na serce i przeistoczyły je. Заратустра слушаше словата на прорицателя и неговите предсказания проникнаха дълбоко в сърцето му и той се преобрази. Так говорящим слышал Заратустра одного прорицателя; и его предсказания проникли в сердце его и изменили его. Chadzał smutny i zmęczony; i stał się podobny do tych, o których wróżbiarz powiadał. Печален бродеше наоколо и уморен; и той заприлича на тези, за които говореше прорицателят. Печальный и усталый бродил он; и он стал похож на тех, о ком говорил прорицатель. Zaprawdę, rzekł do swych uczniów, niewiele brakuje, a nastanie ów długi zmrok. — Наистина — рече той на учениците си — още малко остава и ето че ще настъпи дългият здрач. Поистине, – сказал он своим ученикам, – еще немного, и наступят эти долгие сумерки. Och, jakże tu uratować me światło! Ах, как да спася аз своята светлина отвъд него! Ах, как спасу я от них мой свет! Aby się ono nie zdusiło w tym zasmętnieniu! Та да не изгасне тя в тази печал! Чтобы не потух он среди этой печали! Odległym wszak winno światom świecić i nocom jak najdalszym! Защото тя трябва да пребъде и да свети в по-далечни светове — и за още по-далечни нощи! Для дальних миров он должен быть светом и для самых далеких ночей! Tako w sercu zatroskany chadzał Zaratustra, trzy dni napoju i pokarmu nie przyjmował, spokoju nie zaznawał i utracił mowę. Така дълбоко угрижен в сърцето си обикаляше Заратустра. В продължение на три дни той не прие нито вода, нито храна, нямаше покой и загуби способността да говори. Так опечаленный в сердце ходил Заратустра; и три дня не принимал он ни пищи, ни питья, не имел покоя и потерял речь. Wreszcie stało się, iż zapadł w sen głęboki. Най-сетне той изпадна в дълбок сън. Наконец случилось, что впал он в глубокий сон. Uczniowie jego zasiedli wokół łoża i w długich nocnych czuwaniach wyglądali w niepokoju, zali się nie zbudzi, mówić znów nie pocznie i nie zleczy swej osmętnicy. Ала неговите ученици не го изоставиха, седяха около него в дълги нощни бдения и угрижени очакваха дали ще се събуди и ще заговори отново и дали ще бъде излекуван от тежката си печал. Ученики же его сидели вокруг него, бодрствуя долгими ночами, и с беспокойством ждали, не проснется ли он, не заговорит ли опять и не выздоровеет ли от своей печали. Lecz oto jest mowa, którą wygłosił Zaratustra, gdy się był przebudził; zaś głos jego dochodził do uczniów jakoby z wielkiej dali: „Posłuchajcież, przyjaciele, snu, który mi się przyśnił i pomóżcież odgadnąć jego znaczenie! А ето словата му, когато Заратустра се пробуди: ала гласът му долиташе до учениците му като далечно ехо: — Чуйте съня, що сънувах, о, приятели мои, и ми помогнете да разтълмя неговия смисъл! Загадка е още той за мене, този сън. Вот речь, которую сказал Заратустра, когда проснулся; голос его доходил до учеников как бы издалека: «Послушайте сон, который я видел, вы, друзья, и помогите мне отгадать его смысл! Zagadką jest mi jeszcze ten sen; znaczenie jego tkwi w nim ukryte lub polatuje ponad nim na wolnych skrzydłach. Неговият смисъл е скрит в него, затворен в него като в клетка и все още не може той да разпери криле и да излети свободно над него. Все еще загадка для меня этот сон; его смысл скрыт в нем и пленен и не витает еще свободно над ним. Wszelkiego życia wyrzekłem się był we śnie. Присъни ми се, че съм се отрекъл от всякакъв живот. Я отрешился от всякой жизни, так снилось мне. Stróżem nocy i grobów stałem się, tam na samotnej opoce, gdzie śmierci zamczysko. Нощен и гробищен пазач бях станал аз там — в самотния планински замък на смъртта. Я сделался ночным и могильным сторожем в замке Смерти, на одинокой горе. Jej trumien strzegłem tam na górze: pełne były głuche sklepienia tych znaków zwycięstwa. Там пазех аз нейните саркофази: пълни бяха сглушените сводове от такива победни трофеи. Там охранял я гробы ее; мрачные своды были полны трофеями побед ее. Ze szklanych trumien spoglądało ku mnie pokonane życie. От стъклени саркофази ме гледаше сразен живот. Из стеклянных гробов смотрела на меня побежденная жизнь. Wdychałem zakurzonych wieczności woń: w zaduchu i w kurzu spoczywała ma dusza. Дишах мирис на прашни вечности: спарена и прашна лежеше моята душа. Запах запыленной вечности вдыхал я; в удушье и пыли поникла моя душа. I któż by tam zdołał przewietrzyć swą duszę! А и кон би могъл там да проветри душата си? И кто же мог бы проветрить там свою душу! Jasność północy była wokół mnie, samotność przyczaiła się tuż obok, a w samotności rechotała cisza śmiertelna, najdokuczliwsza z mych przyjaciółek. Винаги ме обгръщаше ярката светлина на среднощ; до нея се гушеше самотност; а и трето нещо: хриптяща смъртна тишина, най-лошата от моите приятелки. Свет полуночи был всегда вокруг меня, одиночество на корточках сидело рядом с ним; и еще хрипящая мертвая тишина, худшая из моих подруг. Kluczem dźwigał, najbardziej ordzewiałe ze wszystkich kluczy; i potrafiłem najbardziej skrzypiące wrota nimi otwierać. Ключове носех аз, най-ръждивите от всички ключове; и аз умеех с тях да отключвам най-скърцащите от всички врати. Ключи носил я с собой, самые заржавленные из всех ключей; и я умел отворять ими самые скрипучие из всех ворот. Jako złowieszcze krakanie przebiegał dźwięk długimi lochy, gdym skrzydła wrót podźwignął: niechętnie darł się ten ptak, nierad dawał się on budzić. Подобно на кобен грак отекваше звукът през дългите ходове, когато се издигаха крилата на вратата: зловещо крещеше тази птица, не обичаше тя да я будят. Подобно зловещему карканью, пробегали звуки по длинным ходам, когда поднимались затворы ворот: зловеще кричала эта птица, неохотно давала она будить себя. Lecz straszniejszą jeszcze i bardziej przytłaczającą stawała się chwila, gdy echa milkły, cisza zalegała naokół i gdy sam oto pozostawałem w przyczajonym milczeniu. Ала още по-зловещо беше и още по-силно ми се стягаше сърцето, когато замлъкваше тя и наоколо се възцаряваше тишина и аз оставах самичък в това коварно безмълвие. Но было еще ужаснее и еще сильнее сжималось мое сердце, когда все замолкало, и кругом водворялась тишина, и я один сидел в этом коварном молчании. I tak oto wlókł się i pełzł czas, jeśli czas był jeszcze: lecz cóżem ja o tym wiedział! Тъй минаваше и пълзеше времето за мене, ако изобщо имаше време. Що знам аз за това? Так медленно тянулось время, если время еще существовало: почем знаю я это! Wreszcie stało się to, co mnie zbudziło. Ала най-сетне се случи това, което ме събуди. Но наконец случилось то, что меня разбудило. Trzykrotny łom uderzył we wrota jako piorun; zahuczały i zawyły sklepienia we wtór trzykrotny: wówczas zbliżyłem się do wrót. Alpa! wołałem, kto niesie swój popiół na górę? Три пъти разтърсиха удари вратата, подобно на гръм, три пъти проехтяха и изреваха подземията: тогава аз се отправих към вратата. „Алпа — извиках аз, — кой носи своята пепел на планината? Трижды ударили в ворота, как громом, трижды зазвучали и заревели своды в ответ; тогда пошел я к воротам, Альпа! – кричал я, – кто несет свой прах на гору? Alpa! Alpa! Алпа! Алпа! Альпа! альпа! Kto wnosi swój popiół na górę? Кой носи своята пепел на планината?“ Кто несет свой прах на гору? Obróciłem klucze, próbuję podźwignąć wrota: mozolę się. И аз натисках ключа и повдигах вратата и напрягам сили, но тя не се отвори нито на пръст. И я нажимал ключ и напирал на ворота, стараясь отворить их. Lecz jeszczem ani na szczelinę rozewrzeć ich nie zdołał: Gdy wicher huczący rozerwał na oścież oba skrzydła wrót: gwiżdżąc, świszcząc i mroźnym tchnieniem biczując, odrzucił mnie na czarną trumnę: Z łoskotem, poświstem i skowytem załamała się trumna i zionęła tysiąckrotnym chichotem. Тогава бурен вятър изведнъж блъсна крилата и ги разтвори: със свистене, вой и бучене той ми подхвърли черен ковчег: И в бученето, свистенето и воя ковчегът се разби и избълва хилядолик кикот. Но они не отворялись ни на палец. Тогда бушующий ветер распахнул створы их: свистя, крича, разрезая воздух, бросил он мне черный гроб. И среди шума, свиста и пронзительного воя раскололся гроб, и из него раздался смех на тысячу ладов. Tysiączne dziwotworów dzieci, aniołów, sów, błaznów jak dzieci wielkich motyli śmiały się, szydziły i huczały ku mnie. И хиляди разкривени лица на деца, ангели, бухали, глупци и огромни като деца пеперуди се захикотиха срещу мене, присмиваха ми се и ревяха. И тысяча гримас детей, ангелов, сов, глупцов и бабочек величиной с ребенка смеялись и издевались надо мной и неслись на меня. Okrutnie przerażonego powaliło mnie na ziemię. Уплаших се страшно от това: страхът ме повали на земята. Страшно испугался я и упал наземь. Począłem krzyczeć ze zgrozy, jakem nigdy jeszcze nie krzyczał. И аз закрещях от ужас, както никога през живота си не съм крещял. И я закричал от ужаса, как никогда не кричал. Lecz własny krzyk zbudził mnie: — i otom przyszedł do siebie —”. Ала собственият ми крясък ме събуди. И дойдох на себе си. Но собственный крик разбудил меня – и я пришел в себя».  Tako opowiedział Zaratustra swój sen i zamilkł potem: gdyż nie wiedział, jako ma sobie wykładać to widzenie senne. Така разказа Заратустра съня си и после замълча, защото той още не можеше да го разтълкува. Так рассказывал Заратустра свой сон и потом умолк: ибо он не знал еще значения своего сна. Lecz uczeń, którego najbardziej miłował, powstał szybko, schwycił rękę Zaratustry i rzekł: „Twe życie, o Zaratustro, wykłada nam twój sen! Но ученикът, когото той обичаше най-много от всички, стана бързо, хвана Заратустра за ръката и каза: — Самият ти живот, о, Заратустра, разтълмява този сън. Но ученик, которого он любил больше всех, быстро поднялся, схватил руку Заратустры и сказал: «Сама твоя жизнь объясняет нам сон этот, о Заратустра! Nie jestżeś ty wichrem, co z ostrym poświstem wywala wrota w zamczysku śmierci? Не си ли ти самият този вятър с пронизващ вой, който разтвори вратата в замъците на Смъртта? Не ты ли сам этот ветер, с пронзительным свистом распахивающий ворота в замке Смерти? Nie jestżeś trumną pełną jaskrawych szyderstw i anielskich dziwotworów życia? Не си ли ти ковчегът, пълен с пъстри злини и ангелски ликове на живота? Не ты ли сам этот гроб, наполненный многоцветной злобою и ангельскими гримасами жизни? Zaprawdę, tysiąckrotnym śmiechem dziecięcym nawiedza Zaratustra wszystkie konury śmierci, śmiejąc się ze wszystkich stróży nocy i grobów, i z każdego, kto tam głuchymi poszczekuje kluczy. Наистина подобно на хилядолик детски кикот минава Заратустра през всички склепове, смеейки се над тези нощни и гробищни пазачи и над всеки друг, който дрънчи с мрачни ключове. Поистине, подобно детскому смеху на тысячу ладов, входит Заратустра во все склепы, смеясь над ночными и могильными сторожами и над всеми, кто гремит ржавыми ключами. Przerazić i obalić pragniesz swym śmiechem; bezwładny opad i przebudzenie dowiedzie twej nad nimi potęgi. Със своя смях ти ще всяваш ужас в тях и те ще падат на земята. Несвяст и опомняне ще бъдат доказателства за твоята мощ над тях. Пугать и опрокидывать будешь ты их своим смехом; обморок и пробуждение докажут твою власть над ними. A nawet i wonczas, gdy ów długi zmrok i znużenie śmiertelne nadejdą, nie zajdziesz ty nam jeszcze na niebie naszym, życia ty orędowniku! Също и когато настъпи дългият здрач и смъртната умора, ти не ще залезеш от нашето небе, о, ти, глашатай на живота. И даже когда наступят долгие сумерки и усталость смертельная, ты не закатишься на нашем небе, ты, защитник жизни! Nowe gwiazdy ujrzeć nam pozwoliłeś i nowe czary nocy; zaprawdę, śmiech rozpiąłeś ty ponad naszymi głowy jako sklepienie barwiste. Нови звезди ни разкри ти и нови прелести на нощта. Наистина ти разпъна самия живот като цветен шатър над нас. Новые звезды и новое великолепие ночи показал ты нам; поистине, самый смех раскинул ты над нами многоцветным шатром. Odtąd śmiech dziecięcy z trumien tryskać będzie, odtąd wszystkie znużenia śmiertelne wicher zwycięski zawsze nawiedzi: tegoś ty nam jest poręką i wróżbiarzem! Сега винаги ще извира детски смях от ковчези; сега винаги ще се извива бурен вятър победоносно над всяка смъртна умора; затова ти сам си за нас гарант и прорицател! Отныне детский смех всегда будет бить ключом из гробов; отныне всегда будет дуть могучий ветер, торжествующий над смертельной усталостью: в этом ты сам нам порука и предсказатель. Zaprawdę, o nich to właśnie śniłeś, o wrogach swoich: — i sen to był twój najcięższy! Наистина самите тях сънува ти — своите врагове: това бе най-тежкият ти сън! Поистине, самих врагов своих видел ты во сне – это был твой самый тяжелый сон! Lecz jakoś ty się zbudził i do siebie przyszedł, tako i oni ze swego istnienia przebudzić się winni i przyjść — do ciebie!” Но както ти се пробуди от тях и дойде на себе си, така и самите те трябва да се пробудят от себе си — и да дойдат при тебе. Но как ты проснулся от них и пришел в себя, так и они должны проснуться от себя самих – и прийти к тебе!» Tako mówił uczeń: zaś wszyscy inni cisnęli się do Zaratustry, chwytali jego ręce, pragnąc go namówić, aby porzucił łoże, zaniechał posępnicy i powrócił do nich. Тъй каза ученикът; и всички други се струпаха около Заратустра и го хващаха за ръцете и искаха да го увещаят да остави одъра и тъгата и да се върне отново при тях. Так говорил ученик; и все остальные теснились к Заратустре, хватали руки его и хотели его убедить оставить ложе и печаль и вернуться к ним. Zaratustra siedział jednak wyprostowany na łożu i spoglądał nieswoim wejrzeniem. Ала Заратустра седеше полуизправен на постелята си и с чужд поглед. Заратустра же сидел, приподнявшись на своем ложе и с отсутствующим взором. Jako ten, co z długiej obczyzny powraca, przypatrywał się swym uczniom, badał ich oblicza i nie poznawał ich. Също като някой, кой го след дълго странствуване се завръща у дома си, оглеждаше той учениците си и изследваше лицата им: и все още не можеше да ги разпознае. Подобно тому, кто возвращается после долгого отсутствия, смотрел он на своих учеников, вглядывался в их лица и еще не узнавал их. Gdy go wszakże podnieśli z łoża i postawili na nogi — patrzą! — aż tu przemieniły się nagle jego oczy; pojął wszystko, co się przytrafiło, pogładził brodę i rzekł mocnym głosem: „Dalej więc! czas bo najwyższy zaniechać tego! Ала когато го вдигнаха и изправиха на нозе, ето че изведнъж погледът му се промени; той проумя всичко, което се беше случило, поглади брадата си и рече с крепък глас: — Хайде! Но когда они подняли его и поставили на ноги, изменился сразу взор его; он понял все, что случилось, и, гладя себе бороду, сказал твердым голосом: Baczcież mi, drodzy, abyśmy dobrą spożyli wieczerzę, a rychło! За това има време, но вие се погрижете, мои ученици, да хапнем добре, и то скоричко! «Ну что ж, это придет в свое время; но позаботьтесь, ученики мои, чтобы был у нас хороший обед, и поскорей! Tako chcę czynić pokutę za niedobre sny! Така мисля да се покая за лошите сънища! Так думаю я искупить дурные сны! Wróżbiarz zasię niech przy moim boku je i pije: i zaprawdę, wskażę ja mu jeszcze morze, w którym zatonąć można!” А прорицателят нека яде и пие до мене; и наистина аз ще му посоча море, в което може да се удави! Прорицатель же должен есть и пить рядом со мною: и поистине, я покажу ему еще море, в котором может он утонуть!» Tako rzekł Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. — Po czym wszakże spojrzał na ucznia, co jako wykładacz snu wystąpił, długo mu w oblicze patrzał i kiwał przy tym głową. А после, като клатеше глава, дълго гледа в лицето ученика, който бе разтълмил съня. И он долго смотрел в лицо ученику, объяснившему сон, и качал при этом головою. O wyzwoleniu За спасението Об избавлении Gdy Zaratustra przechodził pewnego dnia przez most, otoczyli go kalecy i żebracy, a pewien garbaty zagadnął go tymi słowy: Spojrzyj, Zaratustro! Когато един ден Заратустра минаваше по големия мост, наобиколиха го недъгавците и божеците и един гърбав му рече така: — Виж, Заратустра! Однажды, когда Заратустра проходил по большому мосту, окружили его калеки и нищие, и один горбатый так говорил ему: «Посмотри, Заратустра! Oto i lud uczy się od ciebie i zaczyna ufać twej nauce: lecz aby całkowicie w ciebie uwierzył, potrzeba na to jednego — winieneś przekonać i nas, kaleki wszelkie. Също и народът учи от тебе и добива вяра в твоето учение: ала за да ти повярва напълно, е необходимо още едно нещо: ти трябва по-напред да убедиш нас, недъгавците! Даже народ учится у тебя и приобретает веру в твое учение; но чтобы совсем уверовал он в тебя, для этого нужно еще одно – ты должен убедить еще нас, калек! Tu oto masz piękny dobór i sposobność do roboty z niejednym czubem! Сега ти имаш тук хубав избор и наистина повече от една възможност на разположение. Здесь у тебя прекрасный выбор и поистине случай с многими шансами на неупущение. Ślepców możesz zleczyć, kulawych do biegu przysposabiać; zaś temu, co zbyt wiele na sobie dźwiga, mógłbyś ująć coś niecoś z grzbietu: — Oto według mnie najwłaściwsza droga, aby i kalecy uwierzyli w Zaratustrę! Можеш да накараш слепците да прогледат и схванатите да проходят, а на тогова, комуто е много дадено, можеш да отнемеш поне малко. Според мене това би било най-верният подстъп да накараш недъгавците да повярват в Заратустра. Ты можешь исцелять слепых и заставлять бегать хромых, и ты мог бы поубавить кое-что и у того, у кого слишком много за спиной; – это, думаю я, было бы прекрасным средством заставить калек уверовать в Заратустру!» Zaratustra zaś odparł onemu w te słowa: „Gdy się garbatemu odbiera jego garb, odbiera mu się jego ducha, — tak uczy lud. Но Заратустра отвърна на този, който говореше, така: — Когато снеме на гърбавия гърбицата, човек снема духа му — така учи народът. Но Заратустра так возразил говорившему: «Когда снимают у горбатого горб его, у него отнимают и дух его – так учит народ. Gdy się ślepemu wzrok przywraca, widzi zbyt wiele złego na świecie: tak, iż przeklina tych, co go zleczyli. А когато върне на слепия зрението, с очите си той вижда премного лоши неща на земята, така че проклина този, който го е излекувал. И когда возвращают слепому глаза его, он видит на земле слишком много дурного – так что он проклинает исцелившего его. Ten zaś, kto kulawemu zdolność biegu przywróci, czyni mu największą krzywdę: gdyż ledwo biegać się nauczy, a rozbiegną się wraz z nim i jego niecnoty — tak oto poucza lud o kalekach. А този, който накарва схванатия да проходи, му причинява най-голямото зло: защото едва проходил, дава воля на пороците си и така народът учи посредством хромия. Тот же, кто дает возможность бегать хромому, наносит ему величайший вред: ибо едва ли он сможет бежать так быстро, чтобы пороки не опережали его, – так учит народ о калеках. I czemuż by nie miał Zaratustra uczyć się od ludu, skoro lud uczy się od Zaratustry? А защо Заратустра да не учи също от народа, щом като народът учи от Заратустра? И почему бы Заратустре не учиться у народа, если народ учится у Заратустры? Jest mi to jednak rzeczą najbłahszą jeszcze, iż od czasu, gdy pośród ludzi przebywam, widzę raz po raz, że temu brakuje oka, tamtemu ucha, trzeciemu nogi; lub też, że inni stracili język, nos lub głowę. Ала откакто съм отново между хората, най-малкото поне е това, че виждам: този няма око, а другият ухо, трети няма крак, а има и някои, които са изгубили езика или носа, или главата си. Но с тех пор как живу я среди людей, для меня это еще наименьшее зло, что вижу я: «одному недостает глаза, другому – уха, третьему – ноги; но есть и такие, что утратили язык, или нос, или голову». Widuję i widywałem rzeczy gorsze, nieraz tak ohydne, że nie o każdej mówić mogę, a niejednej bym nawet widzieć nie pragnął: widuję mianowicie ludzi, którym brak wszystkiego oprócz jednego członka, który jest w takich razach zwykle za wielki, ludzi, którzy niczym już więcej nie są, tylko wielkim okiem, wielkim pyskiem, wielkim brzuchem, zgoła czym bądź wielkim, — kalekami na wywrót zwę ja takich. Виждам и съм виждал още по-лоши неща, и някои толкова отвратителни, че не бих желал да говоря за всяко от тях, а за някои нито дори да мълча, например за люде, на които липсва всичко освен едно в повече — люде, които не са нищо друго освен едно голямо око или една голяма уста, или един голям търбух, или нещо друго грамадно — изопачени недъгавци ги назовавам аз. Я вижу и видел худшее и много столь отвратительного, что не обо всем хотелось бы говорить, а об ином хотелось бы даже умолчать: например, о людях, которым недостает всего, кроме избытка их, – о людях, которые не что иное, как один большой глаз, или один большой рот, или одно большое брюхо, или вообще одно что-нибудь большое, – калеками наизнанку называю я их. Gdy, powracając z mej samotni, po raz pierwszy przechodziłem przez ten most: nie dowierzałem oczom własnym: spoglądam, patrzę i mówię wreszcie: „toż to jest ucho! ucho wielkości człowieka!” А когато слязох от моята самота в планината и за пръв път прекосих този мост, просто не вярвах на очите си, погледнах веднъж, погледнах втори път и най-сетне си казах: „Това е ухо! Ухо — голямо колкото човек!“ И когда я шел из своего уединения и впервые проходил по этому мосту, я не верил своим глазам, непрестанно смотрел и наконец сказал: «Это – ухо! Ухо величиною с человека!» Przyglądam się jeszcze lepiej: pod uchem porusza się coś żałośnie małego, ubożuchnego i mizernego. Вгледах се по-добре: и наистина зад ухото се движеше още нещо, толкова мъничко, незначително и хилаво, че просто да го съжалиш. Я посмотрел еще пристальнее: и действительно, за ухом двигалось еще нечто, до жалости маленькое, убогое и слабое. I rzeczywiście, potworne uszysko było osadzone na malutkiej, cienkiej łodyżce; łodyżka ta była — człowiekiem! И наистина чудовищното ухо седеше на малко, тънко стъбълце — а това стъбълце беше човек! И поистине, чудовищное ухо сидело на маленьком, тонком стебле – и этим стеблем был человек! Gdym szkła do oczu podniósł, mogłem dojrzeć nawet maleńką, zazdrosną twarzyczkę i to nawet, że na łodydze kiwała się nadęta duszyczka. С увеличително стъкло би могло дори да се различи мъничко завистливо личице, а също тъй да се люшка на стъбълцето и подпухнала душичка. Вооружась лупой, можно было даже разглядеть маленькое завистливое личико, а также отечную душонку, которая качалась на стебле этом. Lud zaś pouczył mnie, że to wielkie ucho to nie tylko człowiek, lecz człowiek wielki, geniusz. Народът ме уверяваше обаче, че голямото ухо не е само човек, а и голям човек, гений! Народ же говорил мне, что большое ухо не только человек, но даже великий человек, гений. Lecz ja nie dowierzam nigdy ludowi, gdy o wielkich ludziach mówi — i pozostałem przy swoim przekonaniu, że to jest kaleka na wywrót, który ma wszystkiego za mało, a jednego za wiele”. Аз обаче не вярвах никога на народа, колчем говореше за големи хора, и си останах с вярата, че той е изопачен недъгавец, който има от всичко съвсем по малко, а от едно повече. Но никогда не верил я народу, когда говорил он о великих людях, – и я остался при убеждении, что это – калека наизнанку, у которого всего слишком мало и только одного чего-нибудь слишком много». Gdy Zaratustra tak oto odparł garbusowi oraz tym wszystkim, których on był głosem i orędownikiem, zwrócił się pełen głębokiej goryczy do uczniów swoich i rzekł: „Zaprawdę, przyjaciele moi, obracam ja się między ludźmi jak pośród ułomków i członków ludzkich! Когато изрече тези думи на гърбавия и на тези, чийто глашатай и тълкувател беше, Заратустра се обърна с дълбоко негодувание към учениците си и промълви: — Наистина, приятели мои, аз бродя между людете като между отломъци от човешки крайници и разпилени вътрешни органи. Сказав так горбатому и тем, для кого он был рупором и ходатаем, Заратустра обратился с глубоким негодованием к своим ученикам и сказал: Поистине, друзья мои, я хожу среди людей, как среди обломков и отдельных частей человека! To jest dla mego oka rzeczą najstraszniejszą, iż widzę człowieka podruzgotanego o porozpraszanych członkach niby na pobojowisku lub na podwórzu rzeźni. Най-ужасното за моето око е, че виждам човека разпокъсан на части и пръснат като на бойно поле и кланица. Самое ужасное для взора моего – это видеть человека раскромсанным и разбросанным, как будто на поле кровопролитного боя и бойни. A gdy się me oko umknie od »teraz« ku »niegdyś«, znajduje zawsze to samo: ułomki, członki i okrutne przypadki — ludzi nie widzi. И пробегне ли от Сега към Някога моето око, вижда все същата картина: отломъци от човешки крайници и разхвърляни вътрешни органи, зловещи случайности, ала никакви човеци. И если переносится мой взор от настоящего к прошлому, всюду находит он то же самое: обломки, отдельные части человека и ужасные случайности – и ни одного человека! Owo »teraz« i »niegdyś« na ziemi, — och! przyjaciele moi — to jest moje brzemię, najdokuczliwsze; i żyć bym przecie nie zdołał, gdybym nie był jasnowidzem tego, co przyjść musi. Това Сега и Някога на земята — ах, приятели мои, за мене то е най-непоносимото и аз не бих могъл да живея, ако не бях пророк и на грядущето. Настоящее и прошлое на земле – ах! друзья мои, это и есть самое невыносимое для меня; и я не мог бы жить, если бы не был я провидцем того, что должно прийти. Wieszczący, chcący, tworzący, sam przyszłością i sam sobie mostem ku przyszłości — i niestety! również i kaleką przy tymże moście: oto czym jest Zaratustra. Пророк, пожелател, създател, самото това грядуще и мост към грядущето и, ах, дори нещо като недъгавец на този мост: всичко това е Заратустра. Провидец, хотящий, созидающий, само будущее и мост к будущему – и ах, как бы калеки на этом мосту: все это и есть Заратустра. I wy zagadywaliście nieraz samych siebie: »kimże jest Zaratustra? Също и вие често си задавахте въпроса: „Кой е за нас Заратустра? И вы также часто спрашивали себя: «Кто для нас Заратустра? Czymże ma być on dla nas?« Как трябва да се назовава той за нас?“ Как должны мы называть его?» I dawaliście sobie, jako ja to czynię, w odpowiedzi — pytania. И както аз самият, и вие си поставихте въпроси, които чакаха отговор. И, как у меня, ваши ответы были вопросами. Jestże on zwiastunem? Прорицател ли е той? Есть ли он обещающий? Czy dokonawcą? Или може би изпълнител? Или исполняющий? Zdobywcą? Завоевател ли? Завоевывающий? Czy też dziedzicem? Или наследник? Или наследующий? Jestże jesienią? Може би есен? Осень? Lemieszem? Или лемеж? Или плуг? Lekarzem? Лекар? Врач? Czy też ozdrowiałym? Или оздравяващ болник? Или выздоравливающий? Jestże on poetą? Поет ли е той? Поэт ли он? Czy też prawdomówcą? Или глашатай на истината? Говорит ли он истину? Wyzwolicielem? Освободител ли? Освободитель? Czy też pogromcą? Или усмирител? Или укротитель? Jestże dobrym? Добър човек? Добрый? — Złym? Или зъл изкусител? Или злой? Błąkam się między ludźmi jak pośród ułomków przyszłości: przyszłości, którą ja oglądam. Аз бродя между людете като между отломъци на грядущето: на онова грядуще, което съзирам с погледа си. Я хожу среди людей, как среди обломков будущего, – того будущего, что вижу я. I tym są me sny i zabiegi, iż w jedność wymarzam i w jedność czynnie znoszę, co jest ułomkiem i zagadką i okrutnym przypadkiem. И моите творчески мисли и стремежи са включени в това, да съчетая и обединя в единство отломъците и загадката, и зловещата случайност. И в том мое творчество и стремление, чтобы собрать и соединить воедино все, что является обломком, загадкой и ужасной случайностью. Jakże bym ja zniósł, żem jest człowiekiem, gdyby człowiek nie był wieszczem i zagadek odgadywaczem, i wyzwolicielem przypadku! И как бих понесъл аз това, че съм човек, ако човекът не беше също и поет и разгадател на загадки, и спасител от случайността. И как мог бы я быть человеком, если бы человек не был также поэтом, отгадчиком и избавителем от случая! Przeszłych wyzwolić, wszelkie »Było« przetworzyć w »Takom ja właśnie chciał!« — oto co bym dopiero wyzwoleniem zwał! Да спасиш потъналото в миналото и всяко „тъй беше едно време“, да превъплътиш в едно „тъй го исках аз“ — единствено това би означавало за мене спасение! Спасти тех, кто миновали, и преобразовать всякое «было» в «так хотел я» – лишь это я назвал бы избавлением! Wola — tako zwie się oswobodziciel i zwiastun radosny: tako i ja was pouczam, przyjaciele moi! Воля — тъй се зовеше освободителят и благовестителят, тъй ви учех аз вас, приятели мои! Воля – так называется освободитель и вестник радости; так учил я вас, друзья мои! Douczcież się wszakże i tego jeszcze: wola sama jest jeszcze więźniem. А сега прибавете и това към наученото: самата воля е все още затворник. А теперь научитесь еще: сама воля еще пленница. Chęć oswobadza: lecz jakże się to zwie, co nawet i oswobodziciela w kajdany zakuwa? »To było«: oto zębów zgrzytanie i zgryzota samotna dla woli. Искането освобождава: ала как се зове Това, което оковава във вериги дори освободителя? „Минало свършено“ се зове скърцането на зъби и най-самотната мъка на волята. «Хотеть» освобождает – но как называется то, что и освободителя заковывает еще в цепи? «Было» – так называется скрежет зубовный и сокровенное горе воли. Bezsilna wobec wszystkiego, co już dokonane, jest wszelkiej przeszłości niechętnym widzem. Безсилна да поправи стореното, тя е озлобена зрителка на всяко минало. Бессильная против того, что уже сделано, она – злобная зрительница всего прошлого. Bo że wstecz wola chcieć nie może; że czasu przełamać nie zdoła, ani czasu pożądliwości, — tym jest woli zgryzota samotna. Волята не може да иска назад: че не може да сломи времето и въжделението на времето — това е най-самотната мъка на волята. Обратно не может воля хотеть; что не может она победить время и остановить движение времени, – в этом сокровенное горе воли. Wola oswobadza: cóż więc obmyśli sobie ona, aby się pozbyła własnego postępku i szydziła z własnego więzienia? Искането освобождава: и какво ли не измъдря самото искане, за да се отърси от мъката си и да се надсмее на своя затвор? «Хотеть» освобождает; чего только ни придумывает сама воля, чтобы освободиться от своего горя и посмеяться над своим тюремщиком? Och, błaznem staje się każdy więzień! Ах, глумец става всеки затворник! Ах, безумцем становится каждый пленник! Szaleńczo wyzwala się też i więziona wola. Глумливо спасява себе си и затворената воля. Безумством освобождает себя и плененная воля. Że czas wstecz się nie cofnie, to rodzi jej gniew zawzięty. »To, co było« — tak zwie się kamień, którego nie zdoła potoczyć. Гневи се, че времето не се връща назад. „Минало свършено“ — тъй се зове камъкът, който тя не може да отмести. Что время не бежит назад, – в этом гнев ее; «было» – так называется камень, которого не может катить она. Toczy więc kamienie zawziętości i niechęci i wywiera zemstę na wszystkim, co wraz z nią nie odczuwa zawziętości i niechęci. И ето, търкаля тя камъни от гняв и негодувание и си отмъщава на оногова, който в отличие от нея не изпитва злоба и негодувание. И вот катит она камни от гнева и досады и мстит тому, кто не чувствует, подобно ей, гнева и досады. I tak oto staje się wola oswobodzicielka sprawczynią bólu: na wszystkim, co cierpieć zdolne, wywiera zemstę za to, iż cofnąć się nie może. Така волята, избавителката, стана мъчителка: и на всичко, което може да страда, тя си отмъщава, че не може да се върне назад. Так стала воля, освободительница, причинять страдание: и на всем, что может страдать, вымещает она, что не может вернуться вспять. I tym oto, wyłącznie tym tylko, jest i zemsta sama: woli niechęcią do czasu i jego »to było«. Това, да, единствено това е самото отмъщение: ненавистта на волята към времето и неговото „минало свършено“. Это, и только это, есть само мщение: отвращение воли ко времени и к его «было». Zaprawdę, wielkie szaleństwo tkwi w naszej woli; zaś dla wszystkiego, co ludzkie, klątwą się stało, iż to szaleństwo ducha sobie zdobyło! Наистина голяма гламавщина обитава в нашата воля; превърна се в проклятие за целия човешки род, щом тази гламавщина се научи на дух! Поистине, великая глупость живет в нашей воле, и проклятием стало всему человеческому, что эта глупость научилась духу. Duch zemsty: przyjaciele moi, to było dotychczas najlepszym zastanowieniem się człowieka; a gdzie cierpienie było, tam kara zawsze być musiała. Духът на отмъщението: приятели мои, това беше досега най-добрият помисъл на людете; и където имаше страдание, там трябваше винаги да има и наказание. Дух мщения: друзья мои, он был до сих пор лучшей мыслью людей; и где было страдание, там всегда должно было быть наказание. »Kara«, tym słowem przezwała zemsta samą siebie: słowem kłamliwym udaje ona obłudnie dobre sumienie. Именно „наказание“, така назовава само` себе си отмъщението: с лъжовна дума то си присвоява лика на чиста съвест. «Наказание» – именно так называет само себя мщение: с помощью лживого слова оно притворяется чистой совестью. A że w chcącym jest wiele cierpienia, iż wstecz chcieć nie może, — przeto i chęć sama, i życie wszelkie — winny być karą! И тъй като самият искащ страда поради невъзможността да иска назад, то и самата воля и целият живот трябвало да бъдат наказание! И так как в самом хотящем есть страдание, что не может он обратно хотеть, – то и сама воля, и вся жизнь должны бы быть – наказанием! I oto chmura za chmurą zachodziły na ducha: aż wreszcie obłęd kazać począł: »Wszystko zanika, przeto wszystko zaniku jest warte!« И ето че облак след облак се трупаха над духа, докле най-сетне лудостта не почна да проповядва: „Всичко е преходно, затова всичко заслужава да отмине!“ И вот туча за тучей собралися над духом – пока наконец безумие не стало проповедовать: «Все преходит, и потому все достойно того, чтобы прейти!» »I tym jest sprawiedliwość sama: owo prawo czasu, co dzieci swoje pożerać musi«: tak kazał obłęd. „И това е самата справедливост, онзи закон на времето, според който то трябва да изяде своите чада“ — така проповядваше лудостта. И самой справедливостью является тот закон времени, чтобы оно пожирало своих детей, – так проповедовало безумие. »Moralnym stoją rzeczy ładem wedle prawa i kary. „Нещата са подредени нравствено според правда и наказание. Нравственно все распределено по праву и наказанию. Och, gdzież jest wyzwolenie z toku rzeczy i z kary «istnienia»?« О, къде е избавлението от потока на нещата и от наказанието «битие»?“ Ах, где же избавление от потока вещей и от наказания «существованием»? Tako kazał obłęd. Тъй проповядваше лудостта. Так проповедовало безумие. »Czyż możebne jest wyzwolenie, skoro jest wieczne prawo? „Може ли да има избавление, щом има вечна правда? Может ли существовать избавление, если существует вечное право? Och, nie do dźwignięcia jest ów kamień to «było»: wieczne muszą być też i wszelkie kary!« Ах, неотместим е камъкът «минало свършено», вечни трябва да бъдат също и всички наказания!“ Ах, недвижим камень «было»: вечными должны быть также все наказания. Tako kazał obłęd. Тъй проповядваше лудостта. Так проповедовало безумие. »Żaden czyn zniszczonym być nie może: jakżeby on mógł dzięki karze stać się niedokonanym! Ни едно дело не може да бъде унищожено. Как би могло чрез наказанието то да стане несторено? Никакое деяние не может быть уничтожено: как могло бы оно быть несделанным через наказание! To, to właśnie jest wiecznym w karze «istnienia», iż istnienie wiecznie i czynem, i karą być musi! Това, това е вечното в наказанието „битие“, че дори самото битие трябва вечно да става отново дело и вина! В том именно вечное в наказании «существованием», что существование вечно должно быть опять деянием и виной! Chyba że wola wreszcie samą siebie wyzwoli, że chcenie niechceniem się stanie« —: lecz wszak wy znacie, bracia moi, tę starą piosnkę obłędu! Освен това самата воля накрая се самоизбави и искането се превърна в неискане. Ала вие, братя мои, познавате тази приказна песен на лудостта! Пока наконец воля не избавится от себя самой и не станет отрицанием воли, – но ведь вы знаете, братья мои, эту басню безумия! Odwodziłem was od tych starych baśni, gdym uczył: »wola jest twórcą«. „Далеч от тези приказни песни ви водех аз, когато ви учех: «волята е творец». Прочь вел я вас от этих басен, когда учил вас: «Воля есть созидательница». Wszelkie »to było« jest ułomkiem, zagadką, okrutnym przypadkiem, póki twórcza wola na to nie powie: »lecz tak ja właśnie chciałam!« Всяко «минало свършено» е отломка, гатанка, ужасна случайност — докле творческата воля не каже: «Но тъй го исках аз!» Всякое «было» есть обломок, загадка, ужасная случайность, пока созидающая воля не добавит: «Но так хотела я!» — aż póki twórcza wola na to nie rzeknie: »lecz tako chcę właśnie! Докле творческата воля не каже: «Но тъй го искам аз! – Пока созидающая воля не добавит: «Но так хочу я! Tako chcieć będę!« Тъй ще го искам аз!» Так захочу я!» Lecz czyż mówiła ona już tak? Ала каза ли тя вече тъй? Но говорила ли она уже так? I kiedyż się to stanie? И кога ще стане това? И когда это случается? Czy wola jest już odprzęgnięta od własnego szaleństwa? Отхвърлила ли е вече волята сбруите на собствената си глупост? Распряжена ли уже воля от своего собственного безумия? Stałaż się już wola zbawcą i zwiastunem radosnym dla samej siebie? Станала ли е вече волята своя собствена избавителка и благовестител? Стала ли уже воля избавительницей себя самой и вестницей радости? Oduczyłaż się ona ducha zemsty i zębów zgrzytania? Отвикнала ли е тя от духа на отмъщението и от всякакво скърцане със зъби? Забыла ли она дух мщения и всякий скрежет зубовный? I któż nauczył ją pojednania z czasem i czegoś wyższego ponad wszelkie pojednanie? И кой я научи на помирение с времето и на нещо по-висше от всяко помирение? И кто научил ее примирению со временем и высшему, чем всякое примирение? Czegoś wyższego ponad wszelkie pojednanie chcieć musi wola, która jest wolą mocy —: lecz jakże jej na to przyjdzie? Нещо по-висше от всяко помирение трябва да иска волята, която е воля за власт — но как става това с нея? Высшего, чем всякое примирение, должна хотеть воля, которая есть воля к власти, – но как это может случиться с ней? Któż pouczył ją nawet i o chceniu wstecz?” Кой я научи още да иска и назад във времето?“ Кто научит ее хотеть обратно? — Lecz w tym miejscu przerwał Zaratustra nagle swą mowę, czyniąc wrażenie człowieka, którego ostateczne przerażenie ogarnia. Ала на това място от речта се случи тъй, че Заратустра ненадейно млъкна и заприлича изцяло на човек, изплашен до смърт. – Но на этом месте речи Заратустра вдруг остановился и стал походить на страшно испугавшегося. Przestraszonymi oczyma wodził po uczniach swoich, a oczy te przebijały jak strzały ich myśli jawne i ukryte. С изплашен взор загледа той учениците си; окото му пронизваше като стрела техните мисли и задни помисли. Испуганными глазами смотрел он на своих учеников; взор его, как стрела, пронизывал их мысли и тайные помыслы. Po chwili zaśmiał się jednak i rzekł w dobroci: „Trudno żyć z ludźmi, ponieważ milczenie jest tak trudne. Osobliwie dla gaduły”. Ала само след един миг той отново се засмя и рече кротко: — Трудно е да се живее с люде, защото мълчанието е толкова трудно, особено за бъбрив човек. Но минуту спустя он уже опять смеялся и сказал добродушно: «Трудно жить с людьми, ибо трудно хранить молчание. Особенно для болтливого». Tako rzekł Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Garbus jednak przysłuchiwał się rozmowie, przysłoniwszy przy tym twarz; gdy usłyszał śmiech Zaratustry, wejrzał ciekawie i rzekł powoli. „Lecz dlaczegóż to Zaratustra mówi inaczej do nas, niźli do uczniów swoich?” А гърбавият, закрил лицето си, се беше заслушал в разговора, но когато чу Заратустра да се смее, той издигна любопитно глава и каза бавно: — Ала защо Заратустра говори на нас по-другояче, отколкото на своите ученици? Но горбатый прислушивался к разговору и закрыл при этом свое лицо; когда же он услыхал, что Заратустра смеется, он с любопытством взглянул на него и проговорил медленно: «Почему Заратустра говорит с нами иначе, чем со своими учениками?» Zaratustra odparł: „Cóż dziwnego! Заратустра отвърна: — Що има тук за чудене? Заратустра отвечал: «Что ж тут удивительного! Z koszlawym wolno i koszlawo pogadać!” С гърбави човек може да си позволи да говори гърбаво! С горбатыми надо говорить по-горбатому!» „Pięknie, — odparł garbus; — zaś wobec uczniów wolno bajać, jak w uczelni. — Добре — промълви гърбавият. — И с ученици може да си позволи да бъбри по ученически. «Хорошо, – сказал горбатый, – а ученикам надо разбалтывать тайны. Lecz czemuż to Zaratustra mówi inaczej do swych uczniów, niźli do samego siebie?” Ала защо Заратустра говори по` другояче на своите ученици, отколкото на себе си? Но почему говорит Заратустра иначе к своим ученикам, чем к самому себе?» O roztropności ludzkiej За човешкия ум О человеческой мудрости Nie wyż: urwa jest rzeczą straszną! Не висината, стръмнината е страшното. Не высота: склон есть нечто ужасное! Urwa, gdzie spojrzenie w dół zapada, a ręka wzwyż chwyta. Стръмнината, откъдето погледът лети надолу, докато ръката посяга нагоре. Склон, где взор стремительно падает вниз, а рука тянется вверх. Zawrót wówczas serce ogarnia od tej podwójnej jego chęci. Тогава шемет обхваща сърцето пред неговата двойна воля. Тогда трепещет сердце от двойного желания своего. Och, przyjaciele, odgadujecież serca mego wolę podwójną? Ах, приятели, в състояние ли сте да отгатнете двойната воля и на моето сърце? Ах, друзья, угадываете ли вы и двойную волю моего сердца? Tym jest me urwisko i niebezpieczeństwo moje, że spojrzenie me wzwyż pada, podczas gdy dłoń trzymać się pragnie i wesprzeć — na głębi! Това, това е моята стръмнина и моята опасност, че погледът ми възлита нагоре, а ръката ми би желала да се задържи и да намери опора в дълбината! В том склон для меня и опасность, что взор мой устремляется в высоту, а рука моя хотела бы держаться и опираться – на глубину! Człowieka czepia się ma wola, kajdanami skuwam się z człowiekiem, ponieważ porywa mnie wzwyż ku nadczłowiekowi: jako że tam pragnie inna ma wola. О, човекът се вкопчва в моята воля, с вериги се свързвам аз за човека, защото ме тегли нагоре към свръхчовека: защото там ме влече другата ми воля. За человека цепляется воля моя, цепями связываю я себя с человеком, ибо влечет меня ввысь, к сверхчеловеку: ибо к нему стремится другая воля моя. I dlatego też żyję ja ślepy między ludźmi; jakobym ich nie znał wcale: aby ma dłoń nie straciła wiary w mocne oparcie. И затова живея аз сляп сред людете, сякаш не ги познавам: за да не загуби моята ръка вярата си в твърдината. И потому живу я слепым среди людей; как будто не знаю я их, чтобы моя рука не утратила совсем своей веры в нечто твердое. Nie znam was, ludzie: ta oćma i otucha zalega wokół mnie. Не познавам аз вас, людете: тази мрачина и утеха витаят често около мене. Я не знаю вас, люди: эта тьма и это утешение часто окружают меня. Siedzę przy gościńcu dla każdego łotra dostępny i pytam: kto chce mnie oszukać? Аз седя на входа за всеки хитрец и питам: „Кой ще ме измами?“ Я сижу у проезжих ворот, доступный для каждого плута, и спрашиваю: кто хочет меня обмануть? Tym jest ma pierwsza roztropność ludzka, że się oszukiwać pozwalam, aby nie mieć się na baczności przed oszustami. Моят човешки ум се проявява най-напред в това, че аз се оставям да ме мамят, за да не бъда винаги нащрек пред измамниците. Моя первая человеческая мудрость в том, что я позволяю себя обманывать, чтобы не быть настороже от обманщиков. Och, gdybym na baczności przed człowiekiem mieć się musiał: jakżeby mógł człowiek być bani mej kotwicą! Ах, ако бях винаги нащрек пред човека, как би могъл тогава човекът да бъде котва за моето въздушно кълбо? Ах, если бы я был настороже от человека, – как бы мог человек быть тогда якорем для воздушного шара моего! Zbyt łatwo oderwałoby mnie wzwyż i odniosło precz! Твърде лесно аз бих могъл да се откъсна и полетял бих далече на възбог! Слишком легко оторвался бы я, увлекаемый вверх и вдаль! Ta opatrzność jest nad mą dolą, że bez przezorności być muszę. Промисъл над съдбата ми е да живея без предпазливост. Таково уж провидение над моею судьбой, что без предвидения должен я быть. Zaś kto pośród ludzi zmarnieć nie chce, musi się nauczyć z każdej pijać szklanicy; kto zaś między ludźmi czystym pozostać pragnie, winien potrafić i w brudnej umywać się wodzie. А който иска да не умре от жажда между людете, той трябва да се научи да пие от всички чаши; а който иска да остане чист между людете, той трябва да съумее да се мие и с мръсна вода. И кто среди людей не хочет умереть от жажды, должен научиться пить из всех стаканов; и кто среди людей хочет остаться чистым, должен уметь мыться и грязной водой. I tak oto mawiałem nieraz ku swej otusze: „Dalejże! Dalej! Stare serce! И тъй си казвах аз често за утеха: „Хайде! Напред! Старо сърце! И часто так говорил я себе в утешение: «Ну, подымайся, старое сердце! Chybiło ci nieszczęście: zażywaj go więc jako swego — szczęścia! Едно нещастие те отмина! Наслаждавай се на това като на свое щастие!“ Несчастье не удалось тебе: наслаждайся этим – как своим счастьем!» Lecz oto ma druga roztropność ludzka: oszczędzam próżnych bardziej niźli dumnych. Това обаче е моят друг човешки ум: аз щадя суетните люде повече от горделивците. Моя вторая человеческая мудрость в том, что больше щажу я тщеславных, чем гордых. Czyż urażona próżność nie jest matką wszelkich tragedii? Не е ли накърнена суета майката на всички трагедии? Не есть ли оскорбленное тщеславие мать всех трагедий? Lecz gdzie duma urażona bywa, tam zwykło wyrastać jeszcze i coś lepszego niźli duma. Но където е накърнена гордостта, там израства нещо по-добро от самата гордост. Но где оскорблена гордость, там вырастает еще нечто лучшее, чем гордость. Aby widok życia znośnym się wydał, winna być gra życiowa dobrze odgrywana: lecz na to dobrych potrzeba aktorów. За да представя приятно зрелище на окото, животът трябва да изпълнява добре своята игра, а за тази цел той се нуждае от добри актьори. Чтобы приятно было смотреть на жизнь, надо, чтобы ее игра хорошо была сыграна, – но для этого нужны хорошие актеры. Dobrymi aktorami byli mi zawsze ludzie próżni: oni grają i pragną, aby im się chętnie przyglądano, — cały ich duch tkwi w tej chęci. Намерих, че всички суетни люде са добри актьори: те играят и искат зрителите да се наслаждават на играта им — целият им дух е вложен в това искане. Хорошими актерами находил я всех тщеславных: они играют и хотят, чтобы все смотрели на них с удовольствием, – весь дух их в этом желании. Oni wystawiają się na widownię, oni odkrywają samych siebie; lubię w ich bliskości przyglądać się życiu, — to leczy z przygnębienia. Те играят себе си, те възпроизвеждат себе си: обичам да наблюдавам живота близо до тях — това лекува от униние. Они исполняют себя, они выдумывают себя; вблизи их люблю я смотреть на жизнь – это исцеляет от тоски. Przeto oszczędzam próżnych, iż mi są lekarzami — w przygnębieniu i przywiązują do człowieka jako do widowiska. Затова щадя аз суетните люде, защото те са лечители на моето униние и ме привързват здраво към човека като към някакво зрелище. Потому и щажу я тщеславных, что они врачи моей тоски и привязывают меня к человеку, как к зрелищу. A wreszcie: któż wymierzy całą głąb skromności u próżnego! А освен това: кой би измерил у пустословеца цялата дълбочина на неговата скромност? И потом: кто измерит в тщеславном всю глубину его скромности! Jestem dlań dobry i pełen współczucia, dla tej jego skromności. Аз го обичам и му състрадавам заради скромността му. Я люблю его, и мне его жаль из-за его скромности. Od was pragnie on zaczerpnąć wiary w samego siebie; on pasie się waszymi spojrzeniami, pożera pochwały z waszych rąk. От вас иска той да се научи на вяра в себе си. Той се храни от вашите погледи, гълта жадно похвалите от вашите ръце. У вас хочет он научиться своей вере в себя; он питается вашими взглядами, он ест хвалу из ваших рук. Nawet i kłamstwom waszym rad uwierzy, jeśli dobrze o nim kłamiecie; gdyż w najskrytszej głębi wzdycha jego serce: „czymże ja bo jestem!” Той вярва в лъжите ви, стига да лъжете добре за него, защото в своята светая светих сърцето му с въздишка се запитва: „Що съм аз?“ Даже вашей лжи верит он, если вы лжете во хвалу ему, – ибо в глубине вздыхает его сердце: «Что я такое!» A skoro ta cnota jest prawdziwa, która nie wie o sobie: — otóż, próżny nie wie o swej skromności! И ако Това е истинската добродетел, която не знае нищо за съществуването си, то и пустословецът не знае нищо за своята скромност! И если истинная добродетель та, что не знает о себе самой, – то и тщеславный не знает о своей скромности! I tym jest ma trzecia roztropność ludzka, że widoku ludzi złych nie pozwalam obmierzić sobie waszą lękliwością. А в това е моят трети човешки ум; вашата плашливост не ми отравя гледката на злите люде. Моя третья человеческая мудрость в том, что ваша боязливость не делает для меня противным вид злых людей. Szczęśliw widzę te dziwy, które wylęga słońce upalne: tygrysy, palmy i grzechotniki. Изпитвам блажено чувство, когато наблюдавам чудесата, които измътва горещото слънце: тигри и палми, и гърмящи змии. Я счастлив при виде чудес, порождаемых знойным солнцем: при виде тигра, пальм и гремучих змей. I pośród ludzi jest wiele pięknego wylęgu upalnego słońca i wiele godnego podziwu u złych. И между людете има чудесно люпило на горещото слънце и много още неща, достойни за почуда у злите люде. Так и среди людей есть прекрасный приплод знойного солнца, и у злых есть много чудесного. Wprawdzie, jako i wasi najmędrsi nie wydają mi się bynajmniej tak bardzo mądrymi, podobnież i złość ludzka jest mi znacznie mniejsza od jej osławienia. Наистина, както вашите премъдреци не ми се сториха чак толкова мъдри, тъй намерих, че и злината на людете стои далече под славата си. И как мудрейшие среди вас не казались мне такими уж мудрыми, так нашел я и злобу людей в молве о ней. I nieraz dziwiłem się, kiwając głową: i czegóż wy jeszcze grzechoczecie, grzechotniki? И често се запитвах, поклащайки глава, защо гърмите вие, о, гърмящи змии? И часто спрашивал я, качая головой: к чему еще гремите вы, гремучие змеи? Zaprawdę, i zło nawet ma przyszłość przed sobą! Наистина дори и за злината има все още бъдеще! Поистине, даже для зла есть еще будущее! A najgorętszych południ jeszcze nie odkryto dla człowieka. И най-горещият юг все още не е открит за човека. И самый знойный юг не открыт еще для человека. Wszakże niejedno zwie się dziś ostateczną złośliwością, co jest zaledwie dwanaście stóp szerokie i trzy miesiące długie! Колко често някои неща сега се назовават най-голямо зло, а всъщност то е само дванадесет стъпки широко и три месеца дълго! Сколь многое называют теперь худшей злобою, что имеет всего двенадцать футов в ширину и три месяца в длину! Kiedyś będą się większe rodziły smoki. Но някога ще се появяват на света по-големи дракони. Но некогда придут в мир гораздо большие драконы. Aby nadczłowiekowi nie zbrakło jego smoka, nadsmoka, który by jego był godzien, lecz na to wiele słońca upalnego prażyć musi wilgotne puszcze! За да не липсва на свръхчовека неговият дракон — свръхдраконът, достоен за него, — за това трябва още много горещо слънце да прежуря над влажна вековна гора! Чтобы сверхчеловек не был лишен своего дракона, сверх-дракона, достойного его, – надо, чтобы знойное солнце долго еще пылало над влажным девственным лесом! Wasze dzikie koty przedzierzgnąć się wprzódy muszą w tygrysy, a wasze ropuchy jadowite w krokodyle: aby dobrego myśliwca dobre oczekiwały łowy! От вашите диви котки трябва по-напред да произлязат тигри, а от вашите отровни жаби — крокодили. Защото добрият ловец трябва да има и добър лов. Из ваших диких кошек должны вырасти сперва тигры, из ваших ядовитых жаб – крокодилы: ибо у доброго охотника должна быть и добрая охота! Zaprawdę, wy dobrzy i sprawiedliwi! И наистина, о, добряци и праведници! И поистине, вы, добрые и праведные! Wiele w was śmiechu jest godne, a osobliwie wasz lęk przed tym, co się dotychczas „diabłem” zwało! У вас все още има много неща за смях и най-вече вашият страх от оногова, назоваван досега „дявол“. В вас есть много смешного и особенно ваш страх перед тем, что до сих пор называли «дьяволом»! Tak dalecy jesteście w duszach swoich wszelkiej wielkości, że nawet nadczłowiek w swej dobroci wydałby się wam strasznym! С душата си сте толкова чужди на великото, че свръхчовекът би бил за вас страшен в своята доброта! Так чужда ваша душа всего великого, что вам сверхчеловек был бы страшен в своей доброте! Zaś wy, mędrcy i uczeni, ucieklibyście przed słonecznym pożarem mądrości, w której nadczłowiek ochoczo swą nagość pławić będzie! А вие, мъдреци и знаещи люде, вие бихте избягали от изгарящия зной на мъдростта, в който свръхчовекът с наслада къпе своята голота! И вы, мудрые и знающие, вы бежали бы от солнечного зноя той мудрости, в которой сверхчеловек купает с радостью свою наготу. Wy najszczytniejsi, których oczy me napotkały! Tym oto jest me zwątpienie o was i śmiech mój ukryty: przewiduję wszak, nadczłowieka nazwalibyście diabłem! О, вие, върховни люде, които срещна моето око! Ето моето съмнение във вас и моя потаен смях: аз отгатвам, вие бихте назовали моя свръхчовек дявол! Вы, высшие люди, каких встречал мой взор! в том сомнение мое в вас и тайный смех мой: я угадываю, вы бы назвали моего сверхчеловека – дьяволом! Och, umęczyłem się tymi najszczytniejszymi i najlepszymi: z ich „szczytów” parło mnie wzwyż, w dal, precz — ku nadczłowiekowi! Ах, изпитвам досада от тези върховни и най-добри люде: от тяхната „висина“ ме влечеше нагоре, над тях, далече към свръхчовека! Ах, устал я от этих высших и лучших: с «высоты» их потянуло меня выше, дальше от них, к сверхчеловеку! Dreszcz zgrozy przebiegł mnie, gdym tych najlepszych ujrzał nago: i oto wyrosły mi skrzydła, aby odlecieć w dalekie przyszłości! Ужас ме обхвана, когато видях тези най-добри люде голи: тогава ми израснаха крила, за да се понеса на тях в далечни бъднини! Ужас напал на меня, когда увидел я нагими этих лучших людей; тогда выросли у меня крылья, чтобы унестись в далекое будущее. W dalsze przyszłości, w bardziej południowe południa, niźli je kiedykolwiek jaki twórca wymarzył: tam, gdzie bogowie szat wszelkich się wstydzą! В по-далечни бъднини, в по-южни югове, отколкото е бленувал някога един ваятел! Там, гдето боговете се свенят от всякакви дрехи! В далекое будущее, в более южные страны, о каких не мечтал еще ни один художник: туда, где боги стыдятся всяких одежд! Lecz was w przebraniu widzieć pragnę, wy bliscy i bliźni moi, pięknie przyobleczonymi i próżnymi, i godnymi chcę was widzieć, jako „dobrych i prawiedliwych”. Ала преоблечени искам аз да видя вас, о, мои ближни и съчовеци, и добре нагиздени, и суетни, и достойни за уважение като „добряци и праведници“. Но переодетыми хочу видеть я вас, о братья и ближние мои, и наряженными, тщеславными и гордыми, в качестве «добрых и праведных». I sam w przebraniu pośród was zasiądę, abym was i siebie nie poznawał: oto ma ostatnia roztropność człowiecza. И аз самият преоблечен ще седна между вас, за да не разпозная себе си от вас, това именно е моят последен човешки ум. И переодетым хочу я сам сидеть среди вас – чтобы не узнавать вас и себя: в этом моя последняя человеческая мудрость.  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. W najcichszą godzinę Най-тихият час Самый тихий час Cóż to się ze mną stało, przyjaciele? Що стана с мене, приятели мои? Что случилось со мною, друзья мои? Patrzcie, jakem jest wzburzony, gdzieś przed się party, niewolnie uległy, gotów do odejścia, — och, do odejścia od was! Вие ме виждате разстроен, тласкан далече от вас, неповолно послушен, готов да тръгна на път, ах, да ви напусна. Вы видите меня расстроенным, изгнанным, повинующимся против воли, готовым уйти – ах, уйти подальше от вас! Niestety, raz jeszcze musi Zaratustra do swej powracać samotni: lecz niechętnie wraca tym razem niedźwiedź do swej jaskini! Да, още веднъж Заратустра трябва да се оттегли в своята самота, но неохотно се връща този път мечката в бърлогата си! Да, еще один раз должен Заратустра вернуться в свое уединение: но неохотно возвращается на этот раз медведь в свою берлогу! Cóż to się ze mną stało! Що стана с мене? Что случилось со мною? Któż mi to nakazuje? По чия повеля става това? Кто обязывает меня к этому? – — Och, ma gniewna pani życzy sobie tego, przemówiła ona do mnie; — czyż nie nazwałem wam jeszcze jej imienia? Ах, моят гневен повелител го желае, той ми заповядва така. Не съм ли споменавал пред вас досега още името му? Ах, этого хочет мой гневный повелитель, он говорил ко мне; называл ли я вам когда-нибудь имя его? Wczoraj na podwieczerz przemówiła do mnie ma najcichsza godzina: oto imię mej strasznej pani. Вчера привечер заговори моят най-тих час — това е името на моя ужасен повелител. Вчера вечером говорил ко мне мой самый тихий час – вот имя ужасного повелителя моего. A stało się to tak, — gdyż wszystko opowiedzieć wam muszę, aby się nie zasklepiły serca wasze dla tak nagle was odchodzącego! И ето тъй стана това — защото аз трябва да ви разкажа всичко, за да не изстине сърцето ви към ненадейно прощаващия се с вас! И случилось это так – ибо я должен сказать вам все, чтобы ваше сердце не ожесточилось против внезапно удаляющегося! Znacie przestrach w chwili zasypiania? Познавате ли ужаса на заспиващия? Знаете ли вы испуг засыпающего?  Aż po palce stóp przeraża się zasypiający, iż ziemia usuwa się przed nim, a sen się poczyna. Пръстите на нозете му изтръпват от ужас поради това, че почвата под него се изплъзва и сънят започва. До пальцев своих ног пугается он, ибо почва уходит из-под ног его и начинается сон. Mówię to wam jako przenośnię. Това ви казвам като притча. Это говорю я вам для сравнения. Wczoraj, w najcichszą godzinę usunęła się pode mną ziemia: sen się rozpoczął. Вчера, в най-тихия час, почвата се изплъзна под мене и сънят започна. Вчера, в самый тихий час, почва ушла из-под моих ног: сон начался. Pomknęła się wskazówka, zegar mego życia zaczerpnął oddechu — nigdym takiej ciszy wokół siebie nie słyszał: aże przeraziło się serce. Стрелката се помести и часовникът на моя живот пое дъх — нивга не бях долавял такава тишина около мене: сърцето ми изтръпна от ужас. Стрелка подвинулась, часы моей жизни перевели дух, – никогда еще не было такой тишины вокруг меня: так что сердце мое испугалось. Naonczas rzecze bez głosu do mnie: „Ty wiesz wszak o tym, Zaratustro? Тогава нещо ми заговори безгласно: „Знаеш ли го, Заратустра?“ Тогда заговорила беззвучно тишина ко мне: «Ты знаешь это, Заратустра?» Jam krzyknął w przerażeniu, zasłyszawszy to szeptanie, a krew mi z oblicza precz odbiegła: milczałem przecie. А аз, изтръпнал, извиках от ужас при този шепот и кръвта се отдръпна от лицето ми: ала аз мълчах. И я вскрикнул от страха при этом шепоте, и кровь отхлынула от моего лица, – но я молчал. Rzecze raz wtóry bez głosu do mnie: „Ty wiesz o tym, Zaratustro, a jednak nie mówisz!” Тогава за втори път то ми каза безгласно: „Ти го знаеш, Заратустра, но го не казваш!“ Тогда во второй раз сказала она мне беззвучно: «Ты знаешь это, Заратустра, но ты не говоришь об этом!» Jam odparł nareszcie, rzekąc przekornie: „Wiem ci ja, lecz mówić nie chcę!” Накрая аз отговорих подобно на някой вироглавец: „Да, зная го, но не искам да го кажа!“ И я отвечал наконец, подобно упрямцу: «Да, я знаю это, но не хочу говорить об этом!» I rzecze znowuż bez głosu do mnie: „Ty nie chcesz, Zaratustro? Тогава то отново ми каза безгласно: „Не искаш ли, Заратустра? Тогда опять сказала она мне беззвучно: «Ты не хочешь, Заратустра? Jestże to prawda? Мигар това е вярно? Правда ли это? Nie chowaj ty mi się poza twą przekorność!” Не се крий в упорството си!“ Не прячься в своем упорстве!» Płacząc, drżę jako dziecko i powiadam: „Och rad bym ja, lecz jakże ja to mogę! И аз заплаках и затреперих като дете и възкликнах: „Ах, аз бих искал, но как мога да го кажа? И я плакал и дрожал, как ребенок, и наконец сказал: «Ах, я хотел бы, но разве могу я! Uchyl to tylko ode mnie! Не настоявай! Избавь меня! Ponad moje to siły!” Свръх силите ми е!“ Это свыше моих сил!» I rzecze znowuż bez głosu do mnie: „I cóż po tobie, Zaratustro! Тогава то отново ми каза безгласно: „Що се иска от тебе, Заратустра? Тогда опять сказала она мне беззвучно: «Что тебе за дело, что случится с тобой, Заратустра? Słowo swe powiedz i złam się!” Кажи своята дума и рухни!“ Скажи свое слово и разбейся!» Jam odparł: „Och, moje to wszak słowo? А аз отвърнах: „Ах, мигар то е моя дума? И я отвечал: «Ах, разве это мое слово? Kimże ja jestem! Кои съм аз? Кто я такой? Godniejszego czekam; jam nie godzien złamać się nawet na onym”. Аз очаквам по-достоен. Аз не заслужавам дори да рухна заради него.“ Я жду более достойного; я не достоин даже разбиться о него». I rzecze znowuż bez głosu do mnie: „I cóż po tobie! Тогава то ми каза отново безгласно: „Що се иска от тебе, Заратустра? Тогда опять сказала она мне беззвучно: «Что тебе за дело, что случится с тобой? Nie jesteś mi jeszcze dosyć kornym. Ти все още не си достатъчно смирен. Ты еще недостаточно кроток для меня. Pokora ma najtwardszą skórę”. Смирението има най-коравата кожа.“ У кротости самая толстая шкура».  Jam odparł: „Czegóż nie wytrzymała skóra mej pokory! А аз отвърнах: „Що не понесе вече кожата на моето смирение! И я отвечал: «Чего только не вынесла шкура моей кротости! U podnóża swej jaskini mieszkam: jak wysoko wybujały me wierzchołki? В подножието на моята висина живея аз: колко са високи моите върхове? У подножия своей высоты я живу; как высоки мои вершины? Nikt mi o tym jeszcze nie powiadał. Никой още не ми го е казал. Никто еще не сказал мне этого. Atoli dobrze znam swe doliny”. Ала добре познавам аз моите долини.“ Но хорошо знаю я свои долины». I rzecze znowuż bez głosu do mnie: „O, Zaratustro, kto ma góry z posad wyważać, ten przenosi takoż doliny i niże”. Тогава то отново ми каза безгласно: „О, Заратустра, комуто е предопределено да мести планини, той мести също долини и низини.“ Тогда опять сказала она мне беззвучно: «О Заратустра, кто должен двигать горами, тот передвигает также долины и низменности».  Jam odparł: „Jeszcze me słowo nie wyważyło żadnej góry, zaś to co mówię, ludzi jeszcze nie dosięga. А аз отговорих: „Все още думата ми не е преместила планини, а каквото говорех, все още не е стигнало до людете. И я отвечал: «Еще мое слово не двигало горами, и что я говорил, не достигало людей. Wyszedłem ja wprawdzie ku ludziom, jeszczem ja jednak do nich nie dotarł”. Аз се запътих наистина при людете, но все още не съм стигнал до тях.“ И хотя я шел к людям, но еще не дошел до них». I rzecze znowuż bez głosu do mnie: „Cóż ty o tym wiesz! Тогава то отново ми каза безгласно: „Що знаеш ти за това? Тогда опять сказала она мне беззвучно: «Что знаешь ты об этом! Rosa pada na murawę, gdy noce są w przemilczeniach najcichsze”. Росата пада по тревата, когато нощта е най-безмълвна.“ Роса падает на траву, когда ночь всего безмолвнее».  Jam odparł: „Szydzili ze mnie, gdym własną drogę znalazł i nią poszedł; i prawdziwie drżały wonczas nogi moje. А аз отвърнах: „Те ми се подиграваха, когато намерих своя собствен път и тръгнах по него: и наистина тогава трепереха моите нозе.“ И я отвечал: «Они смеялись надо мной, когда нашел я свой собственный путь и пошел по нему; и поистине, дрожали тогда мои ноги. Co widząc powiadali: zbyłeś drogi, zbędziesz i chodzenia!” И тъй ми казваха те: „Ти отвикна от пътя, а ето че си отвикнал и да ходиш!“ И так говорили они мне: ты потерял путь, а теперь ты отучиваешься даже ходить!» Rzecze znowuż bez głosu do mnie: „I czymże ich szyderstwa! Тогава то отново ми каза безгласно: „Какво значение имат техните подигравки! Тогда опять сказала она мне беззвучно: «Что тебе до насмешек их! Jesteś z tych, co się posłuszeństwa oduczyli: teraz winieneś rozkazywać! Ти си човек, отвикнал да се покорява, сега ти трябва да заповядваш! Ты тот, кто разучился повиноваться: теперь должен ты повелевать! Zali nie wiesz, kto im wszystkim jest najbardziej ku potrzebie? Знаеш ли кой е най-потребен на всички? Разве ты не знаешь, кто наиболее нужен всем? Kto rzecz wielką rozkaże. Този, който заповядва великото! Кто приказывает великое. Ciężko rzeczy wielkiej dokonać: przecie ciężej rzecz wielką rozkazać. Да се осъществи великото, е трудно: ала още по-трудно е да заповядваш нещо велико. Совершить великое трудно; но еще труднее приказать великое. To jest najbardziej niewybaczalnym w tobie: posiadasz moc, a panować nie chcesz”. Ето най-непростимото у тебе: ти имаш власт, а не искаш да бъдеш господар.“ Самое непростительное в тебе: у тебя есть власть, и ты не хочешь властвовать». Jam odparł: „Brak mi głosu lwa do rozkazywania”. А аз отговорих: „На мене ми липсва гласът на лъва, за да заповядвам.“ И я отвечал: «Мне недостает голоса льва, чтобы приказывать». Rzecze znowu, jakby w szeptaniu do mnie: „Najcichsze to słowa są, co burzę niosą. Тогава то промълви отново като с шепот: „Най-тихите думи са тези, които докарват буря. Тогда, словно шепотом, сказала она мне: «Самые тихие слова – те, что приносят бурю. Myśli, co na gołębich przychodzą nóżkach, światem kierują. Мисли, които долитат с крачка на гълъб, управляват света. Мысли, ступающие голубиными шагами, управляют миром. O Zaratustro, tyś powinien iść jako cień tego, co przyjść musi: tako będziesz rozkazywał, a rozkazując przodował”. О, Заратустра, ти си длъжен да вървиш като сянка на онова, което трябва да дойде: тъй ти ще заповядваш и заповядвайки, ще вървиш напред.“ О Заратустра, ты должен идти, как тень того, что должно наступить: так будешь ты приказывать и, приказывая, идти впереди». Jam odparł: „Sromam się”. А аз отговорих: „Аз се срамувам.“ И я отвечал: «Мне мешает стыд». I rzecze znowuż bez głosu do mnie: „Dziecięciem stać się jeszcze musisz, a niewstydliwym. Тогава то отново ми каза безгласно: „Ти трябва още да станеш дете и без срам. Тогда опять сказала она мне беззвучно: «Ты должен еще стать ребенком, чтобы стыд не мешал тебе. Duma młodzieńcza jest jeszcze w tobie, późnoś młodym się stał: lecz kto dziecięciem stać się chce, ten i młodość swoją przezwyciężyć powinien”. Все още живее в тебе гордостта на младостта, късно си станал млад: ала който иска да стане дете, трябва да превъзмогне и своята младост.“ Гордыня юноши тяготеет еще на тебе, поздно помолодел ты, – но кто хочет превратиться в дитя, должен преодолеть еще свою юность». Namyślałem się długo i drżałem w sobie. А аз дълго размислях и треперех. И я решался долго и дрожал. Wreszcie rzekłem, com wprzódy był powiedział: „Nie chcę ja”. Накрай казах същото, което бях казал още в самото начало: „Не искам!“ Наконец сказал я то же, что и в первый раз: «Я не хочу». Wonczas uczynił się śmiech wokół mnie. Тогава се разнесе смях около мене. Тогда раздался смех вокруг меня. O, jakże mi ten śmiech trzewia targał i serce rozdzierał! Горко ми! Този смях разкъса вътрешностите ми и раздра сърцето ми! Ах, смех этот разрывал мне внутренности и надрывал мое сердце! I rzecze po raz ostatni do mnie: „O, Zaratustro, dojrzały twe owoce, lecz tyś nie dojrzał do owoców swoich! И за последен път то ми каза: „О, Заратустра, твоите плодове са вече зрели, но ти не си зрял за твоите плодове! И в последний раз сказала она мне: «О Заратустра, плоды твои созрели, но ты не созрел для плодов своих! Przeto do samotni ponownie iść musisz, abyś omiękł. И тъй ти пак трябва да се оттеглиш в твоята самота: защото трябва още да зрееш.“ И оттого надо тебе опять уединиться; ибо ты должен еще дозреть».  Zaśmiało się ponownie i pierzchło: wonczas cisza uczyniła się wokół mnie w zdwojonej jakby cichości. И пак се изсмя то и отлетя: тогава около мене стана тихо като в двойна тишина. И опять раздался смех, удалявшийся от меня, – тогда наступила вокруг меня тишина, двойная тишина. Ja zaś na ziemi leżałem i pot spływał z mych członków. Аз обаче лежах на земята, а от членовете ми се стичаше пот. Я же лежал на земле, и пот катился с моих членов. — Otoście wszystko słyszeli, i czemu do samotni iść muszę. Сега чухте всичко, и защо трябва да се върна в моята самота. – Теперь слышали вы все, и почему я должен вернуться в свое уединение. Niczegom przed wami, przyjaciele, nie zataił. Нищо не премълчах пред вас, приятели мои. Ничего не утаил я от вас, друзья мои. Więc i to usłyszeliście ode mnie, którym jest przed wszystkimi ludźmi najskrytszy — i nim pozostać pragnący. А сега чуйте още и това от мене, който все още от всички люде е най-мълчаливият и иска да остане такъв! И все это слышали вы от меня, всегда самого молчаливого из всех людей, – и я хочу остаться таким! Och, przyjaciele moi! Ах, приятели мои! Ах, друзья мои! Miałbym wam jeszcze coś do powiedzenia, miałbym jeszcze coś do darowania. Аз бих имал още нещо да ви кажа, още нещо да ви дам! Я мог бы еще многое сказать вам, я мог бы еще многое дать вам! Czemuż więc nie daję? Защо не го давам? Почему же не даю я? Byłżebym skąpy?” Нима съм скъперник? Разве я скуп? Gdy Zaratustra te słowa wyrzekł, opanowała go tak boleśnie potęga bólu i bliskość rozłąki z przyjaciółmi, że zapłakał głośno. A nie było, kto by go ukoić umiał. Като изрече тези думи, обладан от силата на болката и мъката от близката раздяла с приятелите, Заратустра заплака с глас. Никой не беше в състояние да го утеши. Но когда Заратустра произнес эти слова, им овладела великая скорбь и близость разлуки со своими друзьями, так что он громко заплакал; и никто не мог утешить его! Nocą wszakże odszedł samotny i opuścił swych przyjaciół. През нощта той потегли сам на път и напусна приятелите си. Ночью же ушел он один и оставил своих друзей. Część trzecia Трета част 1883/1884 г. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ „Wy spoglądacie w górę, gdy chcecie podniesienia. „Вие гледате на възбог, когато се стремите към извисяване. Вы смотрите вверх, когда вы стремитесь подняться. Ja patrzę na dół, bom jest wyniesiony. А аз гледам надолу, защото съм се извисил вече. А я смотрю вниз, ибо я поднялся. Któż jest między wami, co zarazem i śmiać się potrafi i wzniesionym się czuć? Кой от вас може едновременно да се смее и да витае във висините? Кто из вас может одновременно смеяться и быть высоко? Kto szczytów najwyższych dosięgnie, ten śmieje się z wszelkich tragikomedii i tragicznych powag”. Който се изкачи на най-високите планини, той се смее на всички трагични случки и трагични зрелища.“ Кто поднимается на высочайшие горы, тот смеется над всякой трагедией сцены и жизни. Zaratustra, O czytaniu i pisaniu (I, 43). Заратустра „За четмо и писмо“ Заратустра, о чтении и письме Pielgrzym Пътникът Странник Południe było, gdy Zaratustra wstąpił na drogę wiodącą przez górzysty grzbiet wyspy, aby wczesnym rankiem na przeciwległym stanąć wybrzeżu i na okręt się przeprawić. Около полунощ Заратустра се отправи на път по ската на острова, за да може рано сутринта да стигне до другия бряг, защото там искаше да се качи на кораб. Была полночь, когда Заратустра пустился в свой путь через горный хребет острова, чтобы ранним утром достичь противоположного берега: ибо там хотел он сесть на корабль. Dobra tam była przystań w zatoce i obce okręty chętnie zarzucały w niej kotwice, odpływając brały one na pokład tych, co z wysp szczęśliwości przez morze przeprawić się pragnęli. Именно там имаше добро пристанище, в което и чужди кораби хвърляха охотно котва. Те вземаха и пътници със себе си, които искаха да пътуват от блажените острови през морето. Там была прекрасная гавань, в которой даже чужие корабли охотно становились на якорь; они брали с собою тех, кто с блаженных островов хотел пуститься в море. Gdy Zaratustra wspinał się pod górę, wspominał po drodze wiele swych wędrówek samotnych w młodości oraz wszystkie te wzgórza, grzbiety górskie i wierzchołki, na które się niegdyś wspinał. Когато се катереше сега тъй по планината, Заратустра си припомняше пътьом много самотни скитания от младини и колко много планини и скатове, и чуки е вече прехвърлил. Взбираясь на гору, Заратустра вспоминал дорогою о своих многочисленных одиноких странствованиях с самой юности и о том, как много гор, хребтов и вершин пришлось ему перейти. — Pielgrzymem jestem i ochotnym po górach wędrownikiem, rzekł do swego serca; nie lubię płaszczyzn i zda mi się, że niedługo na miejscu wysiedzieć zdołam. — Аз съм пътник и планинар — говореше той на сърцето си — аз не обичам равнините, и изглежда, че не мога дълго да се заседя на едно място. Я, странник и скиталец по горам, говорил он в своем сердце, – я не люблю долин, и, кажется, я не могу долго сидеть спокойно. I wszelka dola, wszelkie wydarzenie, które mi się przytrafić może, — coś z pielgrzymki w nich będzie i z wędrowań po szczytach: przeżywa bo wszak człowiek samego siebie jedynie. И каквото да ми е сега отредено като съдба и преживелица — в него положително ще има скитане и катерене по планина: всъщност човек в края на краищата изживява само самия себе си. И какова бы ни была моя судьба, то, что придется мне пережить, – всегда будет в ней странствование и восхождение на горы: в конце концов мы переживаем только самих себя. Spłynął już czas, kiedy przypadki napotykać mnie mogły; cóż by dziś jeszcze przytrafić mi się mogło, co by nie było już moim! Изтече времето, когато можеха още да ме срещнат случайности: а и що би могло сега още да ми се случи, което да не е било вече моя собственост? Прошло то время, когда на моем пути могли еще становиться случайности; и что могло бы теперь еще случиться со мной, что не было бы моей собственностью. Nawróci ona tylko, ku swej siedzibie cofnie się wreszcie — ma samość oraz to wszystko, co z niej na obczyźnie przebywało, rozproszone pośród wszelkich rzeczy i przypadków. То само` се връща, то най-сетне се прибира у дома си — моето собствено „Аз“ и това от него, което дълго е било в чужбина, пръснато между всички неща и случаи. Мое Само только возвращается ко мне, оно наконец приходит домой; возвращаются и все части его, бывшие долго на чужбине и рассеянные среди всех вещей и случайностей. I to jedno wiem jeszcze: oto staję przed swym ostatnim szczytem, przed tym, co mi najdłużej zaoszczędzonym było. И още едно нещо зная: аз стоя сега пред своя последен връх и пред онова, което досега ми беше спестено. И еще одно знаю я: я стою теперь перед последней вершиной своей и перед тем, что давно предназначено мне. Och, na najtwardszą mą drogę wstępuję obecnie! Ах, предстои ми най-трудният път нагоре! Ах, я должен вступить на самый трудный путь свой! Och, począłem ja mą najsamotniejszą wędrówkę! Ах, започвам най-самотното си пътешествие! Ах, я начал самое одинокое странствование свое! Lecz kto z mego jest rodu, ten się takiej nie umknie godzinie, godzinie, która doń rzecze: „Aliści teraz dopiero idziesz drogą swej wielkości! Но човек моего рода не може да избегне такъв час: часът, който му говори: „Едва сега ти ще прекрачиш твоя път на величието! Но тому, кто подобен мне, не избежать этого часа – часа, который говорит ему: «Только теперь ты идешь своим путем величия! Szczyt i przepaść — w jedno się to teraz zwarło! Връх и бездна — сега те са се слели ведно! Вершина и пропасть – слились теперь воедино! Idziesz drogą swej wielkości: ostatnią twą ucieczką stało się to, coć było dotychczas największym niebezpieczeństwem! Ти прекрачи твоя път на величието: сега стана твое последно убежище това, което досега се зовеше твоя последна опасност! Ты идешь своим путем величия: что доселе называлось твоей величайшей опасностью, теперь стало твоим последним убежищем! Idziesz drogą swej wielkości: odtąd najlepszą winno ci być otuchą, iż poza tobą nie ma już drogi! Ти крачиш по твоя път на величието: сега трябва да ти вдъхне най-голяма смелост това, че зад тебе не съществува вече никакъв път! Ты идешь своим путем величия: теперь лучшей поддержкой тебе должно быть сознание, что позади тебя нет больше пути! Idziesz drogą swej wielkości: nikt tu za tobą nie popełza! Ти крачиш по пътя на твоето величие: тук никой не ще дебне след тебе! Ты идешь своим путем величия: здесь никто не может красться по твоим следам! Twa noga gasiła sama ślady drogi poza sobą, drogi, nad którą widnieje napis: niemożebność. Самият ти крак заличи пътя зад тебе, а над него стои надписът: «Невъзможност». Твои собственные шаги стирали путь за тобою, и над ним написано: «Невозможность». A gdy ci obecnie wszelkich drabin zbrakło, winieneś się rozumieć i na tym, jako się na głowę własną wspinać należy: jakżebyś ty inaczej wspinać się zdołał? И ако сега ти липсват всякакви стълби, ти трябва да умееш да се катериш и на своята собствена глава: как иначе би искал да се изкатериш нагоре? И если у тебя не будет больше ни одной лестницы, ты должен будешь научиться взбираться на свою собственную голову: как же иначе хотел бы ты подняться выше? Na głowę własną i ponad własne serce! На своята собствена глава и над собственото сърце! На свою собственную голову и выше через свое собственное сердце! Co najłagodniejszego jest w tobie, największą tężyzną stać się to jeszcze musi. Сега трябва дори най-разнеженото в тебе да се превърне в непоклатима твърдост. Теперь все самое нежное в тебе должно стать самым суровым. Kto się zanadto zwykł oszczędzać, chorzeje wreszcie z oszczędzania tego. Който винаги се е щадил много, той заболява най-сетне от прекомерното си щадене. Кто всегда очень берег себя, под конец хворает от чрезмерной осторожности. Chwała wszystkiemu, co twardym czyni! Хвала на онова, което закалява! Хвала всему, что закаляет! Nie sławię ja krainy miodem i mlekiem — opływającej! Аз не хваля страната, гдето тече мед и масло. Я не хвалю землю, где течет – масло и мед! Od siebie — w dal nauczyć się spoglądać, aby wiele móc widzieć: — ta oto tężyzna niezbędna jest dla każdego, kto się na góry wspina. Необходимо е да се научиш да отвърнеш поглед от себе си, за да видиш множеството — тази твърдост е необходимост за всеки планинар. Чтобы видеть многое, надо научиться не смотреть на себя: эта суровость необходима каждому, кто восходит на горы. Kto zaś, jako poznający, oczyma natrętny bywa, jakżeby on mógł dojrzeć w rzeczach coś więcej nad ich powierzchowne zarysy. Ала който като познаващ е с нагли очи, как би могъл той да види нещо повече в нещата освен техните външни основания? И если кто ищет познания назойливым оком, как увидит он в вещах больше, чем фасад их! Ty jednak, o Zaratustro, chcesz dojrzeć rzeczy wszelkich spody i podspody: musisz więc przeto ponad samego siebie się wspinać, — w górę, wzwyż, aż póki gwiazd własnych nie ujrzysz pod sobą! Ала ти, о, Заратустра, искаше да видиш дъното на всички неща и техните скрити основания: затова ти трябва да се изкатериш над самия себе си, нагоре, на възбог, докато дори твоите звезди останат под тебе! Но ты, о Заратустра, ты хотел видеть основу и подоснову всех вещей; и потому должен ты подниматься над самим собою, все выше и выше, пока даже твои звезды не окажутся под тобой! O tak! Да! Да! Na dół spozierać na samego siebie i na gwiazdy własne: to niechaj mi dopiero szczytem moim będzie, pozostało mi to jeszcze do osiągnięcia, jako szczyt mój ostatni! От висината да виждам под мене самия себе си и още моите звезди: едва това би се зовало мой връх, единствено то остава още за мене мой последен връх!“ Смотреть вниз на самого себя и даже на свои звезды – лишь это назвал бы я своей вершиной, лишь это осталось для меня моей последней вершиной!» Tako przemawiał do siebie Zaratustra, wspinając się na górę, twardymi przypowieściami krzepiąc swe serce: gdyż okaleczone było ono, jako nigdy przedtem nie bywało. Тъй говореше Заратустра на себе си, катерейки се по планината, като се опитваше със сурови мъдрости да утеши сърцето си: защото сърцето му беше дълбоко наранено както никога досега. Так говорил Заратустра с собою, поднимаясь на гору и утешая свое сердце суровыми изречениями: ибо сердце его сокрушалось, как никогда еще прежде. Gdy zaś na przełęcz wstąpił, patrzy, oto w dali widnieje rozłogiem inne morze: Zaratustra stanął i milczał długo. А когато стигна билото на планината, ето че пред взора му се изпречи разстлано другото море и той застана безмълвен и дълго мълча. И когда он достиг вершины горного хребта, он увидел другое море, расстилавшееся перед ним, и он остановился и долго молчал. Noc zaś mroźna była na tej wysokości, widna i gwiaździsta. А нощта беше студена и ясна на тази височина и звездите на небето светеха с ярък блясък. А ночь на этой высоте была холодная и ясная и усеяна звездами. — Poznaję dolę mą, rzekł wreszcie w smutku. „Аз познавам жребия си — рече най-сетне той с тъга. Я узнаю свою судьбу, сказал он наконец с грустью. Niech się stanie! — Добре тогава! Ну что ж! Jam gotów. Аз съм готов. Я готов. Oto poczęła się w tej chwili ma ostatnia samotność. Току-що започна моята последна самота. Началось мое последнее уединение. Och, to czarne, smutne morze pode mną! Ах, това чемерно, горестно море под мене! Ах, это черное, печальное море подо мною! Och, ten brzemienny ponocny smętek mój! Ах, тази чревата нощна начумереност! Ах, это тяжелое, ночное недовольство! O, dolo ma i morze! Ах, жребий и море! Ах, судьба и море! Ku wam to zstąpić muszę! При вас долу трябва аз сега да сляза! К вам должен я теперь спуститься! Przed najwyższą swą górą staję i przed najdłuższą pielgrzymką: przeto głębiej zstąpić muszę, niźlim kiedykolwiek zstępował: — głębiej w ból, niźlim kiedykolwiek to czynił, w najczarniejszą zanurzać się muszę falę! Пред своята най-висока планина стоя аз и пред най-дългото си странствуване: затова трябва по-напред да сляза долу по-дълбоко, отколкото съм се възкачвал когато и да било: — по-дълбоко в болката, отколкото съм се възкачвал когато и да било, чак до нейната най-чемерна глъб! Я стою перед самой высокой своею горой и перед самым долгим своим странствованием; поэтому я должен спуститься ниже, чем когда-либо поднимался я: – глубже погрузиться в страдание, чем когда-либо поднимался я, до самой черной волны его! Dola ma tego chce. Тъй иска моят жребий! Так хочет судьба моя. Niech się ma dola dokona! Добре тогава! Ну что ж! Jam gotów. Аз съм готов. Я готов. Skąd pochodzą największe góry? — pytałem się niegdyś. «Откъде идат най-високите планини!» — тъй питах някога. Откуда берутся высочайшие горы? – так спрашивал я однажды. Nauczono mnie, że z morza one pochodzą. Тогава се научих, че идат от морето. Тогда узнал я, что выходят они из моря. Świadectwo to w głazie wypisane mają i w skalnych ścianach swych wierzchołków. Това сведение е написано по техните морени и каменни стени на върховете им. Об этом свидетельствуют породы их и склоны вершин их. Z największej głębi muszą najwyższe szczyty ku swojej wydźwigać się wyży. От най-дълбоката глъб трябва да се издигне най-високото до своята вис.“ Из самого низкого должно вознестись самое высокое к своей вершине.  Tako mówił Zaratustra, stojąc na szczycie góry, gdzie chłód panował; gdy jednak w pobliże morza zeszedł i gdy wreszcie samotny pośród skał przybrzeżnych stanął, zdrożonym się wówczas poczuł i jeszcze bardziej roztęsknionym. Тъй рече Заратустра навръх планината, дето беше студено. Ала когато наближи морето и най-сетне застана сам между скалите, се почувствува уморен от пътя и изпълнен с по-непреодолим копнеж отпреди. Так говорил Заратустра на вершине горы, где было холодно; но когда он достиг близости моря и наконец стоял один среди утесов, усталость от пути и тоска овладели им еще сильнее, чем прежде. Oto wszystko we śnie jeszcze spoczywa, rzekł; i morze śpi jeszcze. — Сега всичко още спи — рече той, — също и морето спи. Теперь еще все спит, говорил он, спит также и море. Sennie i obco spoziera ku mnie jego źrenica. Пияно за сън и чуждо гледа окото му към мене. Чуждое, сонное смотрит его око на меня. Oddycha wszakże ciepło, czuję to. Ала то диша топло, чувствувам това. Но ею теплое дыхание чувствую я. I to czuję jeszcze, że ono śni. И чувствувам още, че то сънува. И я чувствую также, что оно грезит. Oto wije się śniące na twardym podłożu. То се мята в съня си на корави възглавки. В грезах мечется оно на жестких подушках. Słuchaj! bacz! Чуй! Чуй! Чу! Jak od złych wspomnień jęczy ono! Как стене то от лоши спомени! Как оно стонет от тяжких воспоминаний! Lub od złych przeczuć może? Или може би от лоши предчувствия? Или от недобрых предчувствий! Och, jam jest pełen smutku wraz z tobą, ciemny ty potworze; trapię się również i o ciebie. Ах, аз тъгувам заедно с тебе, о, мрачно чудовище, и заради тебе се сърдя сам на себе си. Ах, я разделяю твою печаль, темное чудовище, и из-за тебя досадую я на себя самого. Och, że też ma dłoń nie dość siły posiada! Ах, защо ръката ми няма достатъчно сила? Ах, почему нет в моей руке достаточной силы! Chętnie, zaprawdę, wyzwoliłbym ja cię ze złych snów twoich! На драго сърце, наистина, бих те изтръгнал от лошите сънища! Поистине, охотно избавил бы я тебя от тяжелых грез!  Gdy Zaratustra te słowa rzekł, zaśmiał się z samego siebie pełen smętku i goryczy. И както говореше тъй, Заратустра се засмя с тъга и горчивина над самия себе си. И пока Заратустра так говорил, смеялся он с тоскою и горечью над самим собой. Jakże to, Zaratustro! więc i morzu nawet chcesz śpiewać ukojenia? Как, Заратустра, неужели ти искаш да утешиш морето с песента си? Как! Заратустра! сказал он, ты еще думаешь утешать море? Och, ty szaleńcze, z nadmiaru miłości, radosnym zaufaniem pijany! Ах, ти, любвеобилен глумецо Заратустра, о, ти, преблажен наивнико! Ах, ты, любвеобильный глупец Заратустра, безмерно блаженный в своем доверии! Lecz takim byłeś mi zawsze: zbliżałeś się zawsze ufnie ku wszelkim okropnościom. Ала ти винаги си бил такъв! Винаги си пристъпвал изпълнен с доверие към всяка страхотия. Но таким был ты всегда: всегда подходил ты доверчиво ко всему ужасному. Każdego potwora nawet rad byś głaskać. Всяко чудовище си искал дори да погалиш. Ты хотел приласкать всех чудовищ. Jedno tchnienie ciepłego oddechu, nieco miękkich kudłów na łapie —: a wnet gotów bywałeś ukochać to i ku sobie wabić. Малко лъх от топло дихание, малко нежни къдрички по лапата — и тозчас си готов да го обикнеш и прикоткаш. Теплое дыхание, немного мягкой шерсти на лапах – и ты уже готов был полюбить и привлечь к себе. Miłość jest niebezpieczeństwem samotnika, miłość ku wszystkiemu, co tylko żyje! Обичта е опасност за най-самотния, обичта към всичко, стига то да е живо! Любовь есть опасность для самого одинокого; любовь ко всему, если только оно живое! Śmiechu warte, zaprawdę, me szaleństwo i me umiarkowanie w miłości! За смях е наистина моето глумство и моята скромност в любовта! Поистине, достойны смеха моя глупость и моя скромность в любви!  Tako rzekł Zaratustra i zaśmiał się po raz wtóry: lecz oto wspomniał opuszczonych przyjaciół, — i zdało mu się, że swymi myślami im się sprzeniewierzył, zapłonął przeto gniewem przeciw własnym myślom. Тъй рече Заратустра и се засмя за втори път при това, но тогава си спомни за изоставените си приятели и сякаш бе прегрешил с мислите си пред тях, се разсърди на себе си за тези мисли. Так говорил Заратустра и опять засмеялся: но тут он вспомнил о своих покинутых друзьях – и, как бы провинившись перед ними своими мыслями, он рассердился на себя за свои мысли. I stało się niebawem, że śmiejący się płakał: — z gniewu i tęsknoty płakał gorzko Zaratustra. Ала скоро се случи, че смеещият се се разплака: от гняв и копнеж заплака Заратустра горчиво. И вскоре смеющийся заплакал – от гнева и тоски горько заплакал Заратустра. O widmie i zagadce За видението и загадката О призраке и загадке 1. 1. 1.0 Gdy pośród żeglarzy gruchnęła wieść, że Zaratustra bawi na okręcie, — wraz z nim wsiadł był na okręt jeden człowiek z wysp szczęśliwości, — powstała wonczas ciekawość wielka i oczekiwanie. Когато между моряците се разчу, че Заратустра е на кораба — защото едновременно с него се беше качил на борда и един мъж, който идваше от блажените острови, — тогава обхвана голямо любопитство и напрежение всички. Когда среди моряков распространился слух, что Заратустра находится на корабле, – ибо одновременно с ним сел на корабль человек, прибывший с блаженных островов, – всеми овладело великое любопытство и ожидание. Lecz Zaratustra milczał dwa dni, był tak zimny i głuchy w zasmuceniu swym, że na spojrzenia i pytania nie odpowiadał zgoła. Ала Заратустра мълча два дни и беше студен и глух от мъка, така че не отвръщаше нито на погледи, нито на въпроси. Но Заратустра молчал два дня и был холоден и глух от печали, так что не отвечал ни на взгляды, ни на вопросы. Pod wieczór wszakże dnia drugiego, aczkolwiek milczał wciąż jeszcze, rozwarł przecie uszy swoje: gdyż wiele rzeczy dziwnych a niebezpiecznych usłyszeć można było na tym okręcie, co, z dalekich stron wracając, w dalekie udawał się kraje. Но привечер на втория ден отново откри ушите си, макар все още да мълчеше. Защото имаше много странни и опасни неща за слушане на този кораб, който идваше отдалеко и щеше да отплува още по-далеко. К вечеру же второго дня отверз он уши свои, хотя и продолжал молчать: ибо много необыкновенного и опасного можно было услышать на этом корабле, пришедшем издалека и собиравшемся плыть еще далее. Zaratustra zaś miłował tych wszystkich, co dalekie podróże czynią i bez niebezpieczeństwa żyć nie potrafią. А Заратустра беше приятел на всички люде, които правят далечни пътешествия и не могат да живеят без опасност. И ето! Заратустра же любил всех, кто предпринимает дальние странствования и не может жить без опасности. I tak oto w słuchaniu rozwiązał się wreszcie i jego język, a lody wokół serca stopniały: — wonczas w te przemówił słowa: Wam, odważni poszukiwacze, usiłowacze, wam wszystkim, którzy, podstępnym powierzając się żaglom, na groźne wypływacie morza, — wam, upojeni zagadką, radośni zmrokiem, wam, których duszę w każdą błędną czeluść fletnie wabią: — bo tchórzliwą dłonią dzierżyć się nici przewodnich wy wszak nie pragniecie; a gdzie odgadnąć zdołacie, tam nienawidzicie dochodzenia — wam to wyłącznie opowiem zagadkę, którą ujrzałem, — widmo najsamotniejszego. Накрай вслушването развърза и собствения му език и се счупи ледът на сърцето му. Тогава заговори той тъй: — Вам, смели търсачи и издирвачи, и на всички, които някога са плували с хитроумни платна върху страшни морета, вам, опиянени от загадки любители на здрача, чиято душа, съблазнена от омайната песен на сирените, се увлича по всяка примамлива бездна, защото вие не желаете да следвате с боязлива ръка пътеводна нишка; и дето можете да разгадаете, вие мразите да разкривате, вам само аз ще разкажа загадката, която видях — видението на най-самотния човек. И вот, пока слушал он других, развязался его собственный язык, и лед сердца его разбился – тогда начал он так говорить: – Вам, смелым искателям, испытателям и всем, кто когда-либо плавал под коварными парусами по страшным морям, вам, опьяненным загадками, любителям сумерек, чья душа привлекается звуками свирели ко всякой обманчивой пучине, – ибо вы не хотите нащупывать нить трусливой рукой и, где можете вы угадать, там ненавидите вы делать выводы, вам одним расскажу я загадку, которую видел я, – призрак, представший пред самым одиноким. Ponury szedłem oto poprzez trupio siny zmierzch, ponury i twardy na duchu, z zaciśniętymi wargi. Мрачен крачех аз неотколе в смъртнобледия здрач — мрачен и твърд, със стиснати устни. Мрачный шел я недавно среди мертвенно-бледных сумерек, – мрачный и суровый, со стиснутыми зубами. Niejedno bo słońce zaszło było już dla mnie. Не само едно слънце беше залязло за мене. Уже не одно солнце закатилось для меня. Ścieżka, co hardo po żwirze się wspina, ścieżka złośliwa, samotna, której już ani chwast, ani krzew nie dogadza: perć górska zgrzytała pod hardym stąpaniem nogi mojej. Пътека, която упорито се виеше нагоре между сипеите — злобна, самотна, ненавиждана от цветя и от храсти, една планинска пътека хрущеше под упорството на моя крак. Тропинка, капризно извивавшаяся между камнями, злобная, одинокая, не желавшая ни травы, ни кустарника, – эта горная тропинка хрустела под упрямством ноги моей. Kroczyłem niemy pośród szyderczego zgrzytu krzemieni, depcząc nogą kamienie, które w ruch wprawiałem: tak oto zmagały się me nogi ku górze. Ням, крачещ над подигравателното тракане на сипея, стриващ камъка, който го бе подхлъзнал, така с мъка си пробиваше път моят крак нагоре. Безмолвно ступая среди насмешливого грохота камней, стирая в прах камень, о который спотыкалась моя нога, – так медленно взбирался я вверх. Wzwyż: — temu duchowi na przekorę, co je wstecz, w przepaść ciągnął, duchowi ciężkości, szatanowi memu i wrogowi najzaciętszemu. Нагоре! Напук на духа, който го теглеше надолу, който го теглеше към пропастта, на духа на тегловността, на моя дявол и най-върл враг. Вверх: наперекор духу, увлекавшему меня вниз, в пропасть, – духу тяжести, моему демону и смертельному врагу. Wzwyż: — aczkolwiek na mnie on siedział, na poły karzeł, na poły kret, bezwładny, obezwładniający; ołów w uszy mi sączący, kroplisto ołowiane myśli w mózg mój. Нагоре! Макар той да седеше на мене, полуджудже, полукъртица; хром, сковаващ крака ми; капещ олово в ухото ми, тежки като оловни капки мисли в мозъка ми. Вверх: хотя он сидел на мне, полукарлик, полукрот; хромой, делая хромым и меня; вливая свинец в мои уши, свинцовые мысли в мой мозг. „O, Zaratustro, syczał szyderczo zgłoska w zgłoskę, ty kamieniu mądrości! „О, Заратустра — шепнеше той подигравателно сричка по сричка, — ти, камък на мъдростта! «О Заратустра, – насмешливо отчеканил он, – ты камень мудрости! Wysokoś ty się wyrzucił, lecz każdy wyrzucony kamień musi — opadnąć! Ти се хвърли нависоко, но всеки хвърлен камък трябва да падне! Как высоко вознесся ты, но каждый брошенный камень должен – упасть! O, Zaratustro, kamieniu mądrości, ty kamieniu z kuszy, gwiazdy druzgoczący kamieniu! О, Заратустра, ти, камък на мъдростта, ти, камък в прашка, ти, звездорушителю! О Заратустра, ты камень мудрости, ты камень, пущенный пращою, ты сокрушитель звезд! Samegoś siebie wyrzucił tak wysoko, — lecz każdy wyrzucony kamień — opadnąć musi! Сам запокити ти себе си толкова високо, ала всеки хвърлен камък трябва да падне. Как высоко вознесся ты, – но каждый брошенный камень должен – упасть! Skazany na samego siebie i na samoukamienowanie: o, Zaratustro, wysokoś kamień ty wyrzucił, — lecz na ciebie kamień ten opadnie! Осъден от самия себе си и за самоубиване с камъни, о, Заратустра, далече запокити ти камъка — но върху тебе ще падне той!“ Приговоренный к самому себе и к побиению себя камнями: о Заратустра, как далеко бросил ты камень, – но на тебя упадет он!» Po czym zamilkł karzeł i przycichł na długo. След тези думи джуджето замлъкна и това продължи дълго. Карлик умолк; и это длилось долго. Milczenie jego dławiło mnie wszakże; będąc tak oto we dwóch, jest się zaprawdę samotniejszym, niźli sam ze sobą! Но мълчанието му ме гнетеше; и наистина човек е по-самотен, когато са двама и мълчат, отколкото когато е сам! Его молчание давило меня; и поистине, вдвоем человек бывает более одиноким, чем наедине с собою! Wspinałem się, wspinałem wciąż, marzyłem, rozmyślałem, — lecz wszystko przygniatało mnie. Аз се катерех, катерех се, и мечтаех и размишлявах, ала всичко ме гнетеше. Я поднимался, я поднимался, я грезил, я думал, – но все давило меня. Byłem jak człowiek chory, którego bolesne katusze męczą, a zły sen raz po raz z zasypiania budzi. Приличах на болник, изтощен от тежко страдание, когото един още по-тежък сън отново събужда от сънливостта. Я походил на больного, которого усыпляет тяжесть страданий его, но которого снова будит от сна еще более тяжелый сон.  Jest we mnie jednak coś, co się odwagą zowie: zabijała ona zawsze wszelkie pognębienie. Ала у мене има нещо, което аз зова смелост. То убиваше досега всяко мое униние. Но есть во мне нечто, что называю я мужеством: оно до сих пор убивало во мне уныние. Odwaga ta nakazała mi wreszcie stanąć i zapytać: „Karle! Тави смелост ме накара най-сетне да спра и да кажа: „Джудже! Это мужество заставило меня наконец остановиться и сказать: «Карлик! Ty! Albo ja!” Ти или аз!“ Ты! Или я!» Odwaga jest najlepszym zabójcą, — odwaga, która naciera: gdyż w każdym natarciu dźwięczy surma. Смелостта е най-добрият убиец. Смелостта, която напада: защото във всяко нападение има тромпети и барабани. Мужество – лучшее смертоносное оружие, – мужество нападающее: ибо в каждом нападении есть победная музыка. Człowiek jest najdzielniejszym zwierzęciem: tym przemaga każde zwierzę. А човекът е най-смелото животно: с нея той надви всяко животно. Человек же самое мужественное животное: этим победил он всех животных. Dźwiękiem surmy przemagał nawet ból każdy; a ból człowieczy jest bólem najgłębszym. С тромпети и барабани той надви още всяко страдание, а човешкото страдание е най-дълбокото страдание. Победной музыкой преодолел он всякое страдание; а человеческое страдание – самое глубокое страдание. Odwaga zabija również i zawrót nad przepaścią; a gdzież nie staje człowiek nad brzegami przepaści! Смелостта убива дори и шемета на ръба на пропастта, а къде ли не стои човек на ръба на пропастта? Мужество побеждает даже головокружение на краю пропасти; а где же человек не стоял бы на краю пропасти! Nie jestże widzenie — widzeniem przepaści? Самото гледане не е ли надникване в пропасти? Разве смотреть в себя самого – не значит смотреть в пропасть! Odwaga jest najlepszym zabójcą: odwaga zabija nawet litość. Смелостта е най-добрият убиец: смелостта убива дори състраданието. Мужество – лучшее смертоносное оружие: мужество убивает даже сострадание. Zasię litość jest najgłębszą przepaścią: im głębiej człowiek wejrzy w cierpienie, tym głębiej wgląda w cierpienie. А състраданието е най-дълбоката пропаст. Колкото по-дълбоко надниква човек в живота, толкова по-дълбоко надниква той и в страданието. Сострадание же есть наиболее глубокая пропасть: ибо, насколько глубоко человек заглядывает в жизнь, настолько глубоко заглядывает он и в страдание. Odwaga jest najlepszym zabójcą: odwaga, co naciera: ona zabija nawet śmierć, gdyż mawia: „Byłoż to życie? А смелостта е най-добрият убиец. Смелост, която напада, тя убива дори и смъртта, защото казва: „Та това ли е животът? Мужество – лучшее смертоносное оружие, – мужество нападающее: оно забивает даже смерть до смерти, ибо оно говорит: «Так это была жизнь? Dalejże! Чудесно! Ну что ж! Jeszcze raz!” Тогава още веднъж!“ Еще раз!» A w takim rzeknięciu jest wiele z dźwięcznej surmy. А в такова изречение има много тромпети и барабани. Но в этих словах громко звучит победная музыка. Niech słucha, kto ma uszy! Който има уши, да слуша! Имеющий уши да слышит. 2. 2. 2.0 „Stój! karle! — rzekłem. „Спри, джудже! — казах аз. «Стой, карлик! – сказал я. – — Ja! Albo ty! — Аз или ти! Я! Или ты! Jam silniejszy z nas dwóch —: ty nie znasz mej myśli przepaścistej! Но аз съм по-силният от нас двамата. Ти не познаваш моята неизбленна мисъл! Но я сильнейший из нас двоих: ты не знаешь самой бездонной мысли моей! Jej byś udźwignąć nie zdołał! Нея ти не би могъл да понесеш!“ Ее бремени – ты не мог бы нести!» Wówczas stało się coś, co mnie lżejszym uczyniło: zeskoczył mi z ramion karzeł ciekawy! Тогава се случи нещо, от което ми стана по-леко, защото джуджето скочи от рамото ми, любопитникът! Тут случилось то, что облегчило меня: назойливый карлик спрыгнул с моих плеч! I przykucnął na kamieniu tuż przede mną. И приседна на един камък пред мене. Съежившись, он сел на камень против меня. Gościniec wiódł właśnie pod bramę w tym miejscu, gdzieśmy się zatrzymali. А тъкмо там, дето спряхме, имаше път към порта. Путь, где мы остановились, лежал через ворота. „Spojrzyj, karle, na ten gościniec pod bramą! — mówię do niego: dwa oblicza ma on w tym miejscu. „Погледни пътя към портата, джудже! — продължих аз. — Той има две лица. «Взгляни на эти ворота, карлик! – продолжал я. – У них два лица. Dwie drogi zbiegają się tutaj: nikt jeszcze dróg tych do końca nie zeszedł. Два пътя се сливат тук: още никой не ги е извървял докрай. Две дороги сходятся тут: по ним никто еще не проходил до конца. Ta długa droga wstecz: po wieczność ciągnie się ona. Тази дълга улица зад нас — тя продължава цяла вечност. Этот длинный путь позади – он тянется целую вечность. Owa zaś droga przed się — to druga jest wieczność. А онази дълга улица отвътре навън, тя е друга вечност. А этот длинный путь впереди – другая вечность. Przeczą sobie te drogi; zderzają się one ze sobą głowami: — i tu oto przy tej bramie zbiegają się ze sobą. Те си противоречат, тези пътища: те просто се удрят глава в глава — а тъкмо тук пред тази порта се вливат един в друг. Эти пути противоречат один другому, они сталкиваются лбами, – и именно здесь, у этих ворот, они сходятся вместе. Imię podbramia stoi oto wypisane: „chwila”. Името на пътя към портата е написано горе над нея: «Миг». Название ворот написано вверху: «Мгновенье». Lecz gdyby ktoś jedną z tych dróg poszedł dalej, jeszcze dalej i wciąż jeszcze dalej: sądzisz, karle, że te drogi wiecznie sobie przeczą? Ала ако все някой продължи да върви по тях и все по-нататък, и по-нататък, вярваш ли, о, джудже, че тези пътища вечно ще си противоречат?“ Но если кто-нибудь по ним пошел бы дальше – и дальше все и дальше, – то думаешь ли, ты, карлик, что эти два пути себе противоречили бы вечно?» „Wszystko proste kłamie — odparł karzeł wzgardliwie. „Всичко право лъже — измърмори презрително джуджето. «Все прямое лжет, – презрительно пробормотал карлик. – — Wszelka prawda jest krzywa, czas nawet jest kołem”. — Всяка истина, е крива, а самото време е кръг.“ Всякая истина крива, само время есть круг». „Ty duchu ciężkości! — odparłem gniewnie, — nie ułatwiajże sobie zbytnio! „О, ти, дух на тегловността! — се провикнах аз гневно. — Не се опитвай да се измъкнеш така лесно? «Дух тяжести, – проговорил я с гневом, – не притворяйся, что это так легко! Albo cię tu pozostawię, gdzie utkwiłeś, kuternogo! — a zaniosłem cię wszak wysoko! Или иначе ще те оставя да клечиш там, където си приклекнал, кьопчо такъв! А аз те издигнах горе!“ Или я оставлю тебя здесь, где ты сидишь, хромой уродец, – а я ведь нес тебя наверх! Spojrzyj — mówię dalej — na tę chwilę! „Погледни — продължих аз, — този Миг! Взгляни, – продолжал я, – на это Мгновенье! Od tego podbramia chwili bieży długa wieczna droga wstecz: poza nami leży wieczność. От този път към портата «Миг» се проточва като безкрайна лента дълга вечна улица назад: зад нас лежи една вечност. От этих врат Мгновенья уходит длинный, вечный путь назад: позади нас лежит вечность. Nie przebiegłoż wszystko, co z rzeczy wielkich biec tylko zdoła już raz tą drogą? Не трябва ли онова от всички неща, което може да върви, да е извървяло веднъж вече тази дълга улица? Не должно ли было все, что может идти, уже однажды пройти этот путь? Nie musiałoż wszystko, co pośród rzeczy wszelkich stać się może, już raz się stawać, dokonywać, przebiegać? Не трябва ли онова от всички неща, което може да се случи, веднъж да се е случило, да е станало, да е преминало вече? Не должно ли было все, что может случиться, уже однажды случиться, сделаться, пройти? A skoro wszystko już było: co sądzisz, karle, o tej oto chwili? И ако всичко е било вече, как преценяваш ти този миг? И если все уже было – что думаешь ты, карлик, об этом Мгновенье? Czyż to podbramie — nie było już raz niegdyś? Не би ли трябвало и този път към портата да е съществувал вече някога? Не должны ли были и эти ворота уже – однажды быть? I czy rzeczy wszelkie nie są tym ładem ze sobą zwikłane, że ta oto chwila wszystkie przyszłe rzeczy za sobą wlecze? И не са ли по този начин всички неща тъй здраве преплетени в един възел, че този Миг да тегли след себе си всички грядущи неща? И не связаны ли все вещи так прочно, что это Мгновенье влечет за собою все грядущее? A więc — — i samą siebie na domiar? Следователно и самия себе си? Следовательно – еще и само себя? Gdyż co z rzeczy wszelkich biec może: i tę długą drogę, przed się wiodącą, raz jeszcze przebiec musi! Защото онова от всички неща, което може да върви, то трябва още веднъж да мине също и по тази дълга улица навън! Ибо все, что может идти, – не должно ли оно еще раз пройти – этот длинный путь вперед! I ten pająk powolny, co w świetle księżycowym pełza, i ta poświata księżycowa, i ja, i ty na gościńcu pod bramą zaszeptani obaj, o rzeczach wiecznych zaszeptani, — czyż my wszyscy nie musieliśmy już niegdyś tu oto być? — i czyż nie musieliśmy powrócić, — tą oto drogą wciąż na nowo biec, aby tamtą długą, okrutną drogą — wiecznie na nowo powracać?” И тоя муден паяк, който едва пъпли в лунната светлина, и самата тази лунна светлина, а и аз, и ти на пътя към портата, разговаряйки шепнешком един с друг, разговаряйки шепнешком за вечни неща — не трябва ли и ние да сме съществували вече някога? — и да се връщаме пак и да вървим по онази друга улица, навън, пред нас, по тази дълга страхотна улица, не трябва ли ние вечно да се връщаме отново?“ И этот медлительный паук, ползущий при лунном свете, и этот самый лунный свет, и я, и ты, что шепчемся в воротах, шепчемся о вечных вещах, – разве все мы уже не существовали? – и не должны ли мы вернуться и пройти этот другой путь впереди нас, этот длинный жуткий путь, – не должны ли мы вечно возвращаться» Takom mówił, a coraz to ciszej: gdyż trwożyły mnie myśli me jawne i ukryte. Тъй мълвях аз и все по-тихо и по-тихо, защото се страхувах от собствените си мисли и тайни помисли. Так говорил я, и говорил все тише: ибо я страшился своих собственных мыслей и задних мыслей. I oto, nagle, usłyszałem psa wyjącego. Тогава ненадейно чух наблизо да вие куче. И вдруг вблизи услышал я вой собаки. Czyżbym ja już słyszał psa tak wyjącego? Слушал ли съм някога да вие така куче? Не слышал ли я уже когда-то этот вой собаки? Myśl ma wstecz pobiegła. Мисълта ми се устреми назад. Моя мысль устремилась в прошлое. Tak jest! Да! Да! Ongi, gdy dziecięciem byłem, w najodleglejszym dzieciństwie: — wówczas słyszałem psa tak oto wyjącego. Когато бях дете, в най-ранното ми детство: тогава именно чух да вие куче така. Когда я был ребенком, в самом раннем детстве: – тогда слышал я собаку, которая так выла. I widziałem go wówczas o zjeżonej sierści, z głową do góry zadartą, drżącego na całym ciele, w tę najcichszą widziałem go noc, kiedy i psy, zda się, w upiory wierzą: — aż mnie litość zdjęła. Дори го и видях — наежено, вирнало глава, треперещо, в най-тиха среднощ, когато дори и кучетата вярват в призраци, така че ми дожаля за него. И я видел ее, ощетинившуюся, с поднятой кверху мордой, дрожащую, в тот тихий полуночный час, когда и собаки верят в призраки; – и мне было жаль ее. Właśnie księżyc o tę porę w pełni wschodził, w milczeniu grobowym stanął ponad domem krągłą żagwią, — stanął cicho na płaskim dachu, jako na cudzej własności: przeto przeraził się wonczas pies: gdyż psy wierzą w złodziei i upiory. Тъкмо тогава изгря пълният месец, безмълвен като смърт, над къщата, застана безшумно, един огнен диск, безшумно над плоския покрив, сякаш над чужда собственост: от това се беше ужасило кучето тогава: защото кучетата вярват в крадци и призраци. Над домом только что взошел, в мертвом молчании, полный месяц; он остановился круглым огненным шаром над плоской крышею, как вор над чужой собственностью; – тогда собаку обуял страх: ибо собаки верят в воров и призраков. A gdym go po raz drugi tako wyjącego słyszał, zdjęła mnie litość ponownie. И когато го чух отново тъй да вие, още веднъж ми дожаля за него. И когда я опять услышал этот вой, я вновь почувствовал жалость. Lecz gdzież się karzeł podział teraz? Къде се дяна джуджето? Куда же девался карлик? Gdzie podbramie? А пътят към портата? И ворота? I pająk? А паякът? И паук? I szeptanie nasze? А всички шепнения? И наши перешептывания? Śniłbymże ja? Сънувах ли? Было ли это во сне? Czyżbym się przebudził? Събудих ли се? Или наяву? Oto pośród dzikich zwałów skalnych staję nagle samotny w głuszy okólnej, w najgłuchszej poświacie księżyca. Отведнъж се озовах сред диви скали, сам-самин сред тая пустош, под най-пустата лунна светлина. Я увидел вдруг, что стою среди диких скал, один, облитый мертвым лунным светом. Lecz tam oto leży człowiek! Но там лежеше човек! Но здесь же лежал человек! Zaś tu! Pies najeżony skacze do pana, — a skoro mnie tylko ujrzał — zawył ponownie, zakrzyczał: — czyżbym już słyszał niegdyś psa tak o pomoc wołającego? А ето там и кучето! Подскачащо, наежено, скимтящо — видя ме, че идвам, и тогава отново зави, и запищя — чувал ли съм нявга куче да пищи така за помощ? И собака с ощетинившейся шерстью прыгала и визжала, – и увидев, что я подошел, – она снова завыла, она закричала; слышал ли я когда-нибудь, чтобы собака кричала так о помощи? I, zaprawdę, com ujrzał, tegom nigdy jeszcze nie widział. И наистина това, що видях, нивга не бях виждал до ден днешен. И поистине, ничего подобного тому, что увидел я, никогда я не видел. Ujrzałem młodego pastucha, miotającego się po ziemi, dławiącego się w kurczowych podnietach, o twarzy potwornie wykrzywionej: długi czarny wąż zwisał mu z gęby. Видях млад овчар да се превива, да се гърчи в конвулсии и да се задушава с разкривено от спазми лице, а от устата му висеше тежка черна змия. Я увидел молодого пастуха, задыхавшегося, корчившегося, с искаженным лицом; изо рта у него висела черная, тяжелая змея. Czyżem widział kiedykolwiek tyle wstrętu i bladego przerażenia w cudzej twarzy? Виждал ли съм кога и да било толкова погнуса и смъртен ужас, изписани върху едно лице? Видел ли я когда-нибудь столько отвращения и смертельного ужаса на одном лице? On spał zapewne? Може би той е спал? Должно быть, он спал? I wąż wpełzł mu w gardziel — i wgryzł się w nią mocno. И змията тогава е пропълзяла в гърлото му и се е впила здраво в него. В это время змея заползла ему в глотку и впилась в нее. Dłoń moja targała węża, targała co sił: — daremnie! wydrzeć węża z gardzieli nie zdołała. Ръката ми сграбчи змията и я задърпа — напразно! Тя не изтръгна змията от гърлото. Моя рука рванула змею, рванула: напрасно! она не вырвала змеи из глотки. Wówczas krzyknęło coś ze mnie: „Ukąś! Тогава нещо извика изотвътре в мене: „Прегризи я! Тогда из уст моих раздался крик: «Откуси! Gryź!” Прегризи я!“ Откуси! „Głowa precz! Gryź!” — tak oto krzyczały ze mnie przerażenie, nienawiść, wstręt i litość społem: wszystko me zło i dobro krzyknęło ze mnie tym jednym okrzykiem. „Главата прегризи!“ — тъй извика нещо изотвътре в мене. Моят ужас, моята омраза, моята погнуса, моята жалост, всичкото мое добро и зло извика с един вик от мене. Откуси ей голову!» – так кричал из меня мой ужас, моя ненависть, мое отвращение, моя жалость, все доброе и все злое во мне слилось в один общий крик.  Do mnie, odważni! О, смелци около мене! Вы, смельчаки, окружающие меня! Wy poszukiwacze, usiłowacze, wy wszyscy, co, podstępnym powierzając się żaglom, na niezbadane wypływacie morza! О, търсачи и издирвачи, и всички вие, които сте плували с хитроумни платна по неизследвани морета! Вы, искатели, испытатели и все, кто плавает под коварными парусами по неисследованным морям! Wy zagadką weselni! О, вие, любители на загадки! Вы, охотники до загадок! Zgadnijcież mi oto zagadkę, na którą wonczas patrzałem, wytłumaczcież mi to widmo największego samotnika! Разгадайте ми загадката, която видях тогава, та разтълмете ми видението на най-самотния човек! Разгадайте же мне загадку, которую я видел тогда, растолкуйте же мне призрак, представший пред самым одиноким! Gdyż widmem to było i przyszłości widzeniem, — com wonczas w przenośni widział? Защото то беше видение и едно предвестие — що видях аз тогава в притча? Ибо это был призрак и предвидение: что видел я тогда в символе? I kim jest ten, co kiedyś przyjść jeszcze musi. И кой е онзи, който нявга ще трябва да дойде? И кто же он, кто некогда еще должен прийти? Kim jest ów pastuch, któremu wąż w gardziel wpełzł? Кой е овчарят, в чието гърло бе пропълзяла змията? Кто этот пастух, которому заползла в глотку змея? Kim jest ten człowiek, któremu tak oto wszystko, co najcięższe, najczarniejsze, w gardziel wpełznie? Кой е човекът, в чието гърло ще пропълзи всичко най-тежко, най-черно? Кто этот человек, которому все самое тяжелое, самое черное заползет в глотку? — Pastuch wszakże ugryzł, jak mu to krzyk mój radził; przygryzł dobrym kęsem! Овчарят обаче прехапа, както го съветваше моят вик, змията, заби здраво зъбите си в нея! – И пастух откусил, как советовал ему крик мой; откусил голову змеи! Daleko od siebie wypluł głowę węża —: i skoczył na nogi. Изплю надалече главата на змията и скочи на крака. Далеко отплюнул он ее – и вскочил на ноги.  Nie pasterz to, nie człowiek już, — przeistoczony, olśniony, co śmiał się wraz! Не беше вече овчар, не беше вече човек — а преобразено, обляно със сияние същество, което се смееше. Ни пастуха, ни человека более – предо мной стоял преображенный, просветленный, который смеялся! Przenigdy nie śmiał się na świecie człowiek, jako ten się śmiał. Никога на земята не се е смял нявга човек тъй, както се смееше той! Никогда еще на земле не смеялся человек так, как он смеялся! O, bracia moi, śmiech jam słyszał, co człowieczym nie był śmiechem, — i oto pragnienie mnie pali, tęsknota, co się nigdy nie ukoi. О, мои братя, аз чух смях, който не беше смях на човек — и сега ме мори жажда, копнеж отвътре, който никога не ще стихне. О братья мои, я слышал смех, который не был смехом человека, – и теперь пожирает меня жажда, тоска, которая никогда не стихнет во мне. Tęsknota za owym śmiechem trawi mnie: och, jakże ja zdołam żyć jeszcze! Мори ме копнежът по тоя смях: о, как понасям още да живея! Желание этого смеха пожирает меня: о, как вынесу я еще жизнь? I jakżebym zdołał teraz umrzeć! О, как бих понесъл сега да умра! И как вынес бы я теперь смерть!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O szczęśliwości wbrew woli За блаженство мимо волята О блаженстве против воли Z takimi zagadkami i goryczami na dnie serca przeprawiał się Zaratustra przez morze. С такива загадки и горчивини в сърцето плуваше Заратустра по морето. С такими загадками и с горечью в сердце плыл Заратустра по морю. Gdy jednak cztery już tylko doby oddzielało go od wysp szczęśliwości i od przyjaciół, wówczas pokonał wszystek ból swój —: zwycięską i pewną nogą stanął znowuż na swej doli. Ала когато изминаха четири дни, откакто беше напуснал блажените острови и приятелите си, той превъзмогна цялата си мъка — победоносно и на здрави нозе стоеше отново над своята съдба. Но на четвертый день странствования, когда он уже был далеко от блаженных островов и от своих друзей, он превозмог всю свою печаль: победоносно, твердой ногою стоял он снова на пути своей судьбы. I wówczas przemówił Zaratustra tymi słowy do swego weselnego sumienia. Sam jestem znowuż i sam chcę pozostać, sam z niebem czystym i morzem wolnym; i znowuż popołudniowa stoi wokół pora. И тогава тъй говореше Заратустра на възрадваната си съвест: „Отново съм сам и сам искам да бъда, сам с ясно небе и свободно море; и пак е следпладне около мене. И так говорил тогда Заратустра к своей ликующей совести: – Опять я один и хочу им быть, один с ясным небом и свободным морем; и снова послеполуденное время вокруг меня. W popołudniową godzinę spotkałem po raz pierwszy mych przyjaciół, o tejże porze po raz wtóry: — w godzinę, kiedy się wszelkie światło ucisza. Следпладне намерих някога за пръв път моите приятели, следпладне ги намерих и за втори път — в мига, когато всяка светлина се успокоява. В послеполуденное время обрел я некогда впервые своих друзей, также в послеполуденное время вторично обрел я их: в тот час, когда становится более спокойным всякий свет. Gdyż wszystko, co ze szczęścia jest jeszcze w drodze między niebem i ziemią, szuka sobie przytułku w świetlanej duszy: w szczęściu uciszyło się teraz światło wszelkie. Защото частицата щастие, което е още на път между небе и земя, тя дири подслон в някоя светла душа: от щастие е станала сега всяка светлина по-спокойна. Ибо частички счастья, блуждающие еще между небом и землей, ищут пристанища себе в светлой душе: теперь от счастья стал более спокойным всякий свет. O popołudniu życia mego! О, следпладне на моя живот! О послеполуденное время моей жизни! Niegdyś zstąpiło i moje szczęście w niziny, aby przytułku sobie poszukać: i znalazło te oto otwarte i gościnne dusze. Някога и моето щастие се спусна в долината, за да подири подслон: и ето тогава то намери тези отворени гостолюбиви души. Однажды спустилось также и мое счастье в долину искать себе пристанища: тогда обрело оно эти открытия, гостеприимные души. O popołudniu życia mego! О, следпладне на моя живот! О послеполуденное время моей жизни! Czegóżem ja nie oddał, com niegdyś posiadał: ten żywy posiew mych myśli i ten blask poranny mej najwyższej nadziei! Що не пожертвувах, за да притежавам само Едно: този жив разсадник на моите мисли и тази утринна заря на моята върховна надежда! Чего не отдал бы я, чтобы иметь одно: живое насаждение моих мыслей и утренний рассвет моей высшей надежды! Towarzyszy szukał niegdyś twórca i dzieci swej nadziei: i oto tego się wreszcie doszukał, że ich nigdzie znaleźć nie zdoła, chyba że ich wprzódy sam potworzy. Спътници диреше нявга творецът и чеда на своята надежда. И виж, оказа се, че той не би могъл да ги намери, освен ако не си ги сътвори сам. Последователей искал некогда созидающий и детей своей надежды – и вот оказалось, что он не может найти их иначе, как сам впервые создав их. I tak oto jestem w połowie dzieła swego: od dzieci moich idący i do nich powracający: k'woli dzieciom swym winien Zaratustra samego siebie wydoskonalać. И тъй, аз съм в разгара на своето творение, отивайки при своите деца и връщайки се от тях. Заради своите деца Заратустра трябва по-напред себе си да доусъвършенствува. Так и я нахожусь среди своего дела, идя к своим детям и возвращаясь от них: ради своих детей должен Заратустра довершить самою себя. Gdyż z głębi duszy kocha się tylko własne dziecię i dzieło własne; a gdzie jest wielka miłość ku samemu sobie, tam jest i wróżebne znamię brzemienności: takom ja znajdował. Защото истинският човек обича само своята собствена рожба и творба, а където има голяма обич към самия себе си, там тя е поличба на чреватост: това открих аз. Ибо от всего сердца любят только свое дитя и свое дело; и где есть великая любовь к самому себе, там служит она признаком беременности, – так замечал я. Zielenią mi się jeszcze dziatki moje w pierwszej wiośnie swej, w gęstej gromadzie skupione i społem jednymi miotane wichry: owe drzewa ogrodu mego i mej nadziei ogrójca. Все още зеленеят моите рожби в своята първа пролет, близо една до друга като фиданки, дружно разлюлявани от повея на ветровете — дървесата на моята градина и на най-плодородния чернозем. Еще цветут мои дети своей первой весною; стоя близко друг к другу, вместе колеблемые ветром деревья моего сада и лучшей земли. I zaprawdę! И наистина! И поистине! Gdzie drzewa takowe zwarto stoją tam są wyspy szczęśliwości! Дето такива дървеса дружно вишат клони, там са блажени острови. Где такие деревья стоят близко друг к другу, там находятся блаженные острова! Lecz rozsadzę ja kiedyś drzewa moje i każde na osobności postawię, aby się tako samotności uczyło, zuchwalstwa a baczenia. Ала един ден аз ще ги изровя и ще ги засадя поотделно, та всяко едно от тях да се научи на самота и упорство и предпазливост. Но когда-нибудь я вырою их и рассажу каждое отдельно: чтобы научилось оно одиночеству, упорству и осторожности. Sękate a pokrzywione, jako drzewo górskie o podatnej twardości niechaj nad morzem stoi, niby wieża ogniowa niepokonanego życia. Чворесто и разкривено и с жилава гъвкавост ще стои то тогава на морския бряг, един жив маяк на непобедим живот. Суковатым и изогнутым, с гибкой твердостью должно стоять оно у моря, живым маяком непобедимой жизни. Tam, gdzie nawałnice w morze się walą, gdzie olbrzymia trąba gór wodę spija, tam oczekują każdego dzienne straże i nocne czuwania, aby samego siebie poznał i doświadczył. Там, дето бурите се втурват в морето, а хоботът на планината пие вода — там трябва всяко едно от тях да застане на дневна и нощна стража, за проверка и познание на себе си! Там, где бури низвергаются в море и хобот гор пьет воду, там должно стоять каждое из них, днем и ночью, на страже, чтобы испытать и познать себя. Poznawanym i doświadczanym ma być każdy, zali jest z mego rodu i pochodzenia, — zali jest panem woli długiej, milczącym nawet wówczas, gdy mówi, i ustępstwa w taki sposób dającym, że w dawaniu bierze: — aby kiedyś moim towarzyszem się stał, współtwórcą Zaratustry i wespół z nim świętującym —: aby się stał takim, co moją mi wolę na moich wypisze tablicach: ku rzeczy wszelkich doskonalszemu dokonaniu. Да се познае и да провери себе си трябва то, за да разбере дали е от моя род и произход — дали е господар на трайна воля, безмълвно дори когато говори, и тъй отстъпчиво, че да взема, когато дава, за да стане то един ден мой спътник и сътворец и съпразнуващ на Заратустра — такъв, който вписва моята воля върху мои скрижали: за по-пълно усъвършенствуване на всички неща. Испытано и познано должно быть оно, чтобы знать, моего ли оно рода и происхождения, – господин ли оно упорной воли, молчаливо ли, даже когда говорит, и делает ли вид, что берет, отдавая: – чтобы стать некогда моим последователем и созидающим и празднующим вместе с Заратустрой – таким, что пишет мою волю на моих скрижалях: для более полного довершения всех вещей. W imię więc jego i jemu podobnych samego siebie udoskonalić muszę: przeto szczęścia się swego teraz oto uchylam i wszelkiej ofiaruję niedoli — k'woli swemu ostatniemu doświadczeniu i poznaniu. И заради него и подобните нему аз самият трябва да доусъвършенствувам себе си. Затова аз отбягвам сега всякакво щастие и се подлагам на всяко нещастие — за своя последна проверка и познание. И ради него и подобных ему должен я довершить самого себя, поэтому бегу я теперь своего счастья и отдаю себя в жертву всем несчастьям – чтобы испытать и познать себя в последний раз. I zaprawdę, czas był już po temu, abym dalej szedł: i pielgrzyma cień i najdłuższa chwila i najcichsza godzina — wszystko mówiło mi: „czas to najwyższy!” И наистина беше вече време да си отида. И сянката на пътника, и най-дългата минута, и тихият час — всички те ми казваха: «Крайно време е вече!» И поистине, настало время мне уходить; и тень странника, и поздняя пора, и самый тихий час – все говорило мне: «Давно пора!» Wionął mi wiatr poprzez szczelinę zamku i powiedział: „Chodź!” Вятърът вееше през ключалката и шепнеше: «Ела!» Ветер проникал в замочную скважину и говорил: «Иди!» Rozwarły się drzwi podstępnie i rzekły: „Pójdź!” Вратата се открехна лукаво пред мене и рече: «Тръгвай!» Дверь лукаво распахивалась и говорила: «Уходи!» A jam leżał, skowany miłością ku dzieciom swoim: pożądanie zarzuciło na mnie tę pętlę, pożądanie miłości: abym się dzieciom własnym łupem stał i dla nich zaprzepaścił. Ала аз лежах, привързан с вериги от обичта към моите деца: алканието ми надяна тази примка на врата, алканието за обич, та да стана плячка на децата си и да загубя себе си заради тях. Но я лежал, прикованный любовью к своим детям: желание любви наложило на меня эти узы, так что я сделался жертвою своих детей и из-за них потерял себя. Pożądać — znaczy mi to: już się zaprzepaścić; Ja was mam, dzieci moje! Алкание — това вече значи за мене да съм изгубил себе си. Желать – это уже значит для меня: потерять себя. У меня есть вы, мои дети! W tym posiadaniu niechaj wszystko będzie pewnością i niepożądaniem niczego. Аз ви имам, мои деца! В това и`мане всичко трябва да бъде сигурност и нищо алкание. В этом обладании все должно быть уверенностью и ничто не должно быть желанием. Zapładniająco leżało na mnie słońce mej miłości, we własnych sokach prażył się Zaratustra, — i oto pomknęły ponade mną cienie i wątpliwości. Ала слънцето на моята обич лежеше като палещ зной над мене, в собствената си мас се пържеше Заратустра — тогава отлетяха сенки и съмнения от мене. Но солнце моей любви пылало надо мной, в собственном соку варился Заратустра, – тогда пронеслись тень и сомнение надо мной. Stałem się już żądny zimy i mrozu: „O, gdybyż mróz i zima zżymać się znów i parskać mi kazały!” tak oto wzdychałem: — i wnet lodowate mgły wystąpiły ze mnie. Копнеех вече за мраз и зима: «О, нека мразът и зимата ме накарат отново да зъзна и да тракам със зъби!» — въздишах аз. Тогава запъплиха ледени мъгли из мене. Я уже жаждал мороза и зимы. «О, если бы мороз и зима заставили меня снова дрожать от стужи и щелкать зубами!» – вздыхал я, – тогда поднялись от меня ледяные туманы. Ma przeszłość groby swe zburzyła, ocknął się niejeden za żywa pochowany ból —: przespał on się tylko w całuny spowity. Моето отминало разби гробниците си, не една приживе погребана мъка се пробуди — обвита в савани, тя се беше вече самонаспала. Мое прошлое вскрыло свои могилы, проснулось много страдания, заживо погребенного: оно лишь дремало, сокрытое в саване. I tak oto nawoływało mnie wszystko wiecznymi znaki: „czas już!” Тъй всичко с поличби ми припомняше: «Време е вече!» Так все кричало мне знаками: «Пора!» Lecz ja — nie baczyłem na to: aż wreszcie przepaść ma drgnęła i ukąsiła mnie myśl moja. Ала аз не чувах, докато накрая моята пропаст се размърда и моята мисъл ме ухапа. Но я – не слушал; пока наконец не зашевелилась моя бездна и моя мысль не укусила меня. O myśl przepaścista, któraś moją jest myślą! Ах, пропастна мисъл, о, ти, която си моя мисъл! О бездонная мысль, ты – моя мысль! Kiedyż znajdę tę siłę, aby słysząc, jak się przekopujesz, nie drżeć w sobie? Кога ще намеря аз сила да те слушам как копаеш и да не тръпна вече? Когда же найду я силу слышать, как ты роешь, и не дрожать более? Aż pod gardło tłucze się we mnie serce, gdy słyszę, jak się przekopujesz! Чак в гърлото затуптява сърцето ми, когато те чуя да копаеш. До самой гортани стучит мое сердце, когда я слышу, как ты роешь! Nawet twe milczenie dusi mnie, ty, przepastnie milcząca! Дори и мълчанието ти ще ме удуши, о, пропастна мълчаливке! Даже твое молчание душит меня, ты, бездонная молчальница! Jeszczem się nigdy nie ważył wywoływać ciebie: wystarczało mi już to, żem cię — dźwigał! Нивга досега не съм дръзвал аз да те позова горе, стигаше ми, че те носех със себе си! Никогда еще не решался я вызвать тебя наружу: довольно того уже, что носил я тебя – с собою! Nie dosyć jam jeszcze silny był na to lwie zuchwalstwo i ochoczość hardą. Все още не бях достатъчно силен за последната лудория на лъва и неговата буйна палавост. Еще не был я достаточно силен для последней смелости льва и дерзости его. Dosyć grozy było mi zawsze w twoim ciężarze: lecz znajdę ja kiedyś siły ku temu i ten głos lwa znajdę, co ciebie wywoła! Достатъчно ужас ми вдъхваше винаги моята тежест: ала един ден все ще намеря сила и лъвски глас, който да те позове от пропастта горе! Твоя тяжесть всегда была для меня уже достаточно ужасной; но когда-нибудь я должен найти силу и голос льва, который вызовет тебя наружу! Gdy się ku temu przezwyciężę, przemogę się jeszcze ku czemuś wyższemu, a zwycięstwo niech mi będzie pieczęcią dokonania! Превъзмогна ли това, ще превъзмогна и по-голямото. И победа ще бъде печатът на моето усъвършенствуване! И когда я преодолею это в себе, тогда преодолею я еще и нечто большее; и победа должна быть печатью моего довершения! Tymczasem snuję się jeszcze po niepewnych morzach; zdradliwy schlebia mi przypadek; przed się i wstecz spozieram —, wszakże końca jeszcze nie widzę. До това време все още ще се лутам по неведоми морета; случаят ме блазни, гладкият му език. Напред и назад обръщам взор, но все още не съзирам бряг. А до тех пор я блуждаю еще по неведомым морям; случай льстит мне и ласкает меня; я смотрю вперед и назад – и не вижу конца. Jeszcze nie wybiła godzina mej ostatniej walki, — lub czyżby się ona teraz oto zbliżała. Все още не е ударил часът на последната ми борба — или може би тъкмо сега наближава? Еще не наступил час моей последней борьбы – или он только что настает? Zaprawdę, podstępnym pięknem spogląda na mnie zewsząd morze i życie! Наистина с коварна красота ме обглеждат отвред море и живот! Поистине, с коварной прелестью смотрят на меня кругом море и жизнь! O, popołudniowa życia mego godzino! О, следпладне на моя живот! О послеполуденное время моей жизни! O, szczęście me na podwieczerz! О, щастие пред вечерта! О счастье, предвестник вечера! O, przystani na pełnym morzu! О, пристан в открито море! О пристань в открытом море! O, spokoju wpośród niepewności. О, покой в неведомото! О мир в неизвестности! Jakże ja wam wszystkim nie dowierzam! Колко недоверявам на всички вас! Как не доверяю я вам всем! Zaprawdę, nie ufam ja podstępnemu pięknu waszemu! Наистина недоверчив съм аз към вашата коварна красота! Поистине, я не доверяю вашей коварной прелести! Jestem jak ów kochający, co na zbyt aksamitny uśmiech podejrzliwie baczy. Подобно на любовник, който няма доверие в прекалено кадифената усмивка. Я похож на влюбленного, который не доверяет слишком бархатной улыбке. I swą kochankę od siebie odpycha, w surowości nawet jeszcze tkliwy, zazdrośnik ten, — tako i ja odpycham od siebie tę błogą godzinę. Както той отблъсква от себе си най-свидната любовница, нежен дори и в суровостта си, ревнивецът — така и аз отблъсквам от себе си тоя блажен час! Как он, ревнивец, отталкивает от себя возлюбленную, оставаясь нежным даже в своей суровости, – так и я отталкиваю от себя этот блаженный час. Precz mi stąd, błoga ty godzino! Махни се, о, блажен час! Прочь от меня, блаженный час! Wraz z tobą nawiedza mnie szczęśliwość wbrew woli! Мимо волята си изпитах блаженство в тебе! С тобой пришло ко мне блаженство против воли! Oto staję tu zwolon ku najgłębszemu cierpieniu: — nie w porę nawiedzasz mnie ty! Готов за моята най-дълбока мъка, стоя аз тук — ненавреме дойде ти! Готовый к своему самому глубокому страданию, стою я здесь: не вовремя пришел ты! Precz mi stąd, błoga ty godzino! Махни се, о, блажен час! Прочь от меня, блаженный час! Zagość raczej tam — pośród dzieci mych! По-добре потърси подслон там — при моите деца! Лучше ищи себе пристанища там – у моих детей! A śpiesz się! i błogosław je na ten podwieczór i moim szczęściem! Побързай! И още преди да настъпи вечерта, благослови ги с моето щастие! Спеши и благослови их еще до вечера моим счастьем! Oto wieczór się zbliża: chyli się słońce. Ето че припада вечер. Слънцето се скрива зад хоризонта. Уже наступает вечер: солнце садится. Przepadło — me szczęście! Отлетя щастието ми!“ Удалилось мое счастье!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. — I oczekując noc całą na swą niedolę, oczekiwał daremnie. И цяла нощ очакваше нещастието: ала напусто чакаше. И он ждал своего несчастья всю ночь – но ждал напрасно. Noc była jasna i cicha, i oto szczęście zbliżało się ku niemu: bliżej, coraz bliżej. Нощта остана ясна и тиха, а самото щастие крачка по крачка идваше все по-близо до него. Ночь оставалась ясной и тихой, и счастье само приближалось к нему все ближе и ближе. Nad ranem zaśmiał się Zaratustra z całego serca i rzekł drwiąco: „szczęście ugania się za mną. На разсъмване Заратустра се засмя на сърцето си и каза на подбив: „Щастието тича подир мене. А к утру засмеялся Заратустра в сердце своем и сказал насмешливо: «Счастье бегает за мной. Pochodzi to stąd, że nie uganiam się za kobietami. Дължи се на това, че аз не тичам подир жените. Это потому, что я не бегаю за женщинами. Szczęście wszakże jest kobietą”. А щастието е жена.“ А счастье – женщина». Przed wschodem słońca Пред изгрев слънце Перед восходом солнца O niebo ponade mną przeczyste! О, ти, небе над мене! О, ти, чист лазур! О небо надо мной, чистое! Głębokie! О, ти, дълбоко небе! Глубокое! Świetlana ty przepaści! О, бездна от светлина! Бездна света! Ku tobie spozierającego, dreszcz boskich przejmuje mnie pożądań. Като те съзерцавам, тръпна от божествени алкания! Взирая на тебя, я трепещу от божественных порывов. W twą wyż siebie rzucić — oto moja głębia! Да се хвърля в твоята вие — това е моята дълбочина! Броситься в твою высоту – в этом моя глубина! W twą czystość siebie ukryć — oto moja niewinność! Да се скрия в твоята чистота — това е моята невинност! Укрыться в твоей чистоте – в этом моя невинность! Boga własne przysłania piękno: tako i ty gwiazdy swe ukrywasz. Както красотата забулва бога, тъй и ти закриваш звездите си. Бога скрывает красота его – так и ты скрываешь свои звезды. Ty się mową nie głosisz: i tak oto zwiastujesz mi swą mądrość. Ти не говориш: така ми възвестяваш своята мъдрост. Ты безмолвствуешь – так вещаешь ты мне свою мудрость. Nieme nad rozfalowanym wzeszłoś mi dziś morzem, twa miłość i wstyd twój rzecze objawieniem do mej rozfalowanej duszy. Безмълвно се издигна ти днес за мене над възбуненото море, твоята обич и твоят свян говорят на възбунената ми душа с езика на откровение. Безмолвно над бушующим морем поднялось ты сегодня, твоя любовь и твоя стыдливость открываются моей бушующей душе. A żeś piękne ku mnie wzeszło, przysłonione pięknem swym, że niemo do mnie przemawiasz, objawione w swej mądrości: O, jakże bym ja mógł nie odgadnąć całej wstydliwości twej duszy! Ти дойде тъй красиво при мене, забулено в твоята красота, безмълвно говориш ти на мене, откровено в своята мъдрост. О, как да не разгадая аз цялата свенливост на твоята душа? В том, что пришло ты ко мне, прекрасное, скрытое в своей красоте, что безмолвно говоришь ты мне, открываясь в своей мудрости: О, неужели не угадал бы я всей стыдливости твоей души! Przed słońcem wzeszłoś ku mnie, najsamotniejszemu. Преди слънцето ти дойде при мене, при най-самотния измежду всички люде. Перед восходом солнца пришло ты ко мне, самому одинокому. Myśmy przyjaciele od przedpoczątku: nam troska, groza i dno rzeczy jest wspólne; i okrom tego słońce naszą jest spólnotą. Изначало ние сме приятели: общи са за нас двамата горест и ужас, и дъно; дори и слънцето е общо за нас. Мы друзья с тобою изначала: у нас едины скорбь, и страх, и дно; даже солнце у нас общее. My nie przemawiamy do siebie, jako że zbyt wiele wiemy —: wzajemnym milczeniem i uśmiechy ślemy sobie wiedzę naszą. Ние не говорим помежду си, защото знаем твърде много, ние мълчим взаимно, споделяме знанието си само с усмивки. Мы не говорим друг с другом, ибо знаем слишком многое: мы безмолвствуем, мы улыбками сообщаем друг другу наше знание. Nie jesteżeś ty światłem mego ognia? Не си ли ти светлината за моя огън? Не свет ли ты моего пламени? Nie maszże ty siostrzanej duszy dla mego wnikania? Не носиш ли у тебе сестринската душа на моето прозрение? Не живет ли в тебе душа – сестричка моего понимания? Społem uczyliśmy się wszystkiego, społem nauczyliśmy się ponad siebie ku sobie wstępować i bezobłocznie uśmiechać: — uśmiechać bezobłocznie z świetlanych źrenic, a milowych dali, wonczas gdy na poniżach przymusy, cele i winy, jako deszcze, dymią. Заедно се учехме на всичко, заедно се учехме да се издигаме над себе си към самите себе си и безоблачно да се усмихваме: — безоблачно надолу да се усмихваме със светли очи и от безкрайно разстояние, когато под нас като изпарения от дъжд се издигаха насилие и цел, и вина. Вместе учились мы всему; вместе учились мы подниматься над собою к себе самим и безоблачно улыбаться: безоблачно улыбаться вниз, светлыми очами и из огромной дали, в то время как под нами струятся, как дождь, насилие, и цель, и вина. A gdym samotny wędrował, czegóż łaknęła ma dusza po nocach i na ścieżkach swych błędnych? И когато бродех самин, за кого жаждаше душата ми през нощи и лабиринти? И если блуждал я один, – чего алкала душа моя по ночам и на тропинках заблуждения? A gdym na góry się wspinał, kogóż, jeśli nie ciebie, szukałem ja na górach? И когато се катерех по планини, кого търсех аз, ако не тебе по върховете? И если поднимался я на горы, кого, как не тебя, искал я на горах? A wszystkie te moje wędrowania i po górach wędrówki: niedołęstwem były wszak one i wybiegiem niezaradnego: latać chciała jedynie wola ma cała, w ciebie oto wlecieć! И всички мои странствувания и изкачвания по планини не бяха нищо друго освен само потребност и палиатив на безпомощния — цялата ми воля иска само да литне към тебе, да лети в твоята необятна шир! И все мои странствования и восхождения на горы – разве не были они лишь необходимостью, чтобы помочь неумелому; лететь только хочет вся воля моя, лететь до тебя! I czegóżem ja bardziej nienawidził ponad rozwłóczone chmury i wszystko, co ciebie plami? И кого ненавиждах повече от пътуващите облаци и всичко, което замъглява лика ти? И кого ненавидел я более, как не ползущие облака и все, что пятнает тебя? I swą nienawiść nienawidziłem ponadto, iże ona ciebie kalała! А и своята ненавист ненавиждах аз, защото и тя замъгляваше лика ти. И даже свою собственную ненависть ненавидел я, потому что она пятнала тебя! Dla tych rozwłóczonych chmur złobym ja pełen, dla tych pełzających kotów drapieżnych: mnie i tobie kradną one nasze wspólne, olbrzymie, nieogarnięte „tak”! i „amen”! Скитащите облаци ненавиждам аз, тези дебнещи грабливи котки: те похищават от мене и от тебе това, което е общо за нас — огромното безгранично произнасяне на „Да“ и „Амин“. Ползущие облака ненавижу я, этих крадущихся хищных кошек: они отнимают у тебя и у меня, что есть у нас общего, – огромное, безграничное Да и Аминь! Dla tych pośredników i mątw pełni jesteśmy złoby, dla tych chmur rozwłóczonych: dla owych połowicznych, co ani błogosławić, ani kląć nie potrafią. Ненавиждаме тези посредници и смесители, скитащите облаци: тези полутакива и полуинакви, които не са се научили нито да благославят, нито да проклинат както трябва. Мы ненавидим ползущие облака, этих посредников и смесителей – этих половинчатых, которые не научились ни благословлять, ни проклинать от всего сердца. Raczej pod zamkniętym niebem w beczce tkwić, raczej bez nieba na dnie przepaści trwać, niźli ciebie, świetlany niebios stropie, rozwłóczonymi chmury zbrukanym widzieć! Предпочитам да седя под сключено небе в бъчва, предпочитам да седя без небе в пропаст, отколкото да видя тебе, светлозарно небе, замъглено от скитащи облаци! Лучше буду я сидеть в бочке под закрытым небом или в бездне без неба, чем видеть тебя, ясное небо, запятнанным ползущими облаками! Po tylekroć brała mnie ochota złotym zygzakiem błyskawicy przygwoździć je do nieba, aby, jako piorun, na ich kałdunach, niby na kotłach, zabębnić: — tym gniewem mściwy pałkierz, że mi twe tak! i twoje amen! kradną — niebios ty stropie ponade mną przeczysty! И често ме блазнеше желанието да ги прикрепя яко със зигзаговидни златни телчета като мълния и подобно на гръмотевица да забарабаня по техния издут като дъно на котел търбух: — един гневен барабанчик, защото ми похитиха твоето „Да“ и „Амин“ — о, небе над мене, чисто като лазур! И часто хотелось мне их скрепить зубчатыми золотыми проволоками молний, чтобы мог я, подобно грому, барабанить по вздутому животу их: гневно барабанить, ибо они крадут у меня твое Да и Аминь, ты, небо чистое надо мною! Świetlany! Светлозарно! Светлое! Światła ty przepaści! — że mi me tak! i moje amen! zrabować chcą. О, бездна от светлина! Защото те ти похитяват и моето „Да“ и „Амин“. Ты бездна света! – ибо они крадут у тебя мое Да и Аминь! Bo ścierpię ja raczej łoskoty, gromy i wszystkie klątwy nawałnicy, niźli ten przebiegły, wątpiący spokój kotów; a i pośród ludzi najserdeczniej nienawidzę wszystkich lekko stąpających, połowicznych i wątpiących: te ociągające się rozwłóczone chmury. Защото аз предпочитам трясък и гръм и бесния разгул на вихрите пред тази котешка предпазливост, пред това съмнение и привидно спокойствие. А и между людете аз най-много мразя всички покрити въглени и полутакива-полуинакви и съмняващи се, колебливи скитници облаци. Ибо легче мне переносить шум, и гром, и проклятие непогоды, чем это осторожное, нерешительное кошачье спокойствие; и даже среди людей ненавижу я всего больше всех тихонько ступающих, половинчатых и неопределенных, нерешительных, медлительных, как ползущие облака. A „kto błogosławić nie umie, niechaj kląć się nauczy!” — ta jasna nauka z jasnego spadła mi nieba, ta gwiazda pośród czarnych nawet nocy świeci na moich niebiosach. А който не може да благославя, той трябва да се научи да изрича клетви: тази светла поука ми падна от светлото небе, тая звезда свети дори в черни нощи на моето небе! И «кто не может благословлять, должен научиться проклинать!» – это ясное наставление упало мне с ясного неба, эта звезда блестит даже в темные ночи на моем небе. Ja zaś jestem błogosławiącym i zawołanie „tak” głoszącym, skoro ty tylko jesteś ponade mną, przeczyste! Аз обаче съм благословител и утвърдител, стига ти да си около мене, о, ти, чист лазур! Но я благословляю и утверждаю, если только ты окружаешь меня, ты, чистое! Świetlane! Ти, светлозарен! Ясное! Światła ty przepaści! — we wszystkie otchłanie wniosę ja jeszcze me błogosławiące „tak”! О, бездна от светлина! Във всички пропасти нося аз със себе си тогава своя благослов и своето „Да“. Ты, бездна света! – во все бездны несу я тогда свое благословляющее утверждение. Błogosławiącym jam się stał; zawołanie „tak” głoszącym: przetom tak długo się borykał, aby mieć kiedyś wolne dłonie ku błogosławieństwu. Благословител и утвърдител станах аз ала дълго се борих и бях борец, докато освободя ръцете си за благослов. Я стал благословляющим и утверждающим: я долго боролся и был борцом, чтобы иметь наконец руки свободными для благословения. A tym jest błogosławieństwo me: ponad rzeczą wszelką jako własne jej niebo stać, jako dach jego krągły, jako dzwon jego lazurowy i pewność jego wieczna: błogosławiony zasię ten, kto tak błogosławi! А ето моя благослов: над всяко нещо да стоиш като негово собствено небе, като сводест небесен купол, като негова лазурна камбана и вечна сигурност: и блажен е, който така благославя! И вот мое благословение: над каждою вещью быть ее собственным небом, ее круглым куполом, ее лазурным колоколом и вечным спокойствием – и блажен, кто так благословляет! Gdyż rzeczy wszelkie ochrzczone są przy krynicy wieczności i poza złem a dobrem: dobro zaś i zło międzycienie są to tylko i wilgłe smętki i chmury rozwłóczone. Защото всички неща са кръстени в кладенеца на вечността и отвъд добро и зло, а самите добро и зло са просто междусенки и влажни скърби, и скитащи облаци. Ибо все вещи крещены у родника вечности и по ту сторону добра и зла; а добро и зло суть только бегущие тени, влажная скорбь и ползущие облака. Zaprawdę, błogosławieństwo to, a nie lżenie, gdym pouczał: „ponad rzeczami wszystkimi stoi niebo przypadku, niebo bezwiny, niebo trafu, niebo zuchwałego pokuszenia”. Наистина благослов е, а не богохулство, когато уча, че над всички неща стои небето Случай, небето Невинност, небето Безстрашие, небето Дръзновеност. Поистине, это благословение, а не хула, когда я учу: «над всеми вещами стоит небо-случай, небо-невинность, небо-неожиданность, небо-задор». „Z łaski trafu” — oto najstarsze szlachectwo świata, jam je zwrócił rzeczom wszelkim, wyzwoliłem ja rzeczy spod jarzma celu. „Безстрашието“ е най-старата благородническа титла на света, аз я възвърнах на всички неща, освободих го от робството на целта. «Случай» – это самая древняя аристократия мира, ее возвратил я всем вещам, я избавил их от подчинения цели. Tę swobodę i niebios radosność postawiłem jako dzwon lazurowy ponad rzeczami wszelkimi, gdym pouczał: „wśród wszystkiego jedno niemożebne — rozsądek!” Тази свобода и небесна яснота аз поставих като лазурна камбана върху всички неща, когато учех, че над тях и чрез тях никаква „вечна воля“ не иска. Тази дръзновеност и това безумие поставих аз на мястото на оная воля, когато учех: „Едно е невъзможно във всичко — разумност!“ Эту свободу и эту безоблачность неба поставил я, как лазурный колокол, над всеми вещами, когда я учил, что над ними и через них никакая «вечная воля» – не хочет. Это дерзновение и это безумие поставил я на место той воли, когда я учил: «Всюду одно невозможно – разумный смысл!» Nieco rozumu wprawdzie, siemię mądrości rozproszone jest od gwiazdy do gwiazdy, — zaczyn ten domieszany jest rzeczom wszelkim: w imię szaleństwa domieszana jest mądrość rzeczom wszelkim! Наистина мъничко разум, семе на мъдрост, хвърлено от звезда на звезда, този квасец е примесен във всички неща. Заради безумието е примесена мъдрост във всички неща! Хотя немного разума, семя мудрости рассеяно от звезды до звезды, эта закваска примешана ко всем вещам: из-за безумия примешана мудрость ко всем вещам! Nieco mądrości jest wprawdzie możebne: lecz tę błogą pewność znalazłem pośród rzeczy wszelkich: że one bardziej jeszcze rade na nogach przypadku — zatańczyć. Мъничко мъдрост е все пак възможна, ала блажената сигурност аз открих във всички неща: те предпочитат все пак да танцуват с нозете на случая. Немного мудрости еще возможно; но эту блаженную уверенность находил я во всех вещах: они предпочитают танцевать – на ногах случая. O niebios stropie ponade mną przeczysty! О, ти, небе над мене! О, ти, чист лазур! О небо надо мною, ты, чистое! Wyniosły! О, ти, небесна вис! Высокое! Tym jest mi oto twa czystość, że wieczne pająki rozumu i rozumu pajęczyny nie istnieją wcale: — i żeś tanecznym ty boiskiem dla boskich przypadków, żeś mi boskim jest stołem dla boskich kości i graczy! Сега за мене това е твоята чистота: няма вечен разум паяк и разум паяжина: — ти си за мене мегдан за божествени случаи, ти си за мене олтарна маса за божествени зарове и зароиграчи! Теперь для меня в том твоя чистота, что нет вечного паука-разума и паутины его: – что ты место танцев для божественных случаев, что ты божественный стол для божественных игральных костей и играющих в них!  Lecz ty rumienisz się oto? Ала ти почервеняваш? Но ты краснеешь? Zalimż powiadał o niewypowiadalnym? Казах ли нещо не за казване? Не сказал ли я того, чего нельзя высказывать? Zalimż bluźnił, chcąc ciebie błogosławić? Да не би да богохулствувам в желанието си да те благословя? Не произнес ли я хулы, желая благословить тебя? Lub jest to może ów wstyd we dwoje, co nam rumienić się każe? Или свенът, че сме двама, те накара да се изчервиш? Или покраснело ты от стыда, что находимся мы вдвоем? – — Nakazujesz mi może odejść i zamilknąć, jako — że dzień się zbliża? Повеляваш ли ми да си отида и да замълча, защото вече изгрява денят? Не приказываешь ли ты мне удалиться и замолчать, ибо теперь – день приближается? Świat głębią jest —: a głębszą, niźli myślał dzień. Светът е дълбок, по-дълбок, отколкото го е смятал някога денят. Мир так глубок, как день помыслить бы не смог. Nie wszystkiemu wobec dnia słowem głosić się wolno. Не всичко бива да говори пред деня. Не все дерзает говорить перед лицом дня. Wszakże dzień nadchodzi: rozłączmyż się tedy! Ала денят настъпва и тъй ние се разделяме сега! Но день приближается – и мы должны теперь расстаться! O niebios stropie ponade mną wstydliwy! О, небе над мене! О, ти, свенливецо! О небо надо мною, ты, стыдливое! Płomienny! О, звездна лампада! Пылающее! O, szczęście ty moje przedsłoneczne! О, ти мое щастие пред изгрев слънце! О ты, мое счастье перед восходом солнца! Idzie dzień: nam się rozstać należy! Денят настъпва: и тъй ние се разделяме сега! День приближается – и мы должны теперь расстаться!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O cnocie zmniejszającej За смаляващата добродетел Об умаляющей добродетели 1. 1. 1.0 Gdy Zaratustra znowuż do stałego lądu przybił, nie ruszył on na schwał w góry ku jaskini swej, lecz na drogach okólnych i wśród pytań wielu czynił wywiady o tym i owym, aż wreszcie zaśmiał się z siebie w te słowa: „rzeka, która w wielu skrętach płynie wstecz, ku źródłom!” Когато слезе отново на сушата, Заратустра не се запъти направо към своята планина и пещерата си, а измина много пътища и зададе много въпроси, разузна това и онова, така че накрая каза на шега за самия себе си: „Ето една река, която след много лъкатушни зигзаги се връща отново в извора си.“ Спустившись на сушу, Заратустра не направился прямо на свою гору и в свою пещеру, а прошелся по разным дорогам, всюду задавая вопросы и осведомляясь о многом, так что, шутя, он говорил о себе самом: «Вот река, многими извивами возвращающаяся к источнику своему!» W wywiadach swych pragnął zasięgnąć języka, co w czasach nieobecności jego stało się z człowiekiem: zali większym się stał, czy też zmalał jeszcze. Защото той искаше да узнае що се е случило през това време с човека: дали е станал по-велик или по-малък. Ибо он хотел узнать, что случилось с человеком в отсутствие его: стал ли он более великим или меньше прежнего? Razu pewnego ujrzał szereg nowych domów; zadziwił się wówczas i rzekł: „Co oznaczają te domy? И веднъж той видя редица нови къщи и в почуда рече: „Що означават тези къщи? И однажды увидел он ряд новых домов; дивился он этому и сказал: «Что означают дома эти? Zaprawdę, niewielka postawiła je dusza, sobie na podobieństwo! Наистина не ги е издигнала там някоя велика душа по своя образец! Поистине, не великая душа построила их по своему подобию! Zda się, ogłupiałe dziecko wyjęło je z pudełka swych zabawek? Дали не ги е извадило, ей богу, някое малоумно дете от кутията си за играчки? Не глупый ли ребенок вынул их из своего ящика с игрушками? Obyż czym prędzej przyszło drugie, by je nazad do pudła schować! Та нека някое друго дете да ги прибере отново и върне в своята кутия. Пусть бы другой ребенок опять уложил их в свой ящик! Och, te pokoiki i komory: mogąż tu krzątać się mężczyźni? А тези килийки и стаи: неужели мъже могат да излизат и влизат в тях? А эти комнаты и каморки: могут ли люди выходить из них и входить туда? Wydają mi się one raczej zrobione dla lalek jedwabnych lub dla tych kotek łakotniś, co rade łasoniom same za łakotkę wysłużyć”. Направени са, както ми се струва, по-скоро за копринени буби или за стръвни котки, които в лакомията си могат да се нахвърлят и на себе си.“ Они кажутся мне сделанными для шелковичных червей или для кошек-лакомок, которые не прочь дать полакомиться и собою!» Zaratustra zatrzymał kroku i popadł w zadumę. И Заратустра се спря и замисли. И Заратустра остановился и задумался. Wreszcie rzekł chmurnie: „Wszystko zmalało! Накрай той рече опечален: „Всичко се е смалило! Наконец он сказал с грустью: «Все измельчало! Wszędzie widzę niższe wrota: kto mojego jest rodu, przejdzie przez nie wprawdzie, lecz — pochylić się musi! Навред виждам ниски порти: който е моего рода, все ще успее да мине през тях, но ще трябва да се приведе. Повсюду вижу я низкие ворота: кто подобен мне, может еще пройти в них, но – он должен нагнуться! Och, kiedyż powrócę do mej ojczyzny, gdzie nie będę potrzebował przechylać się, pochylać — przed małością!” О, кога ще се върна в моята родина, дето не ще трябва вече да се навеждам — не ще трябва да се навеждам пред дребосъците!“ О, когда же вернусь я на мою родину, где я не должен более нагибаться – не должен более нагибаться перед маленькими!» — Zaratustra westchnął i spojrzał w dal. И като въздъхна, Заратустра насочи взор в далечината. – И Заратустра вздохнул и устремил взор свой вдаль. Wszakże tegoż dnia jeszcze wygłosił mowę swą o zmalającej cnocie. Още в същия ден той произнесе своята реч за смаляващата добродетел. В тот же день сказал он речь свою об умаляющей добродетели. 2. 2. 2.0 Chadzam ja pośród tego ludu i otwartymi spoglądam oczyma: nie wybaczą mi tego nigdy, żem nie jest zazdrosny o ich cnoty. Вървя сред тоя народ и държа очите си отворени: людете не ми прощават, че не завиждам на техните добродетели. Я хожу среди этих людей и дивлюсь: они не прощают мне, что я не завидую добродетелям их. Gryźć mnie chcą za to, że pouczam: dla małych ludzi potrzebne są małe cnoty, — oraz że z trudem przyswajam sobie tę mądrość, iż mali ludzie są potrzebni! Те са язвителни към мене, тъй като аз им говоря: „За малки хорица са нужни малки добродетели“, тъй като за мене е трудно да се съглася, че са нужни малки хорица! Они огрызаются на меня, ибо я говорю им: маленьким людям нужны маленькие добродетели, – ибо трудно мне согласиться, чтобы маленькие люди были нужны! Jeszczem jest jako kogut na cudzym podwórzu, którego kury nawet dziobem bodą; wszakże nie jestem tym kwokom niechętny. Все още приличам на петел в чуждо дворище, кълван дори и от кокошките, ала аз не се сърдя за това на кокошките. Я похож здесь на петуха в чужом птичнике, которого клюют даже куры; но оттого не сержусь я на этих кур. Jestem dla nich pełen ugrzecznienia, jak dla każdej małej zgryźliwości; najeżać się wobec błahostek wydaje mi się mądrością jeży. Аз съм учтив към тях, както към всяка дребна неприятност. Да бъдеш бодлив срещу дребното ми се струва мъдрост за таралежи. Я вежлив с ними, как со всякой маленькой неприятностью; быть колючим по отношению ко всему маленькому кажется мне мудростью, достойной ежа. Wszyscy oni mawiać zwykli o mnie, gdy wieczorem wokół ogniska zasiądą, — mówią o mnie, lecz nikt o mnie nie myśli! Вечер, насядали край огъня, всички те говорят за мене, но никой не мисли за мене. Все они говорят обо мне, сидя вечером у очага, – они говорят обо мне, но никто не думает – обо мне! Oto nowa cisza, której zaznałem: „ich gwary wokół mnie rozpościerają płaszcz na myślach moich”. Ето новото безмълвие, което научих: тяхната гълчава около мене разстила плащ върху моите мисли. Вот новая тишина, которой я научился: их шум вокруг меня накидывает покрывало на мои мысли. Czynią więc gwary między sobą: „co znaczy ta ponura chmura? baczmyż, aby nam zarazy nie przyniosła!” Те гълчат шумно помежду си: „Що ли ни носи този чемерен облак? Да гледаме да не ни донесе някаква напаст!“ Они шумят между собой: «Что несет нам эта темная туча? берегитесь, чтобы не принесла она нам заразы!» Zaś niedawno porwała kobieta dziecko, co się do mnie garnęło: „zabierajcie dzieci precz! — wołała — takie oczy urzekają dusze dziecięce”. А неотколе една жена дръпна към себе си детето си, което искаше да дойде при мене: „Отведете децата — викаше тя, — такива очи опърлят детските души.“ И недавно одна женщина отдернула своего ребенка, тянувшегося ко мне. «Унесите детей! – кричала она. – Такие глаза опаляют детские души». Pokasłują, gdy przemawiam: mniemają, że kasłanie jest zarzutem przeciw silnym wiatrom, — nie odgadują oni wzburzenia mego szczęścia! Те кашлят, когато аз говоря: твърдят, че кашлицата била възражение срещу силни ветрове — те нищо не долавят от бученето на моето щастие! Они кашляют, когда я говорю: они думают, что кашель – возражение против могучих ветров, – они нисколько не догадываются о шуме моего счастья! „Nie mamy jeszcze czasu na Zaratustrę” — przeciwiają mi się; lecz cóż zależy na takim czasie, który dla Zaratustry „nie ma czasu”? „Още нямаме време за Заратустра“ — тъй възразяват те. Но какво значение има време, което „няма време“ за Заратустра? «У нас еще нет времени для Заратустры» – так возражают они; но что толку во времени, у которого «нет времени» для Заратустры? A nawet gdy mnie sławią: jakże bym ja mógł na ich sławie spocząć? А дори и да ме славословеха, как бих могъл да заспя върху тяхната слава? И даже когда они восхваляют меня – разве мог бы заснуть я на славе их? Kolczastym pasem jest mi ich chwalba: drapie mię wówczas jeszcze, gdy go precz odrzucę. Трънлив пояс е за мене тяхното хвалебствие. Той ме дращи дори когато съм го свалил. Терновый пояс – хвала их для меня: я испытываю зуд, даже когда снимаю его. I tego jeszcze nauczyłem się pośród nich: chwalący, zda się, zwraca, w rzeczywistości chce być jeszcze bardziej obdarzonym! Научих също и това от тях: хвалебственикът се преструва, че уж връща, а в действителност чака да го надарят още повече. И вот чему научился я у них: тот, кто хвалит, делает вид, будто воздает он должное, но на самом деле он хочет получить еще больше! Zapytajcie stopy mej, zali jej dogadzają te wabienia i chwalb sposoby! Запитайте крака ми дали му допада похватът им на славословене и подмамване! Спросите у моей ноги, нравится ли ей их манера хвалить и привлекать к себе! Zaprawdę, w taki takt i w rytmy takie ani tańczyć nie zechce, ani w miejscu stać nie zapragnie. Наистина по такъв такт и тик-так той не желае нито да танцува, нито да мирува. Поистине, при таком такте и при таком тик-таке не хочет она ни танцевать, ни оставаться в покое. Ku małej cnocie chcieliby mnie przywabić i przychwalić; do taktu małego szczęścia radzi by stopę mą podmówić. Искат да ме подмамят към малка добродетел и да ме възхваляват за нея, към тик-така на малко щастие биха желали да увещаят моя крак. Они пробуют хвалить мне маленькую добродетель и привлечь меня к ней; в тик-так маленького счастья хотели бы они увлечь мою ногу. Chadzam pośród tego ludu i otwartymi oczyma spoglądam: zmaleli mi oni i maleją coraz bardziej: — sprawia to ich nauka o szczęściu i cnocie. Аз вървя сред тоя народ и държа очите си отворени: те са станали по-малки и стават все по-малки и по-малки. Това се дължи на тяхното учение за щастие и добродетел. Я хожу среди этих людей и дивлюсь: они измельчали и все еще мельчают – и делает это их учение о счастье и добродетели. Albowiem i w cnocie nawet skromni są, — gdyż pragną lube uczucia niecić. И в добродетелта именно те са скромни — защото търсят доволство. Они ведь и в добродетели скромны, ибо они ищут довольства. Z lubością wszakże godzi się wyłącznie skromna cnota. Ала с доволство се примирява само скромната добродетел. А с довольством может мириться только скромная добродетель. Uczą się wprawdzie i oni kroczyć na swój sposób, kroczyć naprzód: chromaniem zwę to u nich. Наистина и те също се учат по свой начин да крачат и да крачат напред, но това аз назовавам тяхно куцане. Правда, и они учатся шагать по-своему и шагать вперед; но я называю это ковылянием. – Tym stają się też przeszkodą dla każdego, komu pilno. Така те са спънка за всеки, който бърза. И этим мешают они всякому, кто спешит. A niejeden z nich przed się patrzy, a prężąc szyję wstecz się obziera. Takiego w mym biegu rad z nóg powalam. И не един от тях крачи напред, а с изпъната шия гледа назад; такъв с удоволствие изблъсквам от пътя си. И многие из них идут вперед и смотрят при этом назад, вытянув шею: я охотно толкаю их. Noga i oczy kłamać nie powinny, ani sobie kłamu zadawać. Поначало нозе и очи не бива да лъжат, нито пък да се изобличават взаимно в лъжа. Ноги и глаза не должны ни лгать, ни изобличать друг друга во лжи. Wiele jest wszakże kłamliwości pośród małych ludzi. Ала много лъжливост се шири сред малките хорица. Но много лжи у маленьких людей. Niektórzy pośród nich mają chęci, większość wszakże podlega chęciom. Някои от тях желаят, ала повечето биват само желани. Некоторые из них обнаруживают свою волю, но большинство лишь служит чужой воле. Niektórzy z nich są prawdziwi, większość jest złymi aktorami. Някои от тях са истински, ала повечето са лоши актьори. Некоторые из них искренни, ни большинство – плохие актеры. Bywają między nimi aktorzy wbrew wiedzy i aktorzy wbrew woli —, prawdziwi są zawsze rzadkością, osobliwie prawdziwi aktorzy. Между тях има актьори, без да знаят това, и актьори, без да желаят това. Истинските люде са винаги рядкост, особено истинските актьори. Есть между ними актеры бессознательные и актеры против воли, – искренние всегда редки, особенно искренние актеры. Męskości w tym wszystkim niewiele i dlatego też wymężniają swe kobiety. Малцина са тук истински мъже, затова жените им се вмъжават. Качества мужа здесь редки; поэтому их женщины становятся мужчинами. Lecz ten tylko, kogo na twardą męskość stać, zdoła w kobiecie kobietę — wyzwolić. Защото само който е достатъчно мъж, ще разкрепости жената в жената. Ибо только тот, кто достаточно мужчина, освободит в женщине – женщину. Zaś ta obłuda zda mi się u nich najgorszą: że nawet i ci, którzy rozkazują, naśladują cnoty tych, co służą. И това лицемерие сред тях намерих за най-страшното: защото и тези, които заповядват, лицемерят с добродетелите на онези, които им служат. И вот худшее лицемерие, что встретил я у них: даже те, кто повелевают, подделываются под добродетели тех, кто служит им. „Ja służę, ty służysz, my służymy” — tak modli się tu obłuda panujących, — a biada, gdy pierwszy pan jest tylko pierwszym sługą! „Аз служа, ти служиш, ние служим“ — тъй се моли тук дори лицемерието на заповедниците — и тежко им, ако първият господар е само пръв слуга! «Я служу, ты служишь, мы служим» – так молится здесь лицемерие господствующих, – но горе! если первый господин есть только первый слуга! I śladem ich obłudy wybiegało również oko mej ciekawości; i dobrzem ja odgadł całe to ich szczęście much, oraz to ich bzykanie po słonecznych szybach. Ах, дори в техните лицемерия се завря окото на любопитството ми: и добре отгатнах аз тяхното щастие на мухи и тяхното жужукане около огрени от слънцето стъкла на прозорци. Ах, даже в их лицемерие залетело любопытство моего взора; и я хорошо угадал их счастье мухи и их жужжание на освещенном солнцем оконном стекле. Ile dobroci, tyle słabości widzę. Колкото добрина, толкова и слабост виждам аз. Сколько вижу я доброты, столько и слабости. Ile sprawiedliwości i współczucia, tyle słabości. Колкото правда и състрадание, толкова слабост. Сколько справедливости и сострадания, столько и слабости. Gładcy, poczciwi i dobroduszni bywają między sobą; jako ziarnka piasku, gładko, poczciwie i dobrodusznie przylegają do ziarn piasku. Обли, правдиви и добрички са те един към друг, както песъчинки са обли, правдиви и добрички към песъчинки. Все они круглы, аккуратны и благосклонны друг к другу, как круглы, аккуратны и благосклонны песчинки одна к другой. Skromnie małe szczęście przygarnąć — to się u nich nazywa „poddaniem się”! a przy tym już zerkają skromnie w stronę nowego małego szczęścia. Да прегърнеш скромно едно мъничко щастие — това те зоват „преданост“, а в същото време хвърлят вече крадешком скромен поглед към ново мъничко щастие. Скромно обнять маленькое счастье – это называют они «смирением»! и при этом они уже скромно косятся на новое маленькое счастье. Z głębi serca pragną najpoczciwiej jednego tylko: aby im nikt dolegliwości nie przyczyniał. Всъщност те искат простодушно най-много едно нещо: никой да не ги наскърбява. В сущности в своей простоте они желают лишь одного: чтобы никто не причинял им страдания. Uprzedzają tedy każdego, czyniąc mu miło. Тъй те изпреварват всекиго и му правят добро. Поэтому они предупредительны к каждому и делают ему добро. Jest to wszakże tchórzostwem: aczkolwiek zwie się „cnotą”. Това обаче е страхливост, макар да се назовава „добродетел“. Но это трусость – хотя бы и называлась она «добродетелью».  A gdy nagle szorstko przemówią owi mali ludzie, ja słyszę tu tylko ich chrypkę, — każde wiatru tchnienie przyprawia ich o chrypkę. И ако понякога говорят грубо тези малки хорица, аз долавям в словата им само тяхната прегракналост — именно и най-малкият повей на вятъра ги кара да пресипват. И когда этим маленьким людям случается говорить грубо – я слышу в голосе их лишь хрипоту: ибо всякий сквозняк – делает их хриплыми. Roztropni oni są, ich cnoty mają mądre palce. Хитроумни са те, техните добродетели имат хитроумни пръсти. Хитры они, и у добродетелей их хитрые пальцы. Lecz brak im pięści, ich palce nie potrafią pod pięściami się przyczajać. Ала им липсват юмруците, пръстите им не умеят да се скриват зад пестниците. Но им недостает кулаков, их пальцы не умеют сжиматься в кулак. Cnotą jest dla nich to, co skromnym i obłaskawionym czyni: i tak oto robią z wilka psa, a z człowieka najlepsze zwierzę domowe. Добродетел за тях е това, което прави скромен и питомен човека. Така те превръщат вълка в куче и самия човек в най-доброто домашно животно на човека. Добродетелью считают они все, что делает скромным и ручным; так превратили они волка в собаку и самого человека в лучшее домашнее животное человека. „My w złotym usadawiamy się środku — tyle mi mówią ich umizgi — równie daleko od umierających zapaśników, jak i od zadowolonych świni”. „Ние поставихме своя стол по средата — това ми говори тяхната лека усмивка — еднакво далече и от умиращи фехтовачи, и от самодоволни свине.“ «Мы поставили наш стул посередине, – так говорит мне ухмылка их, – одинаково далеко от умирающего гладиатора и довольных свиней». Jest to wszakże miernością: aczkolwiek zwie się umiarkowaniem. Ала това е посредственост, макар да се назовава вече умереност. Но это – посредственность; хотя бы и называлась она умеренностью. 3. 3. 3.0 Chadzam ja pośród ludu tego i niejedno słowo po drodze rzucam: lecz oni brać nie potrafią, ani zachować nie umieją. Аз вървя сред този народ и казвам по някоя и друга дума, ала те не умеят нито да вземат, нито да задържат. Я хожу среди этих людей и роняю много слов; но они не умеют ни брать, ни хранить. Dziwią się, żem nie przyszedł chuci i występki gromić; i zaprawdę, nie na tom ja przyszedł, abym przed złodziejami kieszonkowymi ostrzegał! Те се учудват, че не съм дошъл да порицавам страсти и пороци. И наистина аз не дойдох също тъй и да предпазвам от джебчии! Они удивляются, что я не пришел обличать их похоти и пороки; но поистине, я не пришел также предостерегать от карманных воров! Dziwią się, żem nie jest pochopny do wysubtelniania i zaostrzania mędrkowań ich rozsądku: jak gdyby nie dość mieli tych mędrków, których głos jest dla mnie jak zgrzyt szyfra po tablicy! Те се учудват, че не се готвя още повече да изостря ума им и да развия тяхното остроумие. Сякаш нямат достатъчно остроумци, чийто глас стърже в ушите ми като калем по плоча! Они удивляются, что я не желаю оттачивать и накачивать их ум; как будто им мало еще умников, тонких, чей голос скрипит, как грифель по аспидной доске! A gdy wołam: „Przekleństwo wszystkim tym tchórzliwym diabłom w was, co skwierczą, ręce składają i bogomolstwa czynić gotowi”: wonczas krzyczą: „Zaratustra jest bezbożnikiem”. И ако се провикна: „Прокълнете всички страхливи дяволи у вас, които така охотно биха желали да скимтят и да скръстват ръце и да благоговеят“ — то те отвръщат: „Заратустра е безбожник.“ И когда я кричу: «Кляните всех трусливых демонов в вас, которые желали бы визжать, крестом складывать руки и поклоняться», они восклицают: «Заратустра – безбожник». Osobliwie mistrze uległości —; lecz im to właśnie najchętniej w uszy krzyczę: Tak! И особено техните учители по преданост викат така. Ала тъкмо на тях аз обичам да крещя в ухото: „Да! И особенно кричат об этом их проповедники смирения – да, именно им люблю я кричать в самое ухо: да! Jam jest Zaratustra, bezbożnik! Аз съм Заратустра, безбожникът!“ Я – Заратустра, безбожник! Ci mistrze uległości! Ах, тези учители по преданост! Проповедники смирения! Gdziekolwiek jest tylko mizernie, chorowicie i parszywie, tam pełzają jak wszy; i wstręt jedynie powstrzymuje mnie od ich rozgniatania. Навред, дето има нещо дребно и болнаво, и келяво, те пълзят подобно на въшки и само моето отвращение ми пречи да ги клъцна. Всюду, где есть слабость, болезнь и струпья, они ползают, как вши; и только мое отвращение мешает мне давить их. Oto jest moje kazanie dla ich uszu: jam jest Zaratustra, ów bezbożnik, który powiada: któż jest bardziej bezbożnym ode mnie, abym się od niego pouczał. И ето това е моята проповед за техните уши. Аз съм Заратустра, безбожникът, който говори тъй: „Кой е по-голям безбожник от мене, за да се подчиня с радост на неговото поучение?“ Ну что ж! Вот моя проповедь для их ушей: я – Заратустра, безбожник, который говорит «кто безбожнее меня, чтобы я мог радоваться его наставлению?» Jam jest Zaratustra, bezbożnik: przypadkowe nawet zdarzenia przegotowuję ja we własnym garnku. Аз съм Заратустра, безбожникът: аз все още си варя всеки случай в своето гърне. Я – Заратустра, безбожник: я варю каждый случай в моем котле. I wówczas dopiero, kiedy mi się ugotowały, rad je pożywam jako mój pokarm. И едва когато той се свари добре там, аз го приветствувам с „добре дошъл“, като свое ястие. И только когда он там вполне сварится, я приветствую его как мою пищу. I zaprawdę, niejeden przypadek zbliżał się do mnie władczo: lecz bardziej jeszcze władcza przemawiała doń ma wola, — i oto leżał wnet błagalnie na klęczkach — błagając, zali przytułku i serca u mnie nie znajdzie i przymawiając się pochlebczo: „spojrzyjże, Zaratustro, jak druh do druha przychodzi!” И наистина не един случай дойде като повелител при мене, ала още по-повелително му заговори моята воля — и ето че той падна на колене пред мене, молещ се: — молещ се да намери подслон и сърце при мене и ласкаво убеждаващ ме: „Та виж, о, Заратустра, аз идвам както само приятел идва при приятел!“ И поистине, многие случаи повелительно приближались ко мне; но еще более повелительно говорила к ним моя воля, – и тотчас стояли они на коленях, умоляя – умоляя, чтобы дал я им пристанище и оказал им сердечный прием, и льстиво уговаривая: «Видишь, о Заратустра, так только друг приближается к другу!» Lecz po cóż ja to głoszę, skoro nikt moich uszu tu nie ma! Ала що ли говоря аз там, дето никой няма моите уши! Но что говорю я там, где нет ни у кого моих ушей! Będę więc wołał na wszystkie wiatry: Malejecie mi coraz bardziej, wy mali ludzie! И тъй аз ще извикам по всички ветрове, за да разнесат думите ми: „О, вие, малки хорица, вие ще ставате все по-малки и по-малки! И так стану я взывать ко всем ветрам: – Вы все мельчаете, вы, маленькие люди! Odkruszacie się, wy samozadowoleni! О, вие, хорица на удобствата, вие вече се роните! Вы распадаетесь на крошки, вы, любители довольства! Zniszczejecie wy mi jeszcze zgoła — od tych wielu małych cnót swoich, od wielu swoich małych zaniechań, od wielu małych uległości! Вие ще загинете: — от вашите многобройни малки добродетели, от вашите многобройни малки пропуски, от вашите многобройни малки примирения.“ Вы погибнете еще – от множества ваших маленьких добродетелей, от множества ваших мелких упущений, от вашего постоянного маленького смирения! Nazbyt oszczędzające, nazbyt ulegające: takim jest królestwo wasze! Прекалено щадяща, прекалено отстъпчива, такава е вашата пръст! Вы слишком щадите, слишком уступаете: такова почва, на которой произрастаете вы! Lecz, aby drzewo wielkim wyrosło, winno wokół twardych skał twarde zarzucić korzenie! А за да стане голямо едно дърво, иска да забие яки корени около яки скали! Но чтобы дерево стало большим, для этого должно оно обвить крепкие скалы крепкими корнями! I to nawet, czego nie chcecie, snowa tkaninę wszelkiej przyszłości człowieczej; nawet wasze nic jest pajęczyną i pająkiem, co z krwi przyszłości żywie. Също и това, което сте пропуснали, се втъкава в тъканта на цялото човешко бъдеще. Дори вашето нищо е паяжина и паяк, който живее от кръвта на бъдещето. Даже то, чего вы не исполняете, помогает ткать ткань всего человеческого будущего; даже ваше ничто есть паутина и паук, живущий кровью будущего. A gdy bierzecie, jest to jako kradzież, wy mali cnotliwcy; lecz nawet pośród łotrów powiada honor: „nie należy kraść tam, gdzie zrabować można”. И когато вие вземате, изглежда, сякаш крадете, о, малки добродетелници! Ала дори и в средата на негодници честта говори: „Човек трябва да открадне само там, дето не може да ограби.“ И когда вы берете, вы как бы крадете, вы, маленькие добродетельные люди; но и среди мошенников говорит честь: «Надо красть только там, где нельзя грабить». „Jakoś to będzie” — taka jest nauka waszego poddania się. „С времето всичко ще се оправи“ — ето още едно учение на примирението. «Дается» – таково учение смирения. Lecz powiadam ja wam, wygodni poczciwcy: coś ubędzie i pocznie z was coraz bardziej ubywać! Но аз ви казвам, о, люде на удобствата: взема се и все повече и повече ще се взема от вас! Но я говорю вам, вы, любители довольства: берется и будет все больше браться от вас! Och, bodaj żeście się wyzbyli wszelkiego półchcenia i stali się wolą stanowczą, zarówno do bezczynu, jak i do dzieła! Ах, само да можехте да се отърсите от всяко полужелание и да пристъпите към дело със същата решителност както към леност. Ах, если бы вы сбросили с себя всякое полухотение и решительно отдались и лени и делу! Och, bodajeście to słowo me pojęli: „czyńcież mi, co zechcecie, — lecz bądźcież mi wprzódy takimi, co chcieć mogą! Ах, само да разберяхте моето слово: „Правете все пак това, което желаете, ала бъдете преди всичко такива, които могат да желаят.“ Ах, если бы вы поняли мои слова: «Делайте, пожалуй, все, что вы хотите, – но прежде всего будьте такими, которые могут хотеть! „Kochajcież swych bliźnich, jako samych siebie, — lecz bądźcież mi wprzódy takimi, którzy samych siebie kochają — wielką miłością i wielką wzgardą miłujący!” „Обичайте все пак ближния си като себе си, ала бъдете преди всичко такива, които обичат самите себе си: — с голяма обич обичат, с голямо презрение обичат! Любите, пожалуй, своего ближнего, как себя, – но прежде всего будьте такими, которые любят самих себя – любят великой любовью, любят великим презрением!» Tak mówi Zaratustra, bezbożnik. Тъй говори Заратустра, безбожникът.“ Так говорит Заратустра, безбожник.  Lecz po cóż ja to głoszę, skoro nikt moich uszu tu nie posiada. Ала защо ли говоря аз там, дето никой няма моите уши! Но что говорю я там, где нет ни у кого моих ушей! Jeszczem ja tu o godzinę za wczesny. Тук съм изпреварил с цял час моето време. Здесь еще целым часом рано для меня. Własnym ja tu poprzednikiem pośród tego ludu, własnym kura pieniem po ciemnych zaułkach. Свой собствен предтеча съм аз сред този народ, собствено кукуригане на петел на разсъмване в мрачни улички. Свой собственный провозвестник я среди этих людей, свой собственный крик петуха среди темных улиц. Lecz ich godzina wybije! Ала техният час наближава! Но приближается их час! Nadejdzie wonczas i moja! Ще дойде и моето време! Приближается также и мой! Z godziny na godzinę stawać się będą mniejsi, ubożsi, bezpłodniejsi, — biedne zielsko, biedna kraina! С всеки час те стават все по-малки и по-малки, по-бедни и по-бедни, все по-безплодни и по-безплодни — бедна трева, бедна пръст! Час от часу становятся они меньше, беднее, бесплоднее – бедная трава! бедная земля! I niebawem będą mi jak sucha trawa i step, i zaprawdę! sobą umęczeni i bardziej niźli wody, ognia żądni! И скоро ще настъпи мигът, когато те ще застанат пред мене като суха трева и степ, истински уморени от самите себе си, и повече жадуващи за огън, отколкото за вода! И скоро будут они стоять, подобно сухой степной траве, и поистине, усталые от себя самих, – и томимые скорее жаждой огня, чем воды! O, błogosławiona godzino błyskawicy! О, благословен миг на мълнията! О благословенный час молнии! O, tajemnico przedpołudniowej pory! — Biegnące ognie uczynię z nich kiedyś i zwiastunów o płomiennych językach: — aby zwiastowały kiedyś płomiennymi języki: Oto idzie, zbliża się, wielkie idzie południe. О, тайна пред пладне! Блуждаещи огньове ще направя аз един ден от тях и вестители с пламенни езици: — те трябва да предвестяват един ден още с пламенни езици: „То настъпва, то е близо — великото пладне!“ О тайна перед полуднем! – в блуждающие огни некогда превращу я их и в провозвестников огненными языками: – возвещать будут они некогда огненными языками: он приближается, он близок, великий полдень!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Na górze oliwnej На Елеонската планина На горе Елеонской Zima, gość dokuczliwy, przebywa w domu moim; posiniały dłonie me od jej przyjacielskiego uścisku. Зимата, зла гостенка, седи при мене у дома: сини са ръцете ми от нейното приятелско здрависване. Зима, злая гостья, сидит у меня в доме; посинели мои руки от ее дружеских рукопожатий. Godność ja mu świadczę, gościowi memu złemu, lecz rad pozostawiam go samego. Аз я тача — тази зла гостенка, но я оставям с удоволствие да седи сама. Я уважаю ее, эту злую гостью, но охотно оставляю ее сидеть одну. Rad precz go odbiegam; a kto szybko biega, ten umknąć mu się zdoła! С удоволствие бягам от нея и ако човек бяга добре, ще избяга от нея! Охотно убегаю я от нее; и если бежишь хорошо, то и убегаешь от нее! Na ciepłych nogach i z gorącymi myślami biegnę tam, gdzie wiatr się ucisza, do słonecznego zakątka mej góry Oliwnej. С топли нозе и топли мисли бягам там, където вятърът не духа, в слънчевия кът на моята Елеонска планина. С теплыми ногами, с теплыми мыслями бегу я туда, где стихает ветер, – в освещенный солнцем уголок моей горы Елеонской. Tam śmieję się z surowego gościa i wdzięczny mu nawet jestem, że mi muchy z domu powymiata i wiele małych zgiełków uciszy. Там се смея аз на моята строга гостенка и съм й дори благодарен, че лови у дома ми мухите и задушава не един малък шум. Так смеюсь я над моей суровою гостьей и благодарен ей еще за то, что она ловит у меня в доме мух и заставляет стихать разный мелкий шум. Cierpieć on mianowicie nie może, gdy komar śpiewać zechce lub zgoła dwa komary; i ulicę tak mi przy tym osamotni, że księżycowa poświata trwoży się w niej po nocy. Защото тя не търпи, когато засвири един комар или дори два. Тя обезлюдява улиците, тъй че лунната светлина изплашена бяга от тях нощем. Ибо она не любит, когда поет комар или даже целых два; она делает улицу пустынной, так что лунный свет боится проникать туда ночью. Surowy to gość, — cześć mu wszakże oddaję, bo nie modlę się ja, jako piecuchy, do kałduniastych bałwanów ogniska. Сурова гостенка е тя — ала аз я тача и не се моля като изнежените люде на тумбестия идол на огъня. Она суровая гостья, – но я чту ее и не молюсь, подобно неженкам, пузатому идолу огня. Raczej zębami nieco podzwonić, niźli bałwanom się kłaniać! — mój to obyczaj. Предпочитам да потракам малко със зъбите, отколкото да се моля на идол! Лучше немного пощелкать зубами, чем молиться идолам! – так хочет род мой. A osobliwie złobym jest pełen dla tych gnuśno kiernożących się, pełnych swędu i zatęchlizny bałwanów ogniska. Тъй го иска моят нрав. А особено ненавиждам аз всички горещи, бълващи пара и дим идоли на огъня. И особенно ненавижу я всех идолов огня, пылких, дымящихся и удушливых. A gdy kocham, kocham lepiej zimą niźli latem; lepiej i serdeczniej drwię ja z wrogów swoich od czasu, gdy zima u mnie gości. Когото обичам, него обичам зиме повече, отколкото лете. По-добре се надсмивам аз сега над враговете си и по-сърцато, откак зимата се е настанила в дома ми. Кого я люблю, того люблю я больше зимою, чем летом; лучше и смелее смеюсь я над моими врагами, с тех пор как зима сидит у меня в доме. Serdecznie, zaprawdę, czynię ja to nawet o tej jeszcze porze, gdy w łoże zapełznę —: wówczas śmieje się jeszcze i swawoli me zapełzłe szczęście; śmieje się jeszcze sen mój łżywy. Наистина сърцато, дори и когато пълзейки се мушвам в леглото: тогава се смее и лудува моето пропълзяло щастие. А също и моят лъжовен сън се смее. Поистине, смело даже тогда, когда я заползаю в постель: тогда смеется и шалит мое укрывшееся счастье и мои обманчивые сны начинают смеяться. Ja — pełzaczem? Аз да съм пълзач? Разве я – ползаю? Przenigdy nie pełzałem przed potężnymi, a jeślim kłamał kiedy, kłamałem z miłości. Никога през живота си не съм пълзял пред силните. И ако понякога съм лъгал, лъгал съм от обич. Никогда в жизни не ползал я перед сильными; и если лгал я когда-нибудь, то лгал из любви. Przetom jest radosny i w zimowym nawet łożu. Заради това съм весел също и в зимното легло. Поэтому весел я и на зимней постели. Liche łoże grzeje mnie lepiej, niźli łoże bogate, gdyż jestem zazdrosny o ubóstwo swoje. Бедно легло ме топли повече от богато, тъй като аз ревнувам моята бедност. Скромная постель греет меня больше, чем роскошная, ибо я ревнив к своей бедности. Zaś zimą jest mi ono najwierniejsze. А през зимата тя ми е най-вярна. А зимою она больше всего верна мне. Złośliwością dzień każdy poczynam: drwię z zimy chłodną kąpielą: mruczy przeto surowy mego domu przyjaciel. Всеки ден започвам с някаква злост — подигравам се на зимата със студена баня: това моята строга домашна гостенка посреща с мърморене. Злобою начинаю я каждый день, я смеюсь над зимою холодной ванною – за это ворчит на меня моя строгая гостья. Rad go przy tym łechczę świeczką woskową: aby mi niebo wreszcie wyzwolił z popielistego zmierzchu. С удоволствие аз я гъделичкам и с вощеница, за да я накарам най-сетне да пропусне слънчевия разтрог през сивопепеливия здрач. Также люблю я ее щекотать маленькой восковой свечкой – чтобы она наконец выпустила небо из пепельно-серых сумерек. Osobliwie złośliwy bywam rankiem: o wczesnej godzinie, gdy kubeł przy studni zgrzyta, a konie ciepło po szarej ulicy parskają: Niecierpliwie wyczekuję wonczas, póki mi jasne nie wzejdzie niebo, niebo zimy śnieżnobrode, starzec ów białogłowy, — niebo zimy, milczące, co nieraz i słońce swe przemilcza! Особено заядлив съм аз именно сутрин, на разсъмване, когато прозвъни ведрото на кладенеца и конете зацвилят топло по здрачните улици. С трепет в гърдите очаквам аз тогава да побелее най-сетне небето, да се разкрие снежнобрадото зимно небе, старецът и побелялата брада: — зимното небе, безмълвното, което често премълчава дори своето слънце. Особенно злым бываю я утром – в ранний час, когда звенит ведро у колодца и раздается на серых улицах теплое ржание лошадей: С нетерпением жду я, чтобы взошло наконец ясное небо, зимнее снежнобородое небо, старик, белый как лунь, – молчаливое зимнее небо, часто умалчивающее даже о своем солнце! Od niego to nauczyłem się ja snadź długiego światłego milczenia? Не се ли научих аз именно от него на дълго светло мълчание? Не у него ли научился я долгому, светлому молчанию? Lub ono ode mnie przejęło je może? Или може би то се е научило от мене на него? Или оно научилось ему у меня? Lub czyżby każdy z nas sam je sobie wynalazł? Или може би всеки от двама ни сам го е изнамерил. Или каждый из нас сам изобрел его? Wszelkich dobrych rzeczy poczynanie tysiąckrotnym bywa, — wszelkie dobre, ochocze rzeczy w skok się ujawniają, sama ochota do istnienia je woła: jakżeby one miały czynić to — raz jeden tylko! Произходът на всички добри неща е хилядократен. Всички добри палави неща скачат от радост в битието. Как биха могли те да направят това само един-единствен път? Тысячекратно происхождение всех хороших вещей: все хорошие веселые вещи прыгают от радости в бытие – как могли бы они это сделать – только один раз! Dobrą, ochoczą rzeczą jest i długie milczenie; jako zimowe niebo spozierać światłym, krągłookim obliczem: — jak ono, słońce swe przemilczać i swą nieugiętą wolę słoneczną: zaprawdę, sztukę tę i tę zimy swawolę przejąłem ja dobrze! Добро палаво нещо е също и дългото мълчание и подобно на зимно небе да гледаш със светло кръглооко лице: — подобно на него да премълчаваш слънцето си и непреклонната си слънчева воля. Наистина това изкуство и тази зимна палавост аз изучих добре! Хорошая, веселая вещь также долгое молчание, и хорошо также смотреть, подобно зимнему небу, с ясным круглоглазым лицом: – скрывать, подобно ему, свое солнце и свою непреклонную волю-солнце; поистине, хорошо изучил я это искусство и это зимнее веселье! Najdroższą mą złośliwością i sztuką mą jest to, że się me milczenie nauczyło, jakby się milczeniem nie zdradzać. Най-любимата ми злост и най-любимото изкуство се състои в това, че моето мълчание се научи да не се издава чрез мълчание. Моя самая любимая злоба и искусство в том, чтобы мое молчание научилось не выдавать себя молчанием. Słowami i kośćmi grzechocząc, zwiodłem wszystkich wyczekiwaczy uroczystych: wszystkim tym surowym baczycielom wymknąć się winna ma wola i cel mój. С думи и тракане на зарове надхитрям аз тържествените очаквачи: на всички тези строги съгледвачи моята воля и цел трябва да се изплъзне. Гремя словами и игральными костями, дурачу я тех, кто торжественно ждет, – от всех этих строгих надсмотрщиков должна ускользнуть моя воля и цель. Aby mi nikt na dno me i wolę ostatnią nie zajrzał, — ku temu oto wynalazłem swe długie światłe milczenie. За да не може никой да проникне с взора си в дъното ми и в последната ми воля, аз си изнамерих дългото светло мълчание. Чтобы никто не мог видеть основы и последней воли моей, – для этого изобрел я долгое светлое молчание. Niejednegom widział z przezornych, co lice swe przysłaniał i wodę swą mącił, aby go nikt wskroś i wgłąb nie przejrzał. Не един хитроумник срещнах аз: той забулваше лицето си и размътваше водата си, за да не може никой взор да проникне във и през тях. Многих умных встречал я: они закрывали покрывалом свое лицо и мутили свою воду, чтобы никто не мог насквозь видеть их. Lecz do niego to właśnie zbliżali się najprzebieglejsi z nieufnych i orzechów najlepsi wyłuskiwacze: jemu to właśnie wyławiano najbardziej ukryte ryby! Ала тъкмо при него дохождаха по-хитроумните недоверливци и орехотрошачи: тъкмо у него улавяха те най-дълбоко скритата му риба. Но именно к ним обращались более умные из среды недоверчивых и грызущих орехи: именно у них вылавливали они наиболее припрятанную рыбу их! Lecz ci jaśni, ci żwawi, ci przejrzyści, — oto mi są najmądrzejsi z przemilczających: których dno tak głębokie bywa, że nawet najjaśniejsza woda dna tego nie — zdradzi. Но светлите, смелите, прозрачните — ето кои са според мене най-хитроумните мълчаливци. Тяхното дъно е толкова дълбоко, че дори и най-бистрата вода не го издава. Но умы светлые, смелые и прозрачные – они, по-моему, наиболее умные из всех молчаливых: так глубока основа их, что даже самая прозрачная вода – не выдает ее. Śnieżnobrode, milczące zimy ty niebo, krągłooka biała ty głowo ponade mną! О, снежнобрадо мълчаливо зимно небе, о, кръглоока побеляла глава над мене! Ты, снежнобородое молчаливое зимнее небо, ты, круглоглазая лунь надо мною! O, ty niebiańska przenośnio duszy mojej oraz jej swawoli! О, ти, небесен праобраз на моята душа и нейната палавост! О ты, небесный символ моей души и ее радости! Zalim nie powinien się ja ukrywać, jako ktoś, co złoto połknął, — aby mi duszy nie rozpłatano? И не би ли трябвало да се укрия подобно на някой, който е погълнал злато, за да не ми разпорят душата? И разве не должен я прятаться, как проглотивший золото, – чтобы не распластали мою душу? Zalim ja koszturów dźwigać nie powinien, aby długie me nogi przeoczyli, — wszyscy ci zawistnicy i litośnicy wokół mnie będący. Не би ли трябвало да нося кокили, та да не съгледат дългите ми крака всичките тези завистници и злорадци, които ме заобикалят? Разве не должен я пользоваться ходулями, чтобы не заметили моих длинных ног, – все эти завистники и ненавистники, окружающие меня? Te dymiące, piecuchowe, zużyte, przekwitłe, utrapione dusze — jakżeby ich zawiść mogła znieść me szczęście! Тези опушени, стайно затоплени, похабени, излинели, изпити от мъка души — как би могла тяхната завист да понесе моето щастие? Эти удушливые, тепличные, изношенные, отцветшие, истосковавшиеся души – как могла бы их зависть вынести мое счастье! Przeto pokazuję im tylko lody i zimę na wierzchołkach swych — zaś nie to, że góra moja jeszcze i słońca wszystkie zawoje wokół siebie zarzuca! И тъй, аз ще им показвам само леда и зимата по своите върхове, а не и това, че моята планина все още е опасана от всички слънчеви пояси. Поэтому я показываю им только зиму и лед на моих вершинах – и не показываю, что моя гора окружена также всеми солнечными поясами! Słyszą wszak tylko mych zimowych zamieci poświsty: zaś nie to, że i ja ponad ciepłymi niosę się wody, jako tęskne, ciężkie i gorące wichry południa. Те чуват само как моите зимни фъртуни свирят, а не и това, че аз пътувам също тъй и по топли морета подобно на томителни, тежки, горещи южни ветрове. Они слышат только свист моих зимних бурь – и не слышат, что ношусь я и по теплым морям, как тоскующие, тяжелые, горячие южные ветры. Litują się nad mymi wypadki i przypadki: — lecz moje słowo brzmi: „pozwólcie przypadkowi przyjść do mnie: niewinny jest on, jako dziecię!” Те ми състрадават още и заради моите неволи и случайни несрети, ала моето слово гласи: „Оставете случая да дойде при мене: невинен е той като младенец!“ Они сожалеют также о моих нечаянностях и случайностях – но мое слово гласит: «Предоставьте случаю идти ко мне: невинен он, как малое дитя!» Jakżeby me szczęście oni znieść mogli, gdybym wypadkami, zimy niedolą, czapicami niedźwiedzi białych i śnieżnego nieba osłonami szczęścia mego nie osłaniał! — i gdyby mnie samemu luto się nie stało od ich litowania: od litości tych zawistników i litośników! — i gdybym sam się przed nimi nie uskarżając i zębami nie podzwaniając, nie zezwalał cierpliwie, aby mnie ich litość otulała! Как биха могли да понесат те моето щастие, ако аз не бях сложил несрети и зимни неволи, и гугли от бяла мечка, и плащове от белоснежно небе около моето щастие: — ако самият аз не изпитвах състрадание към тяхното състрадание, към състраданието на тези завистници и злорадци, — ако аз самият не въздишах пред тях и не траках със зъби от студ и ако не се оставях търпеливо да ме завиват в състраданието си? Как могли бы они вынести мое счастье, если бы я не наложил несчастий, зимней стужи, шапок из белого медведя и покровов из снежного неба на мое счастье! – если бы сам я не питал жалости к их состраданию: к состраданию этих завистников и ненавистников! Если бы сам я не вздыхал и не дрожал пред ними от холода и не одевался терпеливо, как в шубу, в сострадание их! Tym jest mej duszy swawola i dobra dla ludzi wola: że swej zimy i mroźnych swych zamieci nie ukrywa; nie ukrywa ona i odmrożeń swoich. Това е мъдрата палавост и благосклонност на душата ми, че тя не крие своята зима и мразовитите си фъртуни. Тя не крие и отоците си от измръзване. В том мудрая блажь и благостыня моей души, что не прячет она своей зимы и своих морозных бурь, она не прячет также и своего озноба. Samotność jednych to ucieczka chorego, samotność innych jest ucieczką przed chorym. За едного самотност е бягството на болника, за другиго самотност е бягството от болника. Для одного одиночество есть бегство больного; для другого одиночество есть бегство от больных. Niechże więc słyszą, jak oto zębami podzwaniam i wzdycham na zimowym mrozie, niech słyszą ci wszyscy, krzywo na mnie spozierający poczciwcy! Нека слушат те как тракам със зъби и въздишам от зимен студ — всички тия бедни кривогледи негодници около мене! Пусть слышат они, как дрожу и вздыхаю я от зимней стужи, все эти бедные, завистливые негодники, окружающие меня! Z takim oto wzdychaniem i zębów podzwanianiem uciekam precz od ich nagrzanych izb. С такива въздишки и тракане на зъби аз все пак избягвам техните затоплени стаи. Несмотря на эти вздохи и дрожь, все-таки бежал я из их натопленных комнат. Niechże mi współczują i wespół wzdychają nad tymi odmrozinami mymi: „przy lodzie poznania zamarznie on nam jeszcze!” — tak oto wyrzekają. Нека ми състрадават и нека въздишат заедно с мене за моите отоци от измръзване: „От леда на познанието той ще замръзне съвсем“ — тъй ме окайват те. Пусть они жалеют меня и вздыхают вместе со мною о моем ознобе: «от льда познания он замерзнет еще!» – так жалуются они. Tymczasem biegam ja na ciepłych nogach tam i siam po wzgórzu swym Oliwnym: w słonecznym zakątku mej góry Oliwnej śpiewam i szydzę z wszelkiej litości. А през това време аз кръстосвам с топли крака надлъж и нашир моята Елеонска планина. В слънчевия кът на моята Елеонска планина аз пея и се надсмивам над всяко състрадание. А я тем временем бегаю всюду с теплыми ногами на моей горе Елеонской; в освещенном солнцем уголку моей горы Елеонской пою и смеюсь я над всяким состраданием.  Tako śpiewał Zaratustra. Тъй пееше Заратустра. Так пел Заратустра. O mijaniu За отминаването О прохождении мимо Drogi okólne wiodły Zaratustrę przez ludów i miast wiele, w powolnej wędrówce zbliżał się tak oto ku górom swym i ku jaskini. Тъй, минаващ бавно през много народ и прекосяващ много градове, Заратустра се завръщаше по околни пътища в своята планина и пещерата си. Так, медленно проходя среди многих народов и через различные города, вернулся Заратустра окольным путем в свои горы и свою пещеру. Aż tu nagle ujrzał przed sobą bramę wielkiego miasta: wyskoczył z niej błazen spieniony i, rozwarłszy ramiona, zastąpił mu drogę. И ето че той се озова ненадейно пред портите на големия град и като изневиделица се затече срещу него един разпенен палячо с разперени ръце и му препречи пътя. И вот, подошел он неожиданно к воротам большого города; но здесь бросился к нему с распростертыми руками беснующийся шут и преградил ему дорогу. Był to ten sam błazen, którego lud zwał, „małpą Zaratustry”: gdyż przejął był on nieco ze zdań Zaratustry i zapożyczał się chętnie ze skarbnicy jego mądrości. А той беше същият палячо, когото народът зовеше „маймуна на Заратустра“, защото беше усвоил нещо от напевността на неговата реч и заел също с удоволствие много от съкровищницата на неговата мъдрост. Это был тот самый шут, которого народ называл «обезьяной Заратустры»: ибо он кое-что перенял из манеры его говорить и охотно черпал из сокровищницы его мудрости. Błazen zwrócił się do Zaratustry w te słowa: — O, Zaratustro, tu jest wielkie miasto: ty nie znajdziesz tu niczego, a stracić możesz wszystko. Палячото рече тъй на Заратустра: — О, Заратустра, тук е големият град. Тук ти нямаш що да дириш, а можеш всичко да изгубиш. И шут так говорил к Заратустре: «О Заратустра, здесь большой город; тебе здесь нечего искать, а потерять ты можешь все. Czemuż to chcesz w tym mule grząźć? Защо искаш ти да прегазиш тая тиня? К чему захотел ты вязнуть в этой грязи? Pożałowanie miej dla nogi własnej! Имай милост към нозете си! Пожалей свои ноги! Spluń lepiej na bramę miejską i — zawróć! По-добре плюй на градските порти и се върни обратно! Плюнь лучше на городские ворота и – вернись назад! To piekło jest dla myśli samotnika: tu wielkie myśli za żywa warzą i na miałkość gotują. Тук е ад за мисли на отшелник: тук великите мисли живи се задушават и сготвят на дребно. Здесь ад для мыслей отшельника: здесь великие мысли кипятятся заживо и развариваются на маленькие. Tu gniją wszystkie wielkie uczucia: tu wolno tylko wyschłym na wióry czułostkowościom kołatać! Тук изтляват всички велики чувства. Тук могат да тракат само съсухрени като скелети дребни чувственца! Здесь разлагаются все великие чувства: здесь может только громыхать погремушка костлявых убогих чувств! Zali nie czujesz już rzeźni i garkuchni ducha? Нима не надушваш вече кланиците и готварниците на духа? Разве ты не слышишь запаха бойни и харчевни духа? Czyż nie dymi to miasto wyparem zarżniętego ducha? Нима не димят във въздуха на този град изпаренията от кръвта на заклания дух? Разве не стоит над этим городом смрад от зарезанного духа? Zali nie widzisz, jak tu dusze wiszą niby zwiotczałe, brudne łachmany? Нима не виждаш как душата виси като провиснали мръсни дрипели? Разве не видишь ты, что души висят здесь, точно обвисшие, грязные лохмотья? – — A oni jeszcze gazety z tych łachmanów robią! А отгоре на всичкото те правят вестници от тези дрипели. И они делают еще газеты из этих лохмотьев! Zali nie słyszysz, jak się tu duch stał już tylko słów igraszką? Нима не чуваш, че духът тук се е превърнал в игрословица? Разве не слышишь ты, что дух превратился здесь в игру слов? Wstrętnymi słów pomyjami rzyga on tylko! Отвратителна помия от думи бълва той! Отвратительные слова-помои извергает он! – A oni jeszcze gazety z tych pomyj robią! А отгоре на всичко те правят вестници от тази словесна помия. И они делают еще газеты из этих слов-помоев! Szczują się nawzajem, a nie wiedzą, dokąd? Те взаимно се насъскват и не знаят за какво. Они гонят друг друга и не знают куда? Rozgorączkowywują się wzajemnie, a nie wiedzą, czemu? Те взаимно се горещят и не знаят защо. Они распаляют друг друга и не знают зачем? Pobrzękują swymi brzękadły, podzwaniają swym złotem. Те дрънкат с тенекията си, звънтят със златото си. Они бряцают своей жестью, они звенят своим золотом. Bywają zimni i szukają ciepła w wodach wyskokowych; bywają rozpaleni i szukają ochłody u zamarzłych duchów; wszyscy oni są mdli i ochorzali od opinii publicznych. Те са студени и търсят топлина в печени води, те са разгорещени и търсят прохлада в замръзнали духове. Всички те са хилави и пристрастени към обществени мнения. Они холодны и ищут себе тепла в спиртном; они разгорячены и ищут прохлады у замерзших умов; все они хилы и одержимы общественным мнением. Wszystkie występki i chuci są tu u siebie w domu; lecz i tu bywają cnotliwi, jest tu wiele podatnej, urzędy sprawującej, cnoty: Wiele cnoty podatnej o palcach piszących, o wysiadach twardych i cierpliwych, cnoty, błogosławionej małymi gwiazdy na piersiach i wypchanymi bez kupra córami. Всички страсти и пороци са тук у дома си. Ала между тях има и добродетелници, има много ловка назначена добродетел. Много ловка добродетел с пръсти за писане и корав дирник, свикнал да хваща мазоли и да чака добродетел, благословена с малки звезди по гърдите и дъщери с подплънки на кльощавия си задник. Все похоти и пороки здесь у себя дома; но существуют здесь также и добродетельные, существует здесь много услужливой, служащей добродетели: Много услужливой добродетели с пальцами-писаками и с твердым седалищем и ожидалищем; она благословлена мелкими надгрудными звездами и набитыми трухой, плоскозадыми дочерьми. Jest tu też i wiele pobożności, a wśród bohomolstwa wiele śliny połykania i pochlebstw zgotowywania dla Boga hufów orężnych. Има тук също и много набожност и много вярващо блюдолизничество и раболепно низкопоклонничество пред бога на войнствата. Существует здесь также много благочестия, много лизоблюдов и льстивых ублюдков перед богом воинств. „Z góry” wszak pada gwiazda na pierś i ślina łaskawa; ku górze tęskni każda bezgwiezdna pierś. Тъй като „отгоре“ капе звездата и благосклонната плюнка, „нагоре“ се стреми копнежно всяка беззвездна гръд. Ибо «сверху» сыплются звезды и милостивые плевки; вверх тянется каждая беззвездная грудь. Za księżycem gwiazdy, a za dworem dworskie cielęta: do wszystkiego, co z dworu, modli się plemię żebracze i podatna żebraków cnota. Месецът има харман, а харманът има свои лунни телета. Ала на всичко, що иде от този харман, народът от просяци и всяка ловка просяшка добродетел се моли. У месяца есть свой двор и при дворе – свои придурки; но на все, что исходит от двора, молится нищая братия и всякая услужливая нищенская добродетель. „Ja służę, ty służysz, my służymy” — takie oto modły zanosi każda podatna cnota ku księciu: aby zasłużona gwiazda uczepiła się wreszcie wąskiej piersi! „Аз служа, ти служиш, ние служим“ — тъй се моли всяка ловка добродетел нагоре към княза, за да се окачи най-сетне заслужената звезда на тесните гърди. «Я служу, ты служишь, мы служим» – так молится властелину всякая услужливая добродетель: чтобы заслуженная звезда прицепилась наконец ко впалой груди! Księżyc obraca się wokół wszystkiego, co ziemskie: tako obraca się książę wokół rzeczy najbardziej ziemskiej —: jest nią złoto kramarzy. Ала месецът се върти и около всичко земно: князът пък от своя страна се върти дори около най-земното, а това е златото на бакалите. Но месяц вращается еще вокруг всего земного: так вращается и властелин вокруг самого-что-ни-на-есть земного, – а это есть золото торгашей. Bóg hufów orężnych nie jest bogiem targów pieniężnych; książę układa, zaś kramarz — włada! Богът на войнствата не е бог на кюлчетата злато. Князът предполага, бакалинът разполага! Бог воинств не есть бог золотых слитков; властелин предполагает, а торгаш – располагает! Na wszystko, co jasne, silne, dobre w tobie, O Zaratustro! spluń na miasto kramarzy i zawróć czym prędzej! В името на всичко светло и силно, и добро у тебе, о, Заратустра, плюй на този град на бакалите и се върни! Во имя всего, что есть в тебе светлого, сильного и доброго, о Заратустра! плюнь на этот город торгашей и вернись назад! Tu przez wszystkie żyły płynie krew gnilna, ciepława, pienna: spluń na wielkie miasto, które jest wielkim ściekiem, gdzie wszystkie szumowiny spieniają się do kupy. Тук тече всяка кръв гнилостна и ленива, и пенеста по всички жили. Здесь течет кровь гниловатая и тепловатая и пенится по всем венам; плюнь на большой город, на эту большую свалку, где пенится всякая накипь! Spluń na miasto wgniecionych dusz, wąskich piersi, zawistnych oczu i lepkich palców — na miasto natrętów, bezczelników, krzykaczy a bazgraczy i próżnością rozjątrzonych: — gdzie wszystko skażone, osławione, zmurszałe, owrzodzone, spiskujące, w ropień wielki zbiera: — spluń na wielkie miasto i zawróć! Плюй на големия град, който е голямото купище, гдето се струпва изметът на обществото! Плюй на града на смазаните души и тесни гърди, на злите очи, на лепкавите пръсти: — на града на натрапниците, на безсрамниците, на драскачите и кресльовците, на пламенните честолюбци, — където гноясва всичко загнило, съмнително, похотливо, мрачно, разкапано, набрало, съзаклятническо, — плюй на големия гради се върни! Плюнь на город подавленных душ и впалых грудей, язвительных глаз и липких пальцев – на город нахалов, бесстыдников, писак, пискляк, растравленных тщеславцев – где все скисшее, сгнившее, смачное, мрачное, слащавое, прыщавое, коварное нарывает вместе – плюнь на большой город и вернись назад!» Tu przerwał Zaratustra spienionemu błaznowi i zatkał mu usta dłonią. Но тук Заратустра прекъсна разпенения палячо и му запуши устата. – Но здесь прервал Заратустра беснующегося шута и зажал ему рот. — Zaprzestań wreszcie! — krzyknął Zaratustra — mierzi mnie i mowa twa i osoba twoja! — Престани най-сетне! — извика Заратустра. — Отдавна вече изпитвам погнуса от речта ти и от тебе! «Перестань наконец! – воскликнул Заратустра. – Мне давно уже противны твоя речь и твоя манера говорить! Czemuś tak długo u bagna przebywał, żeś sam żabą i ropuchą się stał? Защо толкова дълго живя до блатото, че самият ти трябваше да се превърнеш в жаба и кекерица? Зачем же так долго жил ты в болоте, что сам должен был сделаться лягушкой и жабою? Czy w twoich oto żyłach nie płynie już ta gnilna i pienna krew bagniska, żeś się nauczył tak rechotać i złorzeczyć? Не тече ли сега и у самия тебе гнилостна пенеста блатна кръв по жилите ти, че си се научил да квакаш и злословиш така? Не течет ли теперь у тебя самого в жилах гнилая, пенистая, болотная кровь, что научился ты так квакать и поносить? Czemuś w lasy nie poszedł? Защо не отиде в гората? Почему не ушел ты в лес? Czemu ziemi nie orzesz? Или не се залови да ореш земята? Или не пахал землю? Wszak pełne są morza ogrójców zielonych? Нима морето не е пълно със зелени острови? Разве море не полно зелеными островами? Gardzę ja twym gardzeniem; a zanim mnie ostrzegać, — przecz siebie samego nie ostrzegłeś? Аз презирам твоето презрение. И ако ти искаш да ме предпазиш, защо не предпази самия себе си? Я презираю твое презрение, и, если ты предостерегал меня, – почему же не предостерег ты себя самого? Z miłości jedynie winna wzbijać się ma wzgarda i ptak mój ostrzegawczy: lecz nie z bagna! Само от обич трябва да излита моето презрение и моята предпазваща птица, но не от блато. Из одной только любви воспарит полет презрения моего и предостерегающая птица моя: но не из болота!  Zwą cię moją małpą, błaźnie ty spieniony: lecz ja zwę cię świnią mą rechczącą, — rechtaniem twym popsujesz ty mi me sławienie błazeństwa. Тебе те назовават моя маймуна, о, ти, разпенен палячо! Ала аз те назовавам своя грухтяща свиня — с грухтене ти ми разваляш дори моята похвала на глупостта. Тебя называют моей обезьяной, ты, беснующийся шут; но я называю тебя своей хрюкающей свиньей – хрюканьем портишь ты мне мою похвалу глупости. Lecz cóż to cię przede wszystkim rechtać nauczyło? Та що е било онова, което най-напред те е накарало да загрухтиш? Что же заставило тебя впервые хрюкать? Że ci nie dość schlebiano: — i przetoś przy tym ścieku zasiadł, abyś miał powody do rechtania, — abyś miał powody do wielorakiej zemsty! Може би, че никой не те е достатъчно ласкал — затова ти си се настанил до това купище, за да имаш основание повече да грухтиш: — за да имаш основание за повече отмъщение. То, что никто достаточно не льстил тебе: поэтому и сел ты вблизи этой грязи, чтобы иметь основание вдоволь хрюкать, – чтобы иметь основание вдоволь мстить! Zemstą oto, błaźnie ty próżny, jest twe pienienie się całe, — odgadłem ja cię przecie! Именно отмъщение, о, суетни шуте, е цялото ти пенене, добре те отгатнах! Ибо месть, ты, тщеславный шут, и есть вся твоя пена, я хороню разгадал тебя! Lecz twe słowa błazeńskie szkodę mi czynią, nawet wówczas, gdy słuszność jest za tobą. Но твоята шутовска реч ми вреди дори там, където имаш право! Но твое шутовское слово вредит мне даже там, где ты прав! I gdyby słowo Zaratustry po stokroć prawem było: jedno twoje słowo zawsze by tylko — nieprawość czyniło! И дори речта на Заратустра да би имала стократно право, ти все пак би постъпил винаги несправедливо към моето слово! И если бы слово Заратустры было даже сто раз право, – ты все-таки вредил бы мне – моим словом!» Tako rzekł Zaratustra, spojrzał na miasto wielkie i zamilkł na długo. Тъй рече Заратустра и насочи поглед към града, въздъхна и дълго мълча. Так говорил Заратустра; и он посмотрел на большой город, вздохнул и долго молчал. Wreszcie w te odezwał się słowa: Obmierzłe jest mi to miasto wielkie i nie tylko błazen ten. Накрая рече той тъй: — И аз изпитвам погнуса от този голям град, не само този палячо. Наконец он так говорил: Мне противен также этот большой город, а не только этот шут. I tu, i tam nic polepszyć, nic pogorszyć się nie da. И тук, и там нищо не може да се подобри и нищо да се влоши. И здесь и там нечего улучшать, нечего ухудшать! Biada temu wielkiemu miastu! Горко на този голям град! Горе этому большому городу! – — Chciałbym już widzieć ten słup ognisty, w którym ono spłonie! И аз бих желал да видя огнения стълп, в който той ще изгори! И мне хотелось бы уже видеть огненный столб, в котором сгорит он! Gdyż takie słupy ogniste poprzedzać muszą wielkie południe. Защото такива огнени стълпове трябва да предхождат великото пладне. Ибо такие огненные столбы должны предшествовать великому полдню. Lecz to ma własnych dziejów czas i dolę swą własną. Ала то си има своето време и своя собствена съдба. Но всему свое время и своя собственная судьба. Lecz tę ci naukę daję, błaźnie, na pożegnanie: gdzie kochać nie można, tam należy — mijać! Но тази поука давам аз на тебе, шуте, на прощаване — там, където не може да обича, човек трябва да отмине! Но такое поучение даю я тебе, шут, на прощание: где нельзя уже любить, там нужно – пройти мимо!  Tako rzekł Zaratustra i minął błazna oraz miasto wielkie. Тъй рече Заратустра и отмина палячото и големия град. Так говорил Заратустра и прошел мимо шута и большого города. O odszczepieńcach За ренегатите Об отступниках 1. 1. 1.0 Biada, więdło i brunatnie rozpościera się oto błonie, tak niedawno jeszcze zielone i barwiste! Ах, посърнало и сиво лежи вече всичко, което до неотколе стоеше зелено и пъстроцветно върху тази поляна. Ах, все уже поблекло и отцвело, что еще недавно зеленело и пестрело на этом лугу! Ileż miodu i nadziei zebrałem ja z niego w ule swe! И колко много мед на надежда отнесох аз оттук в пчелните си кошери! И сколько меду надежды уносил я отсюда в свои улья! Postarzała się cała ta młodzież, — lub bodaj że nie postarzała się nawet! Stała się tylko zmęczona, pospolita, wygodna: — zwą to oni „pobożnymi staliśmy się znowuż”. Тези млади сърца всички са остарели — дори не истински остарели, а само уморени, обикновени, удобни. Те наричат това „ние сме станали пак набожни“. Все эти юные сердца уже состарились – и даже не состарились! только устали, опошлились и успокоились: они называют это «мы опять стали набожны». Wszak niedawno jeszcze patrzałem na to, jak na skore nogi o wczesnym zrywali się zaranku: lecz pomęczyły się ich nogi, a teraz oto wypierają się nawet męstwa swego jutrzennego! До неотдавна аз ги виждах рано заран да излизат със смели нозе: но техните нозе на познанието се измориха, а отгоре на това — сега те хулят своята утринна смелост! Еще недавно видел я их спозаранку выбегающими на смелых ногах; но их ноги познания устали, и теперь бранят они даже свою утреннюю смелость! Zaprawdę, niejeden z nich podnosił niegdyś swe nogi jako tancerz, wabił go śmiech w mej mądrości: — lecz oto namyślił się inaczej. Наистина не един от тях подхвърляше нявга крака като танцувач, примамваше го смехът в моята мъдрост. Поистине, многие из них когда-то поднимали свои ноги, как танцоры, их манил смех в моей мудрости, – потом они одумались. Widziałem go właśnie, jak w pałąk zgięty — do krzyża się czołgał. Тогава той се опомни. Току-що го видях… да пълзи към кръста. Только что видел я их согбенными – ползущими ко кресту. Wokół światła trzepotali się niegdyś jak ćmy i młodzi poeci. Около светлина и свобода пърхаха те нявга подобно на комари и млади поети. Вокруг света и свободы когда-то порхали они, как мотыльки и юные поэты! Nieco starsi, nieco chłodniejsi: a już oto zacofańcy, nury i piecuchy. Малко по-стари, малко по-студени и ето сега те са вече с мрачни лица и мърморковци и седят около топлата печка. Немного взрослее, немного мерзлее – и вот они уже нетопыри и проныры и печные лежебоки. Struchlało im może serce na widok, jak mnie oto samotność, niby wieloryb, połknęła? Затуй ли се отчая сърцето им, че самотата ме погълна като кит? Не потому ли поникло сердце их, что, как кит, поглотило меня одиночество? Lub może uszy ich oczekiwały długo tęsknie, a daremnie na mojej trąbki głos i heroldowe wołania? Нима тяхното ухо се е вслушвало копнежно — дълго напусто в мене и в моя тръбен зов и призив на глашатай? Быть может, долго, с тоскою, тщетно прислушивалось их ухо к призыву труб моих и моих герольдов? — Och! niewielu zawsze takich bywało, których serce zdolne jest do długiej odwagi i otuchy; takich ludzi duch cierpliwym bywa. Ах, само на малцина от тях сърцето има трайна смелост и палавост: и на такива и духът е издръжлив. – Ах! Всегда было мало таких, чье сердце надолго сохраняет терпеливость и задор; у таких даже дух остается выносливым. Pozostali to tchórze. Ала остатъкът са страхливци. Остальные малодушны. Pozostali: to są zawsze ci najliczniejsi, ci codzienni, zbyteczni, ci, których jest o wiele za wiele, — oni wszyscy tchórzami są! Остатъкът: това са винаги преобладаващото мнозинство, всекидневието, лишните люде, многолюдието — всички те са страхливци. Остальные – это всегда большинство, вседневность, излишек, многое множество – все они малодушны. Kto mojego jest zachowania, temu tylko moje wydarzenia przytrafiać się mogą: tak, że za pierwszych towarzyszy mieć będzie trupa i poliszynela. Който е моего рода, ще кръстосат пътя му преживелици като моите: така че негови първи другари трябва да бъдат трупове и шегобийци. Кто подобен мне, тому встретятся на пути переживания, подобные моим, – так что его первыми товарищами будут трупы и скоморохи. Wtórymi towarzyszami zaś będą mu jego wyznawcy: żywotny to rój, wiele tam miłości, wiele szaleństwa, wiele gołowąsego uwielbienia. Но неговите втори другари — те ще назоват себе си вярващи в него: жив рояк, много обич, много лудории, много безбрада почит. Его вторыми товарищами – те, кто назовут себя верующими в него: живая толпа, много любви, много безумия, много безбородого почитания. Do tych wyznawców sercem lgnąć nie powinien, kto między ludźmi mojego jest zachowania; w te wiosny i łany barwiste wierzyć nie powinien, kto płochość i tchórzliwość ludzkiej zna natury! Към тези вярващи не бива да привързва сърцето си този, който е от моя род сред людете. Не бива да вярва в тези пролети и пъстри ливади този, който познава непостоянния, страхлив човешки род! Но к этим верующим не должен привязывать своего сердца тот, кто подобен мне среди людей; в эти весны и пестрые луга не должен верить тот, кто знает род человеческий, непостоянный и малодушный! Gdyby inaczej mogli, inaczej by też chcieli. Ако можеха другояче, то те щяха и да искат другояче. Если бы могли они быть иными, они и хотели бы иначе. Połowiczni psują wszystko całe. Полутакивата-полуинаквите развалят всичко изцяло. Все половинчатое портит целое. A że liście więdną, — czegóż tu biadać! Че листата повяхват — що има тук за жалба! Что листья блекнут, – на что тут жаловаться! Zaniechaj więc ich, o Zaratustro, i nie biadaj już! Нека да жълтеят и капят, о, Заратустра, и недей жали! Оставь их лететь и падать, о Заратустра, и не жалуйся! Raczej zadmij gwałtowniejszymi wichry między nich, — zadmij między te liście, o Zaratustro, aby wszystko powiędłe jeszcze prędzej ciebie odbiegło! По-добре засвири с бурливи ветрове между тях, — засвири между тези листа, о, Заратустра, тъй че всяка повехналост още по-скоро да отлети от тебе! Лучше подуй на них шумящими ветрами, – подуй на эти листья, о Заратустра, чтобы все увядшее скорей улетело от тебя! 2. 2. 2.0 „Pobożni staliśmy się znowu” — wyznają dziś ci odszczepieńcy; zaś niejeden z nich jest nawet zbyt tchórzliwy, aby to wyznał. „Ние сме станали пак набожни“ — така признават тези вероотстъпници. А някои от тях все още са прекалено страхливи, за да признаят това. «Мы опять стали набожны» – так признаются эти отступники; и многие из них еще слишком малодушны, чтобы признаться в этом. Takim w oczy zaglądam, — takim powiadam w oczy i w sromną krasę ich policzków: jesteście tacy, którzy się znowu modlą! В очите ги поглеждам и им казвам право в лицето и в руменината на бузите им: „Вие сте такива, защото почнахте отново да се молите!“ Им смотрю я в глаза, – им говорю я в лицо и в румянец их щек: вы те, что снова молитесь! Aliści hańbą jest modlenie się! Ала позор е да се моли човек! Но это позор – молиться! Acz nie dla wszystkich, wszelako dla ciebie i dla mnie, oraz dla tych, którzy swe sumienie w głowie mają. Не за всинца, а за тебе и за мене и за оногова, който има съвест и в главата си. Не для всех, а для тебя, и для меня, и для тех, у кого в голове есть совесть. Dla ciebie hańbą jest modlenie się! За тебе е позор да се молиш! Для тебя это позор – молиться! Wiesz wszak o tym: tchórzliwy to diabeł w tobie rad ręce składa, rad ręce zakłada i wygodniej sobie czyni: — diabeł ten tchórzliwy szepcze ci: istnieje Bóg! Много добре знаеш ти това: твоят страхлив дявол в тебе, който с удоволствие скръства ръце или държи ръцете си в скута и търси удобствата си — този страхлив дявол ти нашепва: „Има Бог!“ Ты знаешь хорошо: твой малодушный демон, сидящий в тебе, охотно складывающий руки и опускающий их на колени и любящий удобства, – этот малодушный демон говорит тебе: есть Бог!» Lecz tym oto zaliczyłeś się do onego plemienia, pierzchającego przed światłem, które wobec światła nigdy spokoju nie zaznaje; i oto musisz nurzać głowę coraz głębiej w noc i oćmę! Ала с това ти се причисляваш към оная мрачна пасмина люде, които бягат от светлината, защото тя не им дава покой. Сега ти ще трябва всекидневно да заравяш главата си все по-дълбоко и по-дълбоко в нощ и мрак! Но потому и принадлежишь ты к роду боящихся света, к тем, кому свет не дает покоя; теперь должен ты с каждым днем все глубже засовывать голову свою в ночь и чад! I zaprawdę, dobrą obrałeś sobie porę: gdyż właśnie nocne wylatują znów ptaki. И наистина добре си избрал часа, защото току-що започнаха да изхвърчат от гнездата си нощните птици. И поистине, ты хорошо выбрал час: ибо теперь вновь начинают вылетать ночные птицы. Nastała godzina wszelkiemu stworzeniu, które płoszy się przed światłem, wieczorna godzina odpoczynku, kiedy ono nie — „spoczywa”. Удари часът на цялата тази тълпа, бягаща от светлината, вечерният и празничен час, когато тя нищо „не празнува“. Час настал для всех боящихся света, час отдыха, когда они – не «отдыхают». Słyszę ja to i czuję: nastała godzina łowów i krążenia; — nie dzikich wszakże to łowy, lecz swojskie, niemrawe cuchanie ostrożnych i cichych świętoszków, — nastała godzina łowów na uczuciowych utrapieńców: wszystkie pułapki na serca nastawiono znowuż! Аз го чувам и подушвам: удари часът й за лов и шествие, макар и не за вихрен лов, а за питомен, кротко душещ лов за потайни лицемери, за лов на тихо молещи се, — за лов на лицемери с чувствителна душа: сега всички капани за сърца са заложени отново! Я слышу и чую: настал их час для охоты и торжественных шествий, не для дикой охоты, а для домашней, пустячной и вынюхивающей охоты людей тихо ступающих и тихо молящихся, – для охоты на чувствительных ханжей: все мышеловки для сердец теперь опять расставлены! A gdziekolwiek zasłony uchylę, zewsząd ćma nocna wypada. И където и да повдигна завеса, отвсякъде изхвръква нощна пеперудка. И где ни поднимаю я завесы, отовсюду вылетает ночная бабочка. Ukrywała się tam snadź wraz z inną ćmą? Дали там не е седяла с друга нощна пеперудка? Не сидела ли она, спрятавшись вместе с другой ночной бабочкой? Gdyż wszędzie węszę małe ukryte gminy; a gdzie tylko komórki są, tam bywają też i bractwa oraz tuman bogomolców. Защото навсякъде надушвам малки скрити общини, а където има килийки, в тях има и нови богомолци и изпарение от богомолци. Ибо всюду чую я присутствие маленьких скрытых общин; а где есть приюты, там есть новые богомольцы и смрад от богомольцев. W długie wieczory zasiadają oni społem i mawiają: „bądźmy znowuż jako dzieci i wołajmy: „Panie Boże!” — rozkapryszone mają oni wargi i popsute żołądki przez pobożnych lukierników. Те седят дълги вечери заедно и говорят: „Нека отново да станем като дечица и да казваме «мили боже»!“ с уста и стомах, развалени от набожните сладкари. Они сидят по целым вечерам друг у друга и говорят: «Будем опять как малые дети и станем взывать к милосердному Богу!» – устами и желудком, которые испорчены набожными кондитерами. Lub też przypatrują się długimi wieczory, jak chytry przyczajony pająk krzyżak pająków rozumu uczy i każe: „pod krzyżami dobrze snuć pajęczyny!” Или пък гледат дълги вечери някой хитър дебнещ паяк кръстоносец, който проповядва на самите паяци разумност и учи така: „Под кръстове е хубаво да се тъче паяжина!“ Или они смотрят долгими вечерами на хитрого, подстерегающего паука-крестовика, который сам проповедует мудрость паукам и так учит их: «Под крестами хорошо ткать паутину!» Lub też całymi dniami z wędką nad bagnami siedzą, mając się za głębokich; lecz kto tam wędkę zarzuca, gdzie ryb nie ma, ten nawet powierzchownym dla mnie nie jest! Или пък седят през деня с въдици край блатата и си въобразяват, че са дълбоки, но който лови риба там, където няма риба, него аз не зова дори и повърхностен! Или они сидят целыми днями с удочками у болота и оттого мнят себя глубокими, но кто удит там, где нет рыбы, того не назову я даже поверхностным! Lub też uczą się pobożnie i ochoczo o harfę brząkać u poety pieśniarza, który by młodym samiczkom rad w serce się wharfił: — gdyż znużyły go stare samiczki oraz ich chwalby. Или пък се учат набожно-радостни да свирят на арфа, при някой поет лирик, който би желал с арфени песни да се промъкне в сърцето на млади женички, защото се е преситил вече на стари женички и на техните хвалебствия. Или они с благочестивой радостью учатся играть на гуслях у песнопевца, который не прочь вгусляриться в сердца молодых бабенок, – ибо устал он от старых баб и их похвал. Lub też uczą się trwożnych dreszczy u na poły obłąkanego mędrka, oczekującego w ciemnych pokojach, aż go duchy nawiedzą — a duch zgoła go opuści! Или пък се учат на ужаси при някой полупобъркан учен, който в тъмни стаи очаква да го навестят духове — а духът съвсем ги изоставя! Или они поучаются страху у полусумасшедшего ученого, ожидающего в темных комнатах появления духов, – тогда как дух совсем убегает от него! Lub też przysłuchują się staremu bzdurnemu mruczydłu, które od ponurych wichrów posępku tonów się nauczyło; a teraz oto wichrom tym we wtór w swe dudy dmie i w ponurych tonach posępek wieści. Или пък слушат причудливите измислици на някой стар, тласкан от неспокойствие съчинител, изучил от скръбни ветрове тъжната мелодия на звуците: сега той пее по мелодията на вятъра и проповядва с тръжни звуци тъга. Или прислушиваются к старому бурчащему-урчащему бродяге-дудочнику, который научился у унылых ветров унылости звуков; теперь вторит он ветру и в унылых звуках проповедует уныние. Niejedni z nich stali się nawet nocnymi stróżami: potrafią w rogi dąć, po nocy się błąkać i budzić stare rzeczy, co już dawno zasnęły. А пък някои от тях са станали дори нощни пазачи. Сега те умеят да надуват рога и да обикалят нощем и да пробуждат отдавна заспали вече стари неща. А иные из них сделались даже ночными сторожами: они научились теперь трубить в рог, делать ночной обход и будить старье, давно уже уснувшее. Pięć słów o starych rzeczach zdarzyło mi się słyszeć wczoraj nocą pod murem ogrodowym: pochodziły one z ust tych oto starych, posępnych, zasuszonych stróży nocnych. Пет думи за стари неща чух вчера вечерта на градинската стена: от устата на такива стари, опечалени, сухи нощни пазачи. Пять слов из старья слышал я вчера ночью у садовой стены: они исходили от этих старых ночных сторожей, унылых и сухих. „Jak na ojca, troska się on zbyt mało o swe dzieci: ojcowie pośród ludzi czynią to lepiej!” „Като баща Той не полага достатъчно грижи за своите чеда: човеците бащи вършат това по-добре!“ «Для отца он недостаточно заботится о своих детях: человеческие отцы делают это лучше!» „Za stary już on! „Той е престарял! «Он слишком стар! Nie troszczy się już wcale o swe dzieci” — odparł drugi stróż. Той съвсем е престанал да се грижи за своите чеда“ — тъй отговори другият нощен пазач. Он уже совсем перестал заботиться о своих детях» – так отвечал другой ночной сторож. „Ma on aby dzieci? nikt tego nie dowiedzie, jeśli on sam tego nie uczyni! „Та има ли и изобщо той чеда? Никой не може да докаже това, ако самият той не го докаже! «Разве у него есть дети? Никто не может этого доказать, если он сам не докажет! Pragnąłem z dawna, aby dowiódł on tego niezbicie”. Отдавна желаех той да го докаже основателно.“ Мне давно хотелось, чтобы он однажды основательно доказал это». „Dowieść? „Да го докаже ли? «Доказал? Jak gdyby on czegokolwiek dowodził kiedy! Като че ли Той е доказвал някога нещо! Как будто он когда-нибудь что-нибудь доказывал! Dowodzenie z trudem mu przychodzi; wielce on sobie ceni, aby mu wierzono”. Доказването е трудно за него: Той отдава голямо значение на това — да Му се вярва!“ Доказательства ему трудно даются; он придает больше значения тому, чтобы ему верили». „Oj tak! tak! „Да! Да! «Да! да! Wiara go uszczęśliwia, wiara w niego. Вярата Го прави блажен. Вярата в Него. Вера делает его блаженным, вера в него. Rzecz zwykła u starych ludzi! Това е в духа на старите хора! Такова привычка старых людей! I nasza to dola! Така е и с нас!“ То же будет и с нами!» — Tak oto mówili dwaj starzy nocni stróże i płoszydła światła, po czym smętnie w rogi swe zadęli; działo się to wczoraj nocą pod murem ogrodowym. Тъй говореха те помежду си, двамата стари нощни пазачи и врази на светлината, и затръбиха скръбно с роговете си. Това се случи вчера вечерта до градинската стена. – Так говорили между собой два старых ночных сторожа и пугала света и затем уныло трубили в свой рог: это происходило вчера ночью у садовой стены. Mnie wszakże skręcało się serce ze śmiechu i pęknąć chciało, nie wiedziało, kędy? i wreszcie w przeponę zapadło. А на мене сърцето ми се надуваше от смях и щеше да се пръсне и не знаеше къде да се дене и заседна под лъжичката ми. У меня же сердце надрывалось со смеху, оно хотело вырваться и не знало, куда? и надорвало себе живот. Zaprawdę, śmiercią to moją kiedyś będzie, że się śmiechem udławię, patrząc na pijanych osłów lub słuchając, jak oto stróże nocy o Bogu swoim wątpią. И наистина смърт ще бъде за мене и ще се задуша от смях, когато виждам пияни магарета и слушам нощни пазачи така да изказват съмнение в Бога. Поистине, я умру оттого – что задохнусь со смеху, глядя на пьяных ослов и слушая ночных сторожей, сомневающихся в Боге. Czy nie minął już dawno czas i na takie wątpliwości. Защото не е ли вече отдавна минало времето за такива съмнения? Разве не прошло давным-давно время для всех подобных сомнений? Komuż bo wolno budzić dziś jeszcze te stare śpiące rzeczy, trwożące się światła. Кой дръзва още да пробужда заспали, страхуващи се от светлината неща? Кто стал бы еще будить давно уснувшее старье, страдающее светобоязнью! Starym bogom już dawno na koniec przyszło: — i zaprawdę, na dobry weselny koniec bogów! На старите богове много отдавна вече дойде краят. И наистина хубав, радостен, достоен за богове край имаха те! Уже давным-давно пришел конец старым богам, – и поистине, у них был хороший, веселый божественный конец! Nie „zmierzchli” oni na śmierć, — kłamliwe to powieści! Те не „залязоха“ сами в здрача на смъртта — това е, разбира се, лъжа! Они не «засумерились» до смерти, – об этом, конечно, лгут! Raczej razu pewnego na śmierć się oni — zaśmiali! По-скоро един ден те просто умряха от смях! Напротив: однажды они сами засмеяли себя – до смерти! Stało się to wonczas, gdy najbardziej bezbożne słowo z ust Boga padło, — słowo: „Jam jest Bóg, nie będziesz miał innych bogów obok mnie!” — stary ponury Bóg, Bóg zawistny, zapomniał się tak dalece: A wszyscy bogowie śmiali się wonczas, chwiali się na swych stolcach, wołając: „Nie jestże to właśnie boskością, że są bogowie, a nie ma Boga?” Това се случи, когато най-безбожната дума излезе, и то от един бог, думата „Има един Бог! Ти не бива да имаш други богове освен Мене!“ — една стара смръщена брада на бог, един ревнив бог се самозабрави така: — и всички богове се разсмяха тогава и се залюляха на престолите си и се провикнаха: „Та не е ли божествеността именно в това, че има богове, а няма Бог?“ Это случилось, когда самое безбожное слово было произнесено одним богом – слово: – «Бог един! У тебя не должно быть иного Бога, кроме меня!» – старая борода, сердитый и ревнивый Бог до такой степени забылся: И все боги смеялись тогда, качаясь на своих тронах, и восклицали: «Разве не в том божественность, что существуют боги, а не Бог!» Kto uszy ma, niech słucha! Който има уши, да слуша! Имеющий уши да слышит.  Tak mówił do siebie Zaratustra w mieście, które ukochał, a które mianowane jest „pstra krowa”. Тъй говореше Заратустра в града, който обичаше и който се зовеше „Пъстра крава“. Так говорил Заратустра в городе, который любил он и который прозывался: «Пестрая корова». Stąd pozostawało mu już tylko dwa dni drogi do jaskini i do zwierząt nań oczekujących; dusza jego weseliła się nieustannie rychłym powrotem. Оттук именно той имаше да върви още два дни, докато се върне в своята пещера и при зверовете си. А душата му ликуваше при всяка крачка, с която назад се завръщаше в родината си. Отсюда оставалось ему всего два дня пути, чтобы быть опять в своей пещере и у своих зверей; и душа его непрестанно радовалась близости возвращения.  Powrót Завръщане в родината Возвращение O samotności! О, самота! О, одиночество! Ojczyzno ty moja, samotności! О, моя родино самота! Ты, отчизна моя, одиночество! Za długom ja przebywał na głuchej obczyźnie, abym bez łez do ciebie miał powracać! Прекалено дълго живях аз диво в дива чужбина, за да не се завърна със сълзи на очите при тебе! Слишком долго жил я диким на дикой чужбине, чтобы не возвратиться со слезами к тебе! Pogróźże mi palcem, jako matki grożą, uśmiechnij mi się, jako matki uśmiechać się zwykły, i rzeknij: „Któż to to był, co niegdyś jak wichura stąd się wyrwał? — co, rozstając się, wołał: za długo siadywałem przy boku samotności, otom milczeć się oduczył! Сега ми се закани` поне с пръст, както майки се заканват, усмихни ми се сега, както майки се усмихват, сега поне ми кажи: „А кой нявга като сприя полетя надолу от мене — кой викна на раздяла: «Прекалено дълго прекарах аз в самота, та се отучих от мълчание!»“ Теперь пригрози мне только пальцем, как грозит мать, теперь улыбнись мне, как улыбается мать, теперь скажи только: «А кто однажды, как вихрь, улетел от меня?  – кто, расставаясь, кричал: слишком долго сидел я в одиночестве я разучился молчанию! Teraz nauczyłeś się chyba tego? Това ти научи сега, научи, нали? Этому, конечно, ты научился теперь? O Zaratustro, wiem ci ja wszystko: wiem, że pośród wielu bardziej byłeś opuszczony, niźli u mnie! О, Заратустра! Аз зная всичко: и това, че сред множеството ти се чувствуваше по-изоставен, ти, единокът, отколкото когато и да било при мене! О Заратустра, все знаю я: и то, что в толпе ты был более покинутым, чем когда-либо один у меня! Rzeczą inną jest opuszczenie, inną zaś samotność: to — pojąłeś wszak teraz! Едно е изоставеност, друго — самотност: на това ти се научи сега, нали! Одно дело – покинутость, другое – одиночество: этому – научился ты теперь! Oraz i to, że pomiędzy ludźmi coraz to bardziej głucho i obco czuć się będziesz. — głucho i obco i tam nawet jeszcze, gdzie cię kochają: gdyż przede wszystkim chcą oni, aby ich oszczędzano! Tu wszakże jesteś u siebie i w domu; tu wszystko wypowiedzieć możesz, wszystkie twe racje wynurzyć, nic się tu nie sroma utajonych, zatamowanych uczuć. И че между людете ти ще се чувствуваш винаги див и чужд: — див и чужд дори и тогава, когато те обичат: защото преди всичко те искат да бъдат щадени! А тук ти си в своята родина и у дома си: тук ти можеш да излееш сърцето си и да изсипеш всички основания. Нищо не се срамува тук от скрити, упорити чувства. И что среди людей будешь ты всегда диким и чужим – диким и чужим, даже когда они любят тебя: ибо прежде всего хотят они, чтобы щадили их! Здесь же ты на родине и у себя дома; здесь можешь ты все высказывать и вытряхивать все основания, здесь нечего стыдиться чувств затаенных и заплесневелых. Tu rzeczy wszelkie garną się pieściwie ku tobie i przymilają ci się: gdyż pragną one na twoich barkach pocwałować. Тук всички неща с милувки идват при тебе и те ласкаят, защото те искат да яздят на твоя гръб. Сюда приходят все вещи, ластясь к твоей речи и льстя тебе: ибо они хотят скакать верхом на твоей спине. Na każdej przenośni cwałujesz ku jakiejś prawdzie. На всяка притча яздиш ти тук към всяка истина. Верхом на всех символах скачешь ты здесь ко всем истинам. Prostomównie i otwarcie wolno ci tu do rzeczy wszelkich przemawiać: i zaprawdę, brzmi to ich uszom jak pochwała, gdy ktoś z rzeczami wszelkimi — gada prosto! Прямо и откровено ти смееш да говориш на всички неща тук: и наистина звучи като хвалебствие в техните уши, че единокът говори с всички неща прямо! Прямо и напрямик вправе ты говорить здесь ко всем вещам: и поистине, как похвала, звучит в их ушах, что один со всеми вещами – говорит прямиком! Inną wszakże rzeczą jest opuszczenie. Друго нещо е изоставеност. Но иное дело – покинутость. Wszak pomnisz jeszcze, Zaratustro? Wonczas, gdy ptak ponad twą głową pokrzykiwał, gdy w lesie stałeś, niezdecydowany, dokąd? nieświadom, kędy? z trupem zbratany: — i gdy rzekłeś: niechże mnie zwierzęta me powiodą. Защото спомняш ли си още, о, Заратустра, когато, стигнал в гората, ти чу зова на твоята птица над тебе в мига, когато не знаеше накъде да отправиш крачките си и стоеше нерешително до един труп? Когато рече: „Нека ме водят моите зверове! Ибо помнишь ли ты, о Заратустра? Когда твоя птица кричала над тобой, когда ты стоял в лесу в нерешимости, не зная, куда идти, около трупа: – когда ты говорил: пусть ведут меня мои звери! Niebezpieczniej było mi pośród ludzi, niźli pośród zwierząt: — Oto było opuszczenie! По-опасно е да се живее между людете, отколкото между зверовете — това беше изоставеност! Опаснее быть среди людей, чем среди зверей, – это была покинутость! Wszak pomnisz jeszcze, Zaratustro? Gdyś na wyspie swej siedział między próżnymi kubły, wina studnia, dając i rozdawając pomiędzy spragnionymi, darując i rozdarowując: — aż póki nie znalazłeś się sam spragniony pośród pijanych, by po nocy zawodzić: »zali branie nie jest bardziej błogie, niźli dawanie? И спомняш ли си още, о, Заратустра, мига, когато седеше на своя остров сред празни ведра, самият ти извор на вино, даващ и раздаващ на жадни люде, поднасящ и наливащ, и как ти самият накрая седеше жаден сред пияни хора и вопиеше в нощта: «Вземането не е ли по-блажено от даването? И помнишь ли ты еще, о Заратустра? Когда ты сидел на своем острове, среди пустых ведер источник вина, давая и раздавая, разливая и проливая себя жаждущим: – пока, наконец, ты не сидел один, жаждущий, среди пьяных и не жаловался по ночам: «Брать не есть ли большее наслаждение, чем давать? Zali kradzenie nie czyni bardziej szczęśliwym, niźli branie?« А краденето още по-блажено от вземането?» И красть не есть ли еще большее наслаждение, чем брать?» — Oto było opuszczenie! Това беше изоставеност. – Это была покинутость! Wszak pomnisz jeszcze, Zaratustro? Gdy twa najcichsza godzina nadeszła i od samego siebie cię poniosła, złym szeptem mówiąc: »Rzeknij i złam się!« — i gdy się nad twym czekaniem i milczeniem rozżaliła, rozbrajając otuchę twą pokorną: Oto było opuszczenie!” А не си ли спомняш, о, Заратустра, мига, когато настъпи твоят тих час и те прокуди от теб самия и злостно ти прошептя: «Твори и рухни!» — Когато той те накара да се разкайваш за всяко свое очакване и мълчание и обезсърчи твоята смирена смелост? Това беше изоставеност!“ И помнишь ли ты еще, о Заратустра? Когда приблизился твой самый тихий час и гнал тебя прочь от тебя самого, когда говорил он злым шепотом: «Скажи свое слово и умри!» – когда он отравил тебе все твое ожидание и молчание и привел в уныние твое кроткое мужество, – это была покинутость!» O samotności! О, самота! О, одиночество! Ojczyzno ty moja, samotności! О, моя родино самота! Ты, отчизна моя, одиночество! Jak błogo i pieściwie przemawia do mnie twój głos! Колко блажено и нежно ми говори твоят глас! Как блаженно и нежно говорит мне твой голос! Nie zwykliśmy rozpytywać się wzajemnie, ani użalać się przed sobą, między nami drzwi wszystkie otworem wszak stoją. Ние не си задаваме въпроси, не се оплакваме взаимно, ние вървим открито заедно през отворени врата. Мы не спрашиваем друг друга, мы не жалуемся друг другу, мы открыто идем вместе в открытые двери. Gdyż widne i jawne jest u ciebie wszystko; i godziny nawet na lżejszych biegają tu stopach. Защото открито е при тебе и светло. Дори и часовете пробягват тук на по-лекокрили нозе. Ибо открыто у тебя и светло: и даже часы бегут здесь более легкими шагами. Albowiem po ciemku ciężej czas się znosi, niźli w świetle. На тъмно именно човек понася по-тежко времето, отколкото на светло. В темноте время гнетет больше, чем при свете. Tu wszelkiego bytu słowa i słów skrzynie rozwierają się przede mną: wszelkie stawanie się uczyć się chce u mnie, jakby się głosiło. Тук изникват думите, разтваря се кивотът със скрижалите на думите на всяко битие: всяко битие иска тук да стане слово, всяко битие иска тук да се научи от мене да говори. Здесь раскрываются мне слова и ларчики слов всякого бытия: здесь всякое бытие хочет стать словом, всякое становление хочет здесь научиться у меня говорить. Tam na dole jednak — tam mowa jest daremna! А там долу — там говорът е напусто! Но там внизу – всякая речь напрасна! Tam zapominanie i mijanie jest najlepszą mądrością: i tego — nauczyłem się przecie! Там забвението и бързолетността са най-добрата мъдрост. Това научих аз сега. Там забыть и пройти мимо – лучшая мудрость: этому – научился я теперь! Kto by w człowieku wszystko zrozumieć zechciał, wszystkiego by dotykać się musiał. Който би желал да проумее всичко у людете, той би трябвало всичко да докосне. Кто хотел бы все понять у людей, должен был бы ко всему прикоснуться. Lecz na to mam ja zbyt schludne dłonie. Ала моите ръце са твърде чисти за това. Но для этого у меня слишком чистые руки. Oddechu ich nawet wdychać ja już nie mogę; och, że też tak długo żyć zdołałem w tym ich gwarze i w złych oddechach! Аз не мога вече да вдишвам техния дъх. Ах, та толкова дълго живях аз сред тяхната гълчава и вонящ дъх! Я не хочу уже вдыхать дыхания их; ах, зачем я так долго жил среди шума и зловонного дыхания их! O, ciszo wokół mnie błoga! О, блажена тишина около мене! О блаженная тишина вокруг меня! O, czyste wokół mnie wonie! О, чисти ухания около мене! О чистый запах вокруг меня! O, jakże ta cisza z głębokiej piersi czysty oddech czerpie! О, как из дълбоки гърди тази тишина поема чист дъх! О, как вдыхает эта тишина полною грудью чистое дыхание! O, jakże ona nadsłuchuje, cisza ta błoga! О, как се вслушва тя, тази блажена тишина! О, как она прислушивается, эта блаженная тишина! Lecz tam na dole — tam wszystko gada, tam puszcza się wszystko mimo uszu. А там долу — там всичко живо говори, там нищо не искат да чуят. Но там внизу – все говорит, там все пропускается мимо ушей. Choćby kto swą mądrość dzwonami wydzwaniał: kramarz na rynku zagłuszy ją brzękiem miedziaków! Човек може с камбани да разгласява своята мъдрост, бакалите на пазарището ще я заглушат със звъна на гологаните. Там хоть в колокола звони про свою мудрость – торгаши на базаре перезвонят ее звоном своих грошей! Wszystko u nich gada, nikt rozumieć już nie potrafi. Говорят за какво ли не, но никой нищо не разбира вече. Все у них говорит, никто не умеет уже понимать. Wszystko w wodę spływa, nic w głębokie nie wpada studnie. Всичко отвлича водата, нищо не пада вече в дълбоки, кладенци. Все падает в воду, ничто уже не падает в глубокие родники. Wszystko u nich gada, nic im się już nie udaje i niczemu końca już nie patrzyć. Говорят всичко, но нищо не постига успех и не се довежда докрай. Все у них говорит, но ничто не удается и не приходит к концу. Wszystko gdacze, lecz któż w gnieździe siedzieć chce i jaja wylęgać? Всичко живо кудкудяка, но кой би желал да лежи спокойно върху гнездото и да мъти яйца? Все кудахчет, но кому же еще хочется сидеть в гнезде и высиживать яйца? Wszystko u nich gada, wszystko bywa zagadywane. Говорят за какво ли не. Всичко живо говори до втръсване. Все у них говорит, все заболтано. I co wczoraj jeszcze było za twarde dla czasu samego i jego zęba, rozżute i rozmamlane wisi dziś na pyskach współczesnych. И всичко, което вчера е било все още прекалено кораво за самото време и за неговия зъб, днес виси вече раздробено и разгризано от устата на днешните люде. И что вчера еще было слишком твердым для самого времени и зубов его, нынче висит изо рта у сегодняшних людей изгрызанным и обглоданным. Wszystko u nich gada, wszystkiemu zdrada się gotuje. Всичко живо говори, всичко бива изнасяно наяве. Все у них говорит, все разглашается. I co wczoraj jeszcze było tajemnicą i skrytością dusz głębokich, należy dziś do trąbowców ulicznych oraz innych motyli. И това, което нявга се е зовяло тайна и е било дълбоко скрито в светая светих на душите, днес е достояние на улични тръбачи и други пеперуди. И что некогда называлось тайной и сокровенностью душ глубоких, сегодня принадлежит уличным трубачам и другим бабочкам. O naturo ty ludzka, przedziwna! О, ти, човешка твар, загадъчно създание! О ты, странное человеческое существо! Hałasie ty pośród ulic ciemnych! О, ти, врява в мрачни улички! Ты – шум на темных улицах! Z dala poza sobą pozostawiłem cię wreszcie: — minąłem me największe niebezpieczeństwo! Сега ти лежиш отново зад мене — моята най-голяма опасност лежи вече зад мене! Теперь лежишь ты опять позади меня: моя величайшая опасность лежит позади меня! Oszczędzanie i współczucie było zawsze mym największym niebezpieczeństwem; zaś każda istota ludzka chce, aby ją oszczędzano i cierpiano z nią społem. В пощада и състрадание е лежала от край време моята най-голяма опасност! А всяко човешко същество търси пощада и състрадание! В пощаде и жалости лежала всегда моя величайшая опасность; а всякое человеческое существо хочет, чтобы пощадили и пожалели его. Z przytłumionymi prawdy, z ręką głupca i ogłupiałym sercem, zasobny w małe kłamstwa współczucia: — tak oto żyłem ja między ludźmi. С неизречени истини, с ръка на шут и с влюбено до оглупяване сърце и богат с малки лъжи на състрадание — тъй живеех аз винаги сред людете. С затаенными истинами, с рукою дурня и с одураченным сердцем, богатый маленькою ложью сострадания – так жил я всегда среди людей. W przebraniu siedziałem pośród nich, gotów samego siebie nie poznawać, aby ich móc znieść, i rad w siebie wmawiając: „głupcze, ty nie znasz ludzi!” Предрешен седях аз сред тях, готов сам себе си да не позная, за да мога да понасям тях и с желание да убедя сам себе си: „О, глупчо, ти не познаваш людете!“ Переодетым сидел я среди них, готовый не узнавать себя, чтобы только переносить их, и стараясь уверить себя: «Глупец, ты не знаешь людей!» Przestaje się ludzi rozumieć, gdy się między ludźmi żyje: za wiele planów przednich jest we wszystkich ludziach, — cóż by miały tu do czynienia dalekowidzące, dalekodążne oczy! Човек престава да познава людете, когато живее между тях: дебела стена има пред всеки един от тях, как би могъл дори един проницателен, далновиден поглед да проникне зад нея? Перестают знать людей, когда живут среди них: слишком много напускного во всех людях, – что делать там дальнозорким, дальногорьким глазам! A gdy mnie oni nie poznawali: oszczędzałem ich, głupiec, bardziej, niźli siebie samego: nawykły do surowości dla siebie i nieraz jeszcze na sobie się mszczący za to oszczędzanie. А когато те не ме познаваха, аз, глупецът, ги щадях повече от себе си. Привикнал на суровост към себе си и често дори отмъщаващ сам на себе си за тази пощада. И когда они не узнавали меня – я, глупец, щадил их за это больше, чем себя: привыкнув строго относиться к себе и часто еще мстя самому себе за эту пощаду. Od much jadowitych zakłuty, wydrążony jak kamień od wielu kropel złośliwości, tak oto tkwiłem między nimi, mawiając jeszcze do się: „niewinne jest wszystko małe małości swej!” Изхапан от отровни мухи и разярен като камък от много капки злоба — тъй седях аз между тях и дори се мъчех да убедя себе си: „Невинно е всяко дребно нещо поради своята дребност!“ Искусанный ядовитыми мухами, изрытый, подобно камню, бесчисленными каплями злобы, так сидел я среди них и еще старался уверить себя: «Невинно все ничтожное в своем ничтожестве!» Osobliwie zaś między tymi, których „dobrymi” zwą, znajdowałem muchy najjadowitsze: ci kłują z całą niewinnością, kłamią z całą niewinnością; jakżeby oni zdołali być dla mnie — sprawiedliwi! Особено онези, които се назоваваха „добряци“, аз намирах, че са най-отровните мухи: те хапят с пълна невинност, те лъжат с пълна невинност, та как биха могли да бъдат те справедливи към мене! Особенно тех, кто называли себя «добрыми», находил я самыми ядовитыми мухами: они кусают в полной невинности, они лгут в полной невинности; как могли бы они быть ко мне – справедливыми! Kto między dobrymi żyje, tego litość uczy kłamać. Който живее сред добряци, него състраданието го научава да лъже. Кто живет среди добрых, того учит сострадание лгать. Litość zagęszcza powietrze wszystkim wolnym duszom. Състраданието прави въздуха задушлив за всички свободни души. Сострадание делает удушливым воздух для всех свободных душ. Głupota dobrych jest snadź niezgłębiona. Глупостта на добряците именно е неизмерима. Ибо глупость добрых неисповедима. Samego siebie ukrywać i własne swe bogactwo, — oto, czego się nauczyłem tam na dole: gdyż każdy okazał mi się tam ubogim na duchu. Да прикривам себе си и моето богатство — това научих аз между тях там долу, защото намерих всекиго още беден по дух. Скрывать себя самого и свое богатство – этому научился я там внизу: ибо каждого считал я еще за нищего духом. I tym było kłamstwo litości mej, żem co do każdego świadom był, — żem widział i przeczuwał, ile z ducha było dlań dosyć, a ile z ducha było już za dużo! Това беше лъжата на моето състрадание, защото при всеки един аз преценявах: — съзирах и надушвах при всекиго колко дух му бе достатъчно и колко дух му бе вече прекалено много! В том была ложь моего сострадания, что в отношении каждого я знал, – что в отношении каждого я видел и чуял, сколько было ему достаточно духа и сколько было уже слишком много для него! Sztywnych mędrców ich: zwałem mędrcami, nie sztywnymi: i tak oto nauczyłem się słowa połykać. Техните вкостенели мъдреци аз наричах мъдри, а не „вкостенели“ — тъй се научих да преглъщам думи. Их надутые мудрецы: я называл их мудрыми, а не надутыми, – так научился я проглатывать слова. Grabarzy ich: zwałem badaczami i zgłębiaczami, — tak oto nauczyłem się słowa zmieniać. Техните гробари аз наричах издирвачи и изпитатели — тъй се научих да разменям думи. Их могильщики: я называл их исследователями и испытателями, – так научился я подменять слова. Grabarze chorób się dokopują. Гробарите си разкопават болести. Могильщики выкапывают болезни себе. Pod starym gruzem złe czyhają wonie. Защото под всяко старо купище са наслоени отровни зловония. Под старым хламом покоятся дурные испарения. Nie należy poruszać bagniska. Не трябва да се разравя блатото. Не надо взбалтывать топь. Na górach żyć należy. Човек трябва да живее на планини. Надо жить на горах. Radosnymi nozdrzami rad górską wdycham swobodę! С блажени ноздри вдъхвам аз отново свободата на планината. Блаженными ноздрями вдыхаю я опять свободу гор! Wyzwolony jest mój nos od wszelkiej woni człowieczej! Избавен, е най-сетне носът ми от мириса на всяко човешко създание! Наконец мой нос избавился от запаха всякого человеческого существа! Ostrym łachotana powietrzem, niby winem piennym, kicha ma dusza, — kicha i woła do się radośnie: zdrowia! Гъделичкана от остри повеи като от пенливи вина, душата ми киха — киха и си пожелава сама „Наздраве!“ Защекоченная свежим воздухом, как от шипучих вин, чихает моя душа, – чихает и весело приговаривает: на здоровье! Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O trzech złach За трите злини О трояком зле 1. 1. 1.0 We śnie, w ostatnim śnieniu przedporannym stałem na wzgórzu, — poza rubieżą świata i ważyłem świat. Насън, в последния сладък утринен сън, стоях аз днес на скалист нос — отвъд света, държах везни и мерех света. Во сне, последнем утреннем сне, стоял я сегодня на высокой скале – по ту сторону мира, держал весы и взвешивал мир. O, że też tak wcześnie jutrznia dziś weszła: zbudziła mnie, zazdrosna, płomieniem swym! О, колко жалко, че тъй рано изгря зората, събуди ме пламенната ревнивка. О, слишком рано утренняя заря подошла ко мне: пылающая, она разбудила меня, ревнивая! Zazdrosna bywa ona zawsze o żar mych snów przedporannych. Винаги ме ревнува тя от моите жарки сутренни сънища. Она всегда ревнует меня к моему утреннему, знойному сну. Wymierny dla tego, kto ma czas, dobremu ważycielowi zważyć się dający, skrzydłom potężnym dosiężny, boskim orzechów wyłuskiwaczom odgadnąć się dający: takim jawił mi się świat we śnie moim: Sen mój, żeglarz zuchwały, na poły okręt, na poły wietrznica, jak motyl milczący, jak łowczy sokół niecierpliwy: jakże go to stać było na cierpliwość i skupienie do światów ważenia! Измерим за оногова, който има време, претеглим за добър везнар, достижим за силни криле, разгадаем за божествени трошачи на костеливи орехи: такъв виждаше света моят сън! Моят сън, този смел корабоплавател, полукораб-полуураган, мълчалив като пеперуди, нетърпелив като ловен сокол: как ли не е намерил днес време и търпение да претегли света на везните? Измеримым для того, у кого есть время, весомым для хорошего весовщика, достижимым для сильных крыльев, возможным для разгадки теми, кто щелкает божественные орехи, – таким нашел мой сон мир: Мой сон, смелый плаватель, полукорабль, полушквал, молчаливый, как мотылек, нетерпеливый, как сокол, – как же нашлось у него сегодня терпение и время взвешивать мир! Zachęciła go snadź ma mądrość, ma śmiejąca się mądrość dziennej jawy, co z „nieskończonych światów” szydzi? Дали моята мъдрост тайно не му е прошепнала да стори това — моята смееща се, будна дневна мъдрост, която се надсмива над всички „безкрайни светове“? Не внушила ли ему это тайно моя мудрость, смеющаяся, бодрствующая мудрость дня, которая насмехается над всеми «бесконечными мирами»? Gdyż mawiać ona zwykła: „gdzie jest siła, tam i liczba stanie się mistrzynią: ona ma więcej siły”. Защото тя казва: „Дето има сила, там и числото става майстор: то има повече сила!“ Ибо она говорит: «Где есть сила, там становится хозяином и число: ибо у него больше силы». Jakże pewnie spozierał mój sen na ten świat skończony, ani ciekawie, ani starczo pożądliwie, ani lękliwie, ani też błagalnie: — niby krągłe jabłko, co się dłoni mej podaje, złote jabłko dostałe o chłodnie łagodnym aksamitnym naskórku: takim jawił mi się świat: — niby drzewo mnie wabiące, drzewo gałęziste, wolą mocne, wygięte w oparcie i podnóże dla zdrożonego: tak oto stał świat na przedgórzu mym: — niby wątłymi dłońmi podawana mi skrzynia, — skrzynia otwarta dla zachwytu wstydliwych uwielbiających oczu: takim jawił mi się dziś świat: — nie dosyć zagadkowy, aby miłość ludzką od siebie przepłoszyć, nie dość odgadnięty, aby ludzką mądrość uśpić: — człowieczą, dobrą rzeczą zdał mi się dziś świat, o którym tyle powiadają złego! Колко сигурно гледаше моят сън на този краен свят — нито любопитно, нито нескромно, нито боязливо, нито с молба: — сякаш недокосната ябълка се предлагаше на моята ръка, зряла златна ябълка със свежо-нежна кадифяна кожица: тъй ми се предлагаше светът: — сякаш ми кимаше приветливо дърво, разветрило широко клони, със силна воля и изгърбило ствола си за облегало и още за столче за краката на уморения от път странник: тъй стоеше светът на моя скалист нос: — сякаш изящни ръце поднасяха насреща ми кивот — кивот, отворен за възхищението на светливи, изпълнени с благоговение очи: тъй ми се предложи днес светът: — не достатъчно загадка, за да подплаши човешката обич, нито достатъчно разгадка, за да приспи човешката мъдрост — днес беше за мене човешки добър светът, за който се приказват толкова лоши неща! Как уверенно смотрел мой сон на этот конечный мир, без жажды нового, без жажды старого, без страха, без мольбы: – как будто наливное яблоко просилось в мою руку, спелое золотое яблоко с холодной, мягкой, бархатистой кожицей, – таким представлялся мне мир – как будто дерево кивало мне, с широкими ветвями, крепкое волею, согнутое для опоры и как алтарь для усталого путника, – таким стоял мир на моей высокой скале – как будто красивые руки несли навстречу мне ларец – ларец, открытый для восторга стыдливых, почтительных глаз, – таким несся сегодня навстречу мне мир – не настолько загадкой, чтобы спугнуть человеческую любовь, не настолько разгадкой, чтобы усыпить человеческую мудрость: человечески добрым был для меня сегодня мир, на который так зло клевещут! Jakżem ja wdzięczny sennemu zwidzeniu, żem o tak wczesnej porze świat dziś ważył! Колко съм благодарен аз на своя утринен сън за това, че днес в ранни зори претеглих света! Как благодарю я свой утренний сон, что сегодня на заре взвесил я мир! Jako człowiecza dobra rzecz, nawiedził mnie dziś ten sen i serca koiciel! Човешки добър дойде той при мене, този сън и утешител на сърцето! Человечески добрым пришел ко мне этот сон и утешитель сердец! I aby za jawy dziennej nauczyć się jego rzeczy najlepszej i naśladować go w niej: rzucę na wagę trzy rzeczy najgorsze i postaram się dobrze, po człowieczemu je odważyć. И за да постъпя подобно на него през деня и за да почерпя поука от неговата най-добра постъпка и да се науча на нея, аз ще сложа сега на блюдата на везните трите най-лоши неща и по човешки добре ще ги претегля. И пусть днем поступлю я подобно ему, и пусть его лучшее послужит мне примером: хочу я теперь положить на весы три худшие вещи и по-человечески взвесить их.  Ktokolwiek błogosławić uczył, uczył i przeklinać: jakież więc są na świecie najdoskonalej klęte rzeczy? Който е учил да благославя, той е учил и да проклина: кои са на света трите най-много проклинани неща? Кто учил благословлять, тот учил и проклинать: какие же в мире три наиболее проклятые вещи? Chcę je na wagę rzucić. Тях ще туря аз на везните. Их хочу я положить на весы. Rozkosz, żądza panowania, samolubstwo: te trzy oto były dotychczas najbardziej przeklinane, osławiane i zniesławiane, — chcę je dobrze, po człowieczemu odważyć. Сладострастие, властолюбив, себелюбие: досега тези три неща са най-много проклинани и най-злостно хулени и клеветени — тези три неща аз ще премеря по човешки добре. Сладострастие, властолюбие, себялюбие: они были до сих пор наиболее проклинаемы и больше всего опорочены и изолганы, – их хочу я по-человечески взвесить. Dalej więc! Тогава на работа! Ну что ж! Tu me przedgórze, tam zaś morze się roztacza: przewala się oto ku mnie kudłate i łaszące się, — wierny, stary stugłowy potwór, któregom umiłował. Тук е моят скалист нос, а там морето: в прибоя си то се навдига към мене с разпенена грива и ласкаво, вярното старо стоглаво куче — чудовище, което аз обичам. Здесь моя скала, а там море: оно подкатывается ко мне, косматое, льстивое, верный, старый, стоголовый чудовищный пес, любимый мною. Dalej więc! Тогава на работа! Ну что ж! Wagę mą trzymać będę ponad przewalającym się morzem: i świadka obieram sobie, aby baczył na mnie, — ciebie, drzewo pustelnicze wonne i szerokopienne, ciebie, którem umiłował! Тук ще държа везните над прибоя на морето. Избирам си също и свидетел, за да наблюдава — тебе, о, дърво пустинник, тебе — благоуханно и широкосводесто, което така обичам! Здесь хочу я держать весы над бушующим морем; и свидетеля выберу я, чтобы следил он, – за тобой, ты, одинокое дерево, сильно благоухающее, с широко раскинутой листвою, любимое мною!  Po jakim to moście przechodzi obecność ku kiedyś? По кой мост минава Сега към Някога? По какому мосту идет к будущему настоящее? Jakim to musem zmusza się wzniosłość ku niskości? По силата на коя принуда висината се навежда към низината! Какое принуждение принуждает высокое склоняться к низкому? I co znaczy, że największej nawet wyniosłości — w górę jeszcze rość? И що значи още да се надхвърли и най-голямата висина? И что велит высшему – еще расти вверх?  Oto równo i spokojnie stoi teraz waga: trzy ciężkie pytania rzuciłem na nią, trzy ciężkie odpowiedzi dźwiga druga szala. Сега везните стоят равни и неподвижни: три тежки въпроса хвърлих в едното блюдо, три тежки отговора носи другото блюдо. Теперь весы в равновесии и неподвижны: три тяжелых вопроса я бросил на них, три тяжелых ответа несет другая чаша весов. 2. 2. 2.0 Rozkosz: dla wszystkich włosiennicowych ciała gardzicieli ich żądło i pręgierz, jako „świat” klęta przez wszystkich zaświatowców: gdyż szydzi ona i drwi ze wszystkich błędnych i obłędnych mistrzów. Сладострастието: жило и трън в плътта на всички облечени във власеница презрители на тялото и като „свят“ прокълнато от всички в долния свят, защото то се гаври и подиграва с всички учители на объркани и заблудни учения. Сладострастие: жало и кол для всех носящих власяницу и презрителей тела и «мир», проклятый всеми потусторонниками: ибо оно вышучивает и дурачит всех наставников плутней и блудней. Rozkosz: dla hołoty ogień powolny, na którym się ona spala; dla wszelkiego robaczywego drzewa, wszystkich łachmanów cuchnących gotowy piec do grzania się i wrzenia. Сладострастие: за сганта бавният огън, на който я изгарят, за всяко червясало дърво, за всички вонливи дрипели — готова огнена и бумтяща пещ. Сладострастие: для отребья медленный огонь, на котором сгорает оно; для всякого червивого дерева, для всех зловонных лохмотьев готовая пылающая и клокочущая печь. Rozkosz: dla serc wolnych niewinna i wolna, ogrójcowe szczęście ziemi, wszelkiej przyszłości nadmiar dziękczynienia, składany chwili. Сладострастие: за свободните сърца — невинно и свободно нещо. Елизиум на земята, благодарствен дитирамб на всяко грядуще към настоящето „Сега“. Сладострастие: для свободных сердец нечто невинное и свободное, счастье сада земного, избыток благодарности всякого будущего настоящему. Rozkosz: dla więdłych tylko słodka to trucizna, dla lwią wolą sobą władnych wielkie to serca skrzepienie i kornie strzeżone wino win. Сладострастие: само за повехналия човек сладостна отрова, а за лъвските воли — активно тонично средство за сърцето и благоговейно съхранявано вино на вината. Сладострастие: только для увядшего сладкий яд, но для тех, у кого воля льва, великое сердечное подкрепление и вино из вин, благоговейно сбереженное. Rozkosz: wielka szczęścia przenośnia dla wyższego szczęścia i najwyższej nadziei. Сладострастие: великият праобраз на щастието като символ на по-висше щастие и върховна надежда. Сладострастие: великий символ счастья для более высокого счастья и наивысшей надежды. Gdyż wielu rzeczom sądzonym jest małżeństwo i coś więcej niż małżeństwo, — rzeczom bardziej sobie obcym, niźli mężczyzna i kobieta: — a któż pojął kiedy całkowicie, jak obcymi są niewiasta i mąż! На мнозина именно е обещан брак и повече от брак: — на мнозина, които са по-чужди един на друг, отколкото съпруг и съпруга — а кой е проумял напълно колко са чужди един на друг съпруг и съпруга? Ибо многому обещан был брак и больше, чем брак, – многому, что более чуждо друг другу, чем мужчина и женщина, – и кто же вполне понимал, как чужды друг другу мужчина и женщина! Rozkosz: — lecz chcę wokół myśli swych opłoty mieć i wokół słów swoich: aby mi w ogrody me nie wtargnęły świnie i gnuśniki! Сладострастие: ала аз ще издигна огради около моите мисли и още около моите слова, за да не нахлуят свинете и мечтателите в градините ми! Сладострастие: однако я хочу изгородить свои мысли и даже свои слова – чтобы не вторглись в сады мои свиньи и гуляки!  Żądza panowania: rózga to płomienna najtwardszych z zatwardziałych serc, okrutne męczarnie, które najokrutniejsi dla samych siebie zachowują, ponury płomień żywych stosów. Властолюбие: огненият бич на най-жестоките коравосърдечници; ужасното изтезание, което очаква дори и най-свирепия мъчител; мрачният пламък на живи клади. Властолюбие; пылающий бич для самых твердых сердец, жестокая пытка, которую самый жестокий приготовляет для себя самого; мрачное пламя живых костров. Żądza panowania: złośliwy hamulec, nakładany najpróżniejszym ludom; szyderczym z wszelkiej cnoty niepewnej, co na każdym rumaku i na każdej dumie cwałuje. Властолюбие: злостната юзда, която бива нахлузена и на най-суетните народи; осмивач на всяка съмнителна добродетел. То яха всеки кон и всяка гордост. Властолюбие: злая узда, наложенная на самые тщеславные народы; пересмешник всякой сомнительной добродетели; оно ездит верхом на всяком коне и на всякой гордости. Żądza panowania: trzęsienie ziemi, co wszystko zmurszałe i czcze obala, gromem się tocząca, karząca pobielanych grobów burzycielka; błyskawicowy znak zapytania obok przedwczesnych odpowiedzi. Властолюбие: земетресение, което разтърсва и разтрошава всичко прогнило и проядено; идващият с гръм и трясък наказващ разрушител на варосани гробници; на проблясващата като мълния въпросителна пред ненавременили отговори. Властолюбие: землетрясение, сламывающее и взламывающее все гнилое и пустое внутри; рокочущий, грохочущий, карающий разрушитель повапленных гробов; сверкающий вопросительный знак возле преждевременных ответов. Żądza panowania: pod jej to wzrokiem człowiek gnie się, pełza, parobcze służby sprawuje i nikczemniejszym się staje od węża i świni: — aż póki wielka wzgarda krzykiem z niego nie buchnie. Властолюбие: пред неговия поглед човек пълзи и превива гръбнак, и раболепничи, и става по-нисък от змията и от свинята, докато накрая от него не възроптава гласно великото презрение. Властолюбие: пред взором его человек пресмыкается, гнется, раболепствует и становится ниже змеи и свиньи: пока наконец великое презрение не возопит в нем.  Żądza panowania: okrutna mistrzyni wszelkiej wzgardy, która miastom i państwom w oblicza każe: „precz z tobą! — aż póki ich krzyk nie odpowie: „precz ze mną! Властолюбие: страшната учителка на великото презрение, което в лицето на градове и царства проповядва: „Махни се!“, докато из самите тях възроптава глас: „Ето, сам ще се махна!“ Властолюбие: грозный учитель великого презрения, которое городам и царствам проповедует прямо в лицо: «Убирайтесь прочь!» – пока сами они не возопят: «Пора нам убираться прочь!» Żądza panowania: ta, co wabiąco aż do czystych i samotnych, aż ku samym sobie wystarczającym wyżom sięga, płomienna jako miłość, co purpurowe szczęśliwości na ziemskim maluje niebie. Властолюбие: то се издига примамливо и до чисти и самотни люде, и до нелюдими самодоволни висини, пламтящо като обич, която рисува съблазнително пурпурни блаженства по земното небе. Властолюбие: оно же заманчиво поднимается к чистым и одиноким и вверх к самодовлеющим вершинам, пылая, как любовь, заманчиво рисующая пурпурные блаженства на земных небесах. Żądza panowania: lecz któżby to żądzą zwał, gdy się wyże w dół ku mocy pociągane czują! Властолюбието: та кой ли би го назовал „страст“, когато всъщност висината копнее надолу за власт! Властолюбие: но кто назовет его любием, когда высокое стремится вниз к власти! Zaprawdę, nie masz nic chorowitego, ani schorzałego w pożądaniach i znijściach takich! Наистина няма нищо линеещо и болестно в такъв копнеж и стремеж надолу! Поистине, нет ничего больного и подневольного в такой прихоти и нисхождении! Aby samotna wyż nie osamotniała się wiecznie i samej sobie wystarczała; aby góra w dolinę zstąpiła, a wichry wyżyn na niziny: Och, któż znajdzie mi właściwe imię chrzestne, imię cnoty dla takiej tęsknicy! О, да можеше самотната висина да не се вечно осамотява и да не се задоволява само със себе си, о, да можеше планината да слезе в долината и ветровете на висината да веят и в низините! О, кой би намерил истински подходящо кръщелно и добродетелно име за този копнеж? Чтобы одинокая вершина уединялась не навеки и не довольствовалась сама собой; чтобы гора спустилась к долине и ветры вершины к низинам: О, кто бы нашел настоящее имя, чтобы окрестить и возвести в добродетель такую тоску! „Cnota darząca” — tymi słowy rzecz nienazwalną nazwał niegdyś Zaratustra. „Даряваща добродетел“. Тъй нарече веднъж Заратустра неназовимото. «Дарящая добродетель» – так назвал однажды Заратустра то, чему нет имени. I wonczas stało się — i zaprawdę, stało się to po raz pierwszy! —, że słowo jego uświęciło samolubstwo, krzepkie, zdrowe samolubstwo, co z potężnej duszy tryska: — z duszy potężnej, z którą ciało bujne w parze chodzi: piękne, zwycięskie, rześkie, wokół którego rzecz każda zwierciadłem się staje: — ciało giętkie i przekonywające, ciało taneczne, którego przenośnią i streszczeniem jest dusza ochocza. И тогава именно се случи — и то наистина за пръв път се случи, че неговото слово възхвали себелюбието, читавото и здраво себелюбие, което извира из мощна душа: — из мощна душа, към която принадлежи висока снага, хубавата, победната, освежителната, около която всяко нещо става огледало: — кръшната, убедителна снага, танцувачът, чийто символ и израз е себерадващата се душа. И тогда случилось – и поистине, случилось в первый раз! – что его слово возвеличило себялюбие, цельное, здоровое себялюбие, бьющее ключом из могучей души – из могучей души, которой принадлежит высокое тело, красивое, победоносное и услаждающее, вокруг которого всякая вещь становится зеркалом, – гибкое, убеждающее тело, танцор, символом и вытяжкой которого служит душа, радующаяся себе самой. Takich ciał i dusz ochoczość zwie się sama: „cnotą”. Себерадостта на такива снаги и души сама се зове „добродетел“. Саморадость таких тел и душ называет сама себя – «добродетелью». Swymi słowy o dobru i złu osłania się taka ochoczość niby gajami świętymi; imieniem szczęścia swego rzuca klątwę na wszystko, co pogardy godne. С думите си за добро и зло такава себерадост се огражда като със свещени дъбрави. С имената на своето щастие тя прогонва от себе си всичко презряно. Своими словами о добре и зле огораживает себя такая саморадость, как священной рощею; именами своего счастья гонит она от себя все презренное. Rzuca klątwę na wszystko, co gnuśne; powiada ona: Źle — to znaczy tchórzliwie! Далеч от себе си тя прогонва всичко страхливо. Тя казва: „Лошо — това значи страхливо!“ Прочь от себя гонит она все трусливое; она говорит: дурное – значит, трусливое! Pogardy godnymi zdają jej się ci zawsze troskający się, wzdychający, żałośni i co najlichszej korzyści nie omieszkają skrzętnie zebrać. Презрение заслужава според нея постоянно загриженият, непрестанно въздишащият, вечно оплакващият се, а също така и този, който събира и най-дребните печалби. Достойным презрения кажется ей всякий, кто постоянно заботится, вздыхает и жалуется, а также кто собирает малейшие выгоды. Gardzi ona również wszelką do biadań skorą mądrością: gdyż bywa, zaprawdę, i taka mądrość, co w ciemności rozkwita: mądrość nocnych cieni: a wzdycha ona nieustannie: „Wszystko jest marnością!” Тя презира също всяка горестна мъдрост: защото наистина има и мъдрост, която цъфти на тъмно, мъдрост — от рода на мрачениците, отколкото оная, която постоянно въздиша: „Всичко е суета!“ Она презирает и всякую унылую мудрость: ибо, поистине, существует также мудрость, цветущая во мраке, мудрость ночных теней, постоянно вздыхающая: «Все – суета!» Lękliwa nieufność wydaje się jej czymś miałkim oraz każdy, co pragnie przysiąg, zamiast spojrzeń i rąk: podobnież i wszelka zbyt nieufna mądrość, — gdyż jest ona właściwością tchórzliwych dusz. Плахото недоверие тя схваща като нещо нищожно, а също така и оногова, който изисква клетви вместо погледи и ръце, също тъй и всяка прекалено недоверчива мъдрост, защото такъв е нравът на боязливите души. Она не любит боязливой недоверчивости и тех, кто требует клятв вместо взоров и протянутых рук; также всякой слишком недоверчивой мудрости, – ибо таковы повадки душ трусливых. Podlejszym snadnie od rychło przypochlebnego zda się jej człek psi, co wnet na grzbiecie leży, pokorny; a bywa i mądrość taka: pokorna, psia, pobożna i rychło przypochlebna. Още по-нищожен й се вижда бързият любоугодник, сервилен като куче, който веднага ляга на гърба си, раболепникът. Защото има и мъдрост, която е низкопоклонническа и кучешка раболепна, и смирена, и бързо услужлива. Еще ниже ценит она слишком услужливого, кто тотчас, как собака, ложится на спину, смиренного; и существует также мудрость смиренная, по-собачьи униженная, смиренная и слишком услужливая. Nienawistnym i wstrętnym jest dlań ten, co bronić się nie chce, kto jadowitą ślinę i złe spojrzenia połyka, ten nazbyt cierpliwy, wszystko znoszący, na byle czym przestający: gdyż służalczego ducha to rzecz. Омразен й е този и дори изпитва погнуса от него, който нивга не иска да се брани, който преглъща отровни плюнки и зли погледи — прекалено търпеливият, безропотно понасящият всичко, безпрекословният вседоволник! — това именно е ратайско раболепие. Ненавистен и мерзок ей тот, кто никогда не хочет защищаться, кто проглатывает ядовитые плевки и злобные взгляды, кто слишком терпелив, кто все переносит и всем доволен: ибо таковы повадки раба. A czy kto przed bogami i boskimi pomiataniami służalczo się gnie, czy też przed ludźmi i matołkowatymi sądami ludzkimi: na wszelkie służalstwo ducha plwa ono, samolubstwo owo błogosławione! Дали някой сервилничи пред богове или божествени ритници, пред човеци и тъпоумни човешки мнения: всяко ратайско раболепие плюе в лицето — това блажено себелюбие! Раболепствует ли кто пред богами и стопами их, пред людьми и глупыми мнениями их: на все рабское плюет оно, это блаженное себялюбие! Złe: tym słowem zwie ono wszystko, co w pałąk zgięte, czołobitnie służalcze, owe niewolnie mrużące się oczy, zdławione serca i ów fałszywej uległości obyczaj, co szerokimi, gnuśnymi wargami całuje. Лошо: тъй се зове всичко — прекършено и робски низкопоклонно, несвободните премигващи очи, потиснатите сърца и онази фалшива отстъпчива пасмина, която целува с широки страхливи устни. Дурно: так называет оно все приниженное и приниженно-рабское, глаза моргающие и покорные, сокрушенные сердца и ту лживую, податливую породу, которая целует большими, трусливыми губами. Oraz mędrkostwo: tym słowem zwie wszystko, co służalce, starce i zmęczeni mędrkują, osobliwie to zgubne, przebiegłe, przechytre kuglarstwo kapłanów! А „лъжовна мъдрост“ — тъй назовава то всичко, над което мъдруват ратаи и старци, и уморени люде, и особено цялата, лоша, безразсъдна и велемъдра глупост на свещениците. И лже-мудрость: так называет оно все, над чем мудрствуют рабы, старики и усталые, – и особенно всю дурную, суемудрую, перемудрившую глупость жрецов! Zaś półmędrki te, ci kapłani, ci światem umęczeni oraz ci wszyscy, których dusza ma coś z kobiety i niewolnika, — o jakże ich chóry dawały się samolubstwu we znaki! Но псевдомъдреците — всичките тези свещеници, уморени от света люде и онези, чиято душа е от женски и ратайски род. О, колко жестоко си играеха те от край време със себелюбието. Лже-мудрецы, однако, – это все жрецы, все уставшие от мира и те, чья душа похожа на душу женщины и раба, – о, какую жестокую игру вели они всегда с себялюбием! I to właśnie cnotą miało być oraz cnotą się zwać, że się samolubstwu wstręty czyniło! А тъкмо това трябвало да бъде добродетел и да се зове добродетел: да си играе човек жестоко със себелюбието. И это должно было быть добродетелью и называться добродетелью, чтобы преследовать себялюбие! I „w zaparciu się siebie” — takimi widzieć się pragnęli nie bez powodu wszyscy ci światem umęczeni tchórze i krzyżaki w pajęczynach! „Несебелюбиви“ — такива биха искали да станат, и то с добро основание, всичките тези уморени от света страхливци и кръстоносни паяци! Быть «без себялюбия» – этого хотели бы с полным основанием сами себе все эти трусы и пауки-крестовики, уставшие от мира! Lecz wszystkiemu temu wybije godzina, nastanie odmiana i miecz nastanie sędziowski, przyjdzie wielkie południe: w którym niejedno objawionym będzie! Но за всички тях сега настъпва новият ден, промяната, съдийският меч, великото пладне, тогава много нещо ще се разкрие! Но для всех для них приближается теперь день, перемена, меч судьи, великийполдень: тогда откроется многое! A kto ludzkie ja uzdrowi i uświęci, samolubstwo wyzwoli, zaprawdę, wywróży on wróżbiarz i to, co się jemu zwiastuje: „Patrzcie, oto idzie, oto się zbliża, wielkie idzie południe! И който ще назове „Аз“-а непокътнат и свещен и себелюбието блажено, наистина той ще изрече и това, което знае като прорицател: „Ето то настъпва, то е пред прага, великото пладне!“ И кто называет Я здоровым и священным, а себялюбие – блаженным, тот, поистине, говорит, что знает он, как прорицатель: «Вот, он приближается, он близок, великий полдень!» Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O duchu ciężkości За духа на притеглянето О духе тяжести 1. 1. 1.0 Me usta — ludu to usta: nadto z gruba, nadto serdecznie gadam ja dla jedwabistych zajęcy. Моята уста е уста на народа: прекалено грубо и сърдечно приказвам аз за иже нарицаемите копринени зайци. Уста мои – уста народа: слишком грубо и сердечно говорю я для шелковистых зайцев. A bardziej jeszcze obco brzmi ma mowa atramentnicom oraz lisom biurkowym. И още по-чуждо звучи словото ми на всички драскачи и писарушки. И еще более странным звучит мое слово для всех чернильных рыб и лисиц пера! Ma dłoń — sowizdrzała to dłoń: biada wszystkim stołom i ścianom, oraz wszystkiemu, co miejsca użyczyć gotowe sowizdrzalskim ozdóbkom i pisankom! Моята ръка е ръка на безумец: горко на всички маси и стени и на всичко, което има още място за украшения на безумец и цапаници на безумец. Моя рука – рука дурня: горе всем столам и стенам и всему, что может дать место для старанья и для маранья дурня! Ma noga — konia to noga: nią to tępam i cwałuję poprzez wykrot i głaz: przed się, w pola, w schwał; a diabła uciechy pod skórą mam w szalonym pędzie tym. Моят крак е крак на кон. С него аз препускам стремглаво през поля и гори, кръстосвам надлъж и нашир и дяволски се радвам на вихрен бяг. Моя нога – чертово копыто; ею семеню я рысцой чрез камень и пенек, в поле вдоль и поперек и, как дьявол, радуюсь всякому быстрому бегу. Żołądek mój — snadź orła to jest żołądek? Моят стомах — неужели той е стомах на орел? Мой желудок – должно быть, желудок орла? Gdyż najchętniej żywi się on jagnięciną. Защото най-много от всичко обича агнешко месо. Ибо он любит больше всего мясо ягненка. Więc, po prawdzie, ptaka to tylko żołądek. Но сигурно е стомах на птица. Но, во всяком случае, он – желудок птицы. Niewinnym karmem syty, karmem nieobfitym, zawsze gotów i niecierpliwy do lotu, do odlotu — mego to obyczaju rzecz: jakżeby więc we mnie coś z ptaka być nie miało! Хранен от невинни ядива, и то оскъдно, готов и нетърпелив да размахва криле и да литне — ето какъв е моят нрав сега: как би могло да няма в него нещо от птича порода? Вскормленный скудной, невинною пищей, готовый и страстно желающий летать и улетать – таков я: разве я немножко не птица! Osobliwie, żem jest duchowi ciężkości tak wrogi: ptasiego rodu to znamię: — i zaprawdę, temu duchowi jam wrogiem śmiertelnym, pierworodnym wrogiem od prapoczątku! Още повече че аз съм враг на духа на притеглянето, а това е птичи нрав. И наистина смъртен враг, заклет враг, изконен враг! И особенно потому, что враждебен я духу тяжести, в этом также природа птицы; и поистине, я враг смертельный, враг заклятый, враг врожденный! Och, dokądże nie latała i nie polatywała ma wróżda! О, къде ли не летя вече и не се лута в полета си моята враждебност? О, куда только не летала и куда только не залетала моя вражда! O tym niejedną mógłbym zaśpiewać pieśń — i zaśpiewam ją wraz: aczkolwiek sam jeden w pustym siedzę domu i własnym tylko uszom śpiewać muszę. За това бих могъл вече цяла песен да изпея — и ще я изпея, — макар да съм сам като в празна къща и трябва да я пея за собствените си уши. Об этом я мог бы спеть песню – и хочу ее спеть: хотя я один в пустом доме и должен петь ее для своих собственных ушей. Bywają wprawdzie inni śpiewacy, którym dopiero pełne sale rozmiękczają gardło, czynią im dłoń wymowną, oko wyrazistym, serce czujnym: — jam nie jest, jak ci śpiewacy. Има, разбира се, и други певци, на които едва пълният салон прави гласът им да звучи меко, ръката — красноречива, окото — изразително, сърцето — будно. Аз не приличам на тях. Есть, конечно, другие певцы, у которых только полный дом делает гортань их мягкой, руку красноречивой, взор выразительным, сердце бодрым, – на них не похож я.  2. 2. 2.0 Kto człowieka kiedyś latać nauczy, ten wszystkich rubieży kamienie przesunie; wszystkie kamienie graniczne w powietrze mu się uniosą, a ziemię na nowo ochrzcić on będzie musiał — jako „lekką”. Който научи людете един ден да летят, той ще измести всички гранични камъни: самите гранични камъни ще полетят от само себе си тогава във въздуха и той ще кръсти земята с ново име „ЛЕКАТА“! Кто научит однажды людей летать, сдвинет с места все пограничные камни; все пограничные камни сами взлетят у него на воздух, землю вновь окрестит он – именем «легкая». Struś biega prędzej, niźli najbystrzejszy koń, wszakże i on w ciężką ziemię ociężale głowę chowa: tako i człowiek, co latać nie potrafi. Камилската птица тича по-бързо от най-бързия кон, но дори и тя заравя още тежко главата в тежката земя. Така и човекът, който още не умее да лети. Птица страус бежит быстрее, чем самая быстрая лошадь, но и она еще тяжело прячет голову в тяжелую землю; так и человек, не умеющий еще летать. Ciężką jest mu ziemia, ciężkim życie; tak duch ciężkości chce! Тежки му изглеждат земя и живот: и така го желае духът на притеглянето! Тяжелой кажется ему земля и жизнь; так хочет дух тяжести! Kto zaś lekkim chce się stać i ptakiem być, samego siebie kochać powinien: — tako ja pouczam. Но който иска да стане лек и птица, той трябва да обича сам себе си: така уча аз. Но кто хочет быть легким и птицей, тот должен любить себя самого, – так учу я. Aliści nie miłością schorzałych i chorzejących: gdyż u nich cuchnie nawet i miłość własna! Не, разбира се, с обичта на линеещите и разхлабените, защото при тях вони дори и себелюбието! Конечно, не любовью больных и лихорадочных: ибо у них и собственная любовь дурно пахнет! Należy nauczyć się samego siebie miłować — tako ja pouczam — czerstwą i zdrową miłością: aby człek z samym sobą rad przestawał i nie wałęsał się wszędy. Човек трябва да се научи да обича сам себе си — така уча аз — с непокътната и здрава обич, тъй че да издържи при себе си, а не да се лута около себе си. Надо научиться любить себя самого – так учу я – любовью цельной и здоровой: чтобы сносить себя самого и не скитаться всюду. Takie wałęsanie się chrzci siebie „miłością bliźniego”: słowem tym dotychczas i kłamano, i obłudy wszelkie czyniono najudatniej, osobliwie pośród tych, którzy całemu światu ciążyli. Такова лутане около себе си се кръщава „любов към ближния“. С тази дума досега най-много е лъгано и лицемерено и особено от такива, които целият свят е тежко понасял. Такое скитание называется «любовью к ближнему»: с помощью этого слова до сих пор лгали и лицемерили больше всего, и особенно те, кого весь мир сносил с трудом. I zaprawdę, przykazanie to nie na dziś i nie na jutro, samego siebie kochać się nauczyć. И наистина не е повеля за днес или утре това да се научиш да обичаш сам себе си. И поистине, это вовсе не заповедь на сегодня и на завтра – научиться любить себя. Sztuka to raczej najwykwintniejsza, w podstępy najbardziej zasobna, sztuka ostatnia i najcierpliwsza. По-скоро това от всички изкуства е най-тънкото, най-хитрото, последното и най-голямо изпитание за търпението. Скорее, из всех искусств это самое тонкое, самое хитрое, последнее и самое терпеливое. Przed swym właścicielem jest wszelka własność dobrze ukryta, a ze wszystkich skarbów bywa ten własny najpóźniej odkopanym, — duch ciężkości to sprawia. Всяка собственост е добре укрита именно за своя собственик. И от всички съкровища собственото съкровище най-късно бива изкопано — така го е нагласил духът на притеглянето. Ибо для собственника все собственное бывает всегда глубоко зарытым; и из всех сокровищ собственный клад выкапывается последним – так устраивает это дух тяжести. Nieomal że w kołysce dają nam już ciężkie słowa i wartości, jak oto: „dobro” i „zło” — tak się posag nasz zwie. Почти още в люлката ни се дават тежки думи и стойности с „добро“ и „зло“ — така се зове тази зестра. Почти с колыбели дают уже нам в наследство тяжелые слова и тяжелые ценности: «добро» и «зло» – так называется это приданое. W imię jego wybaczają nam to, że żyjemy. И поради тях ни се прощава, че живеем. И ради них прощают нам то, что живем мы. I przeto pozwala się dziatkom do siebie przychodzić, aby ich zawczasu ostrzec, by siebie nie kochały: tako zdziaływa duch ciężkości. И по същата причина човек оставя дечицата да идват при него, за да им забрани овреме да обикнат сами себе си: така го е нагласил духът на притеглянето. И кроме того, позволяют малым детям приходить к себе, чтобы вовремя запретить им любить самих себя, – так устраивает это дух тяжести. Zaś my — wleczemy sumiennie to, co nam przydano, na twardych wleczemy barkach i poprzez ciężkie drogi! А ние — ние мъкнем безропотно даденото ни като зестра на корави рамене и през стръмни планини. А мы – мы доверчиво тащим, что дают нам в приданое, на грубых плечах по суровым горам! A gdy potniejemy w trudzie, powiadają nam: „O tak, życie jest ciężkim brzemieniem!” А когато се потим, ни се казва: „Да, животът е тежък за носене!“ И если мы обливаемся потом, нам говорят: «Да, жизнь тяжело нести!» Lecz człowiekowi samego siebie tylko dźwigać jest ciężko! А всъщност само човек е тежък на самия себе си за носене! Но только человеку тяжело нести себя! Jako że zbyt wiele obcego władował na swe barki. Защото мъкне прекалено много чужди неща на раменете си. Это потому, что тащит он слишком много чужого на своих плечах. Jako wielbłąd przyklęka on i pozwala się dobrze obładowywać! Подобно на камила той клеква на земята и се оставя добре да го натоварят. Как верблюд, опускается он на колени и дает как следует навьючить себя. Osobliwie silny, juczny człowiek, w którym pokora zamieszka: za wiele cudzych ciężkich słów i wartości władowuje on na siebie, — i oto życie pustynią mu się zdaje! Особено силният, издръжлив мъж, у когото живее страхопочит: прекалено много чужди тежки думи и ценности и той натоварва на себе си — и ето че животът му се струва като пустиня! Особенно человек сильный и выносливый, способный к глубокому почитанию: слишком много чужих тяжелых слов и ценностей навьючивает он на себя, – и вот жизнь кажется ему пустыней! I zaprawdę! И наистина! И поистине! Nawet niejedna rzecz własna jest ciężka do dźwigania. Дори и някоя и друга собственост е тежка за носене. Даже многое собственное тяжело нести! A wiele wnętrznego w człowieku jest, jako ostryga: wstrętne, śliskie i trudne do uchwycenia — , — tak, że szlachetna skorupa ze szlachetnymi ozdoby orędować tu musi. А и много вътрешно нещо в човека прилича на стрида, сиреч на нещо гнусно и лигаво и трудно за хващане: — така че трябва да се примоли за благородна черупка с благородна украса. Многое внутри человека похоже на устрицу, отвратительную и скользкую, которую трудно схватить, – так что благородная скорлупа с благородными украшениями должна заступиться за нее. I tej jeszcze sztuki należy się nauczyć: małżowinę swą mieć i piękny pozór i ślepotę przezorną! Но и на това изкуство човек трябва да се научи: да имаш черупка и хубав външен вид и разумна слепота! Но и этому искусству надо научиться: иметь скорлупою прекрасный призрак и мудрое ослепление! Tysiąckrotnie zwodzi co do człowieka i to, że niejedna skorupa bywa pospolita i smutna, i przy tym zanadto skorupą. Пак заблуждава върху не едно нещо у човека това, че някоя черупка външно е нищожна и жалка и премного черупка. И опять во многом можно ошибиться в человеке, ибо иная скорлупа бывает ничтожной и печальной и слишком уж скорлупой. Za wiele dobroci i siły nigdy odgadniętym nie bywa; najsmakowitsze kęski nie znajdują smakoszy! Много скрита доброта и сила остава неразгадана: най-великолепните лакомства не намират лакомци! Много скрытой доброты и силы никогда не угадывается: самые драгоценные лакомства не находят лакомок! Wiedzą o tym kobiety najsmakowitsze: nieco tłustsza, nieco chudsza — och, ileż doli jest w takiej błahostce! Жените, най-великолепните лакомства, знаят това: малко по-пълна, малко по-слаба, о, колко много съдбовност е скрита в това „малко“! Женщины знают это, самые лакомые; немного тучнее, немного худее – о, как часто судьба содержится в столь немногом! Ciężko odkryć człowieka, najciężej zaś samego siebie; nieraz duch o duszy kłamie. Трудно е да откриеш човека, а най-трудно е да откриеш себе си: често духът лъже за стойността на душата. Трудно открыть человека, а себя самого всего труднее; часто лжет дух о душе. Duch ciężkości to sprawia. Така го нагласява духът на тежестта. Так устраивает это дух тяжести. Ten zaś samego siebie odkrył, kto powiada: oto jest moje dobro i zło: tym zmusił do milczenia kreta i karła mówiącego: „wszystkim dobry, wszystkim zły”. Открил е себе си този, който казва: „Това е мое добро и зло“, с това той е накарал да занемее къртицата и джуджето, което казва: „За всички — добро, за всички — зло.“ Но тот открыл себя самого, кто говорит: это мое добро и мое зло; этим заставил он замолчать крота и карлика, который говорит: «Добро для всех, зло для всех». Zaprawdę, nie znoszę ja i tych, dla których rzecz każda jest dobra, a świat zgoła najlepszy. Наистина аз не обичам и такива, за които всяко нещо се нарича добро, а този свят дори най-добър. Поистине, не люблю я тех, у кого всякая вещь называется хорошей и этот мир даже наилучшим из миров. Takich zwę ja nadto skromnymi. Такива назовавам аз вседоволници. Их называю я вседовольными. Niewybredność, co wszystko smakować potrafi: to nie jest smak najwykwintniejszy! Вседоволство, което умее да вкусва от всичко, не е най-добрият вкус! Вседовольство, умеющее находить все вкусным, – это не лучший вкус! Szanuję oporne i wybredne języki i żołądki, które nauczyły się mówić „ja”, „tak” i „nie”. Аз тача упоритите, придирчиви езици и стомаси, които са се научили да казват „Аз“ и „Да“ и „Не“. Я уважаю упрямые, разборчивые языки и желудки, которые научились говорить «я», «да» и «нет». Wszystko w gębę kłaść i wszystko trawić — prawdziwie świński to obyczaj! Ала всичко да дъвчеш и смилаш — това е истински свински нрав. Но все жевать и переваривать – это настоящая порода свиньи! Zawsze „ta-ak” mówić, tego się osieł tylko nauczył oraz kto z jego jest ducha! Да казваш винаги И-а — на това се е научило само магарето и който е с магарешки дух! Постоянно говорить И-А – этому научился только осел и кто брат ему по духу! Głęboka żółtość i czerwień gorąca: tak mi smak mój nakazuje, — krew on miesza do wszystkich barw. Наситеното жълто и топлото червено: тях желае моят вкус, той примесва кръв към всички багри. Густая желтая и яркая алая краски: их требует мой вкус, – примешивающий кровь во все цвета. Zaś kto dom swój pobiela, o pobielanej mówi mi to duszy. Но който варосва своята къща, той ми разкрива своята варосана душа. Но кто окрашивает дом свой белой краской, обнаруживает выбеленную душу. Ci w mumiach zakochani, tamci w upiorach; i jedni i drudzy wrodzy ciału i krwi: — och, jakże się to z moim kłóci poczuciem! Едните са влюбени в мумии, другите в призраци. И едните, и другите еднакво враждебни на всяка плът и кръв. О, колко са противни на вкуса ми те! Одни влюблены в мумии, другие – в призраки; и те и другие одинаково враждебны всякой плоти и крови – о, как противны они моему вкусу! Gdyż ja lubię krew. Защото аз обичам кръв. Ибо я люблю кровь. I tam też mieszkać, ani przebywać nie chcę, gdzie wszystko spluwa i plwa, — raczej bym żył pośród złodziei i krzywoprzysiężców. И не желая да обитавам и прекарвам там, където всеки плюе и храчи: това е сега моят вкус. Предпочитам да живея сред крадци и клетвопрестъпници. И там не хочу я жить и обитать, где каждый плюет и плюется: таков мой вкус – лучше стал бы я жить среди воров и клятвопреступников. Nikt złota w ustach nie nosi. Никой не носи злато в устата си. Никто не носит золота во рту. Wstrętniejszymi są mi jednak śliny zlizywaczy; zaś najohydniejsze zwierzę ludzkie, którem kiedykolwiek spotkał, nazwałem pasożytem: zwierzę, co kochać nie chciało, a z miłości żyć pragnęło. Още по-противни са ми всички блюдолизници; а най-противният звяр в човешки образ, що намерих, аз го кръстих „паразит“: той не желаеше да обича, ала все пак искаше да живее от обич. Но еще противнее мне все прихлебатели; и самое противное животное, какое встречал я среди людей, назвал я паразитом: оно не хотело любить и, однако, хотело жить от любви. Nieszczęsnymi zwę tych, którym jedno tylko do wyboru pozostaje: albo złymi zwierzętami się stać, albo złymi poskramiaczami: pośród nich nie zbudowałbym ja chaty. Окаяници наричам аз тези, които имат само един избор: да станат или зли зверове, или зли звероукротители; сред тях не бих си изградил моите хижи. Несчастными называю я всех, у кого один только выбор: сделаться лютым зверем или лютым укротителем зверей, – у них не построил бы я шатра своего. Nieszczęsnymi zwę i tych, którzy ciągle czekać muszą, — i ci sprzeciwiają się smakowi memu: wszyscy ci celnicy, kramarze i króle oraz inni krain i sklepów dozorcy. Окаяници зова аз тези, които вечно трябва да чакат — те не са по вкуса ми: всички тези митари и бакали, и крале, и други пазачи на страни и стоки. Несчастными называю я также и тех, кто всегда должен быть на страже, – противны они моему вкусу; все эти мытари и торгаши, короли и прочие охранители страны и лавок. Zaprawdę, poznałem ja do głębi czekanie, — lecz tylko czekanie na siebie. Наистина и аз също изучих основно чакането — ала само чакането на себе си. Поистине, я также основательно научился быть на страже, – но только на страже самого себя. A przede wszystkim uczyłem się stać i chodzić, i biec, i skakać, wspinać się, a tańczyć. Научих се преди всичко да стоя, да ходя и да тичам, да скачам и да се катеря и да танцувам. И прежде всего научился я стоять, и ходить, и бегать, и прыгать, и лазить, и танцевать. Lecz oto ma nauka: kto się kiedyś chce lotu nauczyć, winien się wprzódy nauczyć stać, chodzić, biegać, wdrapywać i tańczyć: — nie wzlatujeż bo się od razu do lotu! А това е моето учение: който иска да се научи един ден да лети, той трябва по-напред да се научи да стои и да ходи, и да тича, да се катери и да танцува. Изведнъж не се научава човек да лети на възбог! Ибо в том мое учение: кто хочет научиться летать, должен сперва научиться стоять, и ходить, и бегать, и лазить, и танцевать, – нельзя сразу научиться летать! Po węzłowych drabinach do niejednego wdrapywałem się okna, rączymi nogi wspinałem się na niejeden wysoki maszt: na wysokich masztach poznania siadywać wydało mi się niemałą rozkoszą, — jako małe płomyki na wysokich masztach migać: drobne wprawdzie to światła, lecz wielkie pocieszenie dla zbłąkanych i rozbitków! С въжени стълби се научих да се катеря през някой и друг прозорец, с чевръсти нозе се изкатервах аз по високи мачти: да седя на високите мачти на познанието ми се виждаше немалко блаженство: — подобно на малки пламенни езичета да припламнеш върху високи мачти: макар и малко светлинка, но пак голяма утеха за залутани кораби и корабокрушенци! По веревочной лестнице научился я влезать во многие окна, проворно влезал я на высокие мачты: сидеть на высоких мачтах познания казалось мне немалым блаженством, – гореть малым огнем на высоких мачтах: хотя малым огнем, но большим утешением для севших на мель корабельщиков и для потерпевших кораблекрушение!  Na wielu drogach i wieloma sposoby doszedłem ja do swojej prawdy: nie na jednej tylko drabinie wspiąłem się ja na mą wyżynę, skąd me oko w moje dale wybiega. По различни пътища и начини аз стигнах до своята истина: не по една стълба аз се изкатерих на върха, откъдето взорът ми се рее в моята далнина. Многими путями и способами дошел я до моей истины: не по одной лестнице поднимался я на высоту, откуда взор мой устремлялся в мою даль. I niechętnie o drogi pytałem, — przeciwiało się to zawsze smakowi memu! И винаги само неохотно аз разпитвах за пътища — това ми е било винаги против вкуса! И всегда неохотно спрашивал я о дорогах – это всегда было противно моему вкусу! Chętniej zapytywałem drogi same i doświadczałem ich. С по-голямо удоволствие се питах сам за пътищата и ги издирвах. Я лучше сам вопрошал и испытывал дороги. Doświadczaniem i pytaniem było wszelkie me chadzanie: — i zaprawdę, nauczyć się też trzeba odpowiadać na pytania takie! Издирване и поставяне на въпроси беше целият ми труден път. И наистина човек трябва да се научи и да отговаря на такива въпроси! Испытывать и вопрошать было всем моим хождением – и поистине, даже отвечать надо научиться на этот вопрос! Lecz takim jest — mój smak: — ni zły, ni dobry to smak, lecz mój własny, czego się nie wstydzę i z czym się nawet nie taję. Това вече е моят вкус: — нито добър, нито лош, но мой вкус, от който аз вече нито се срамувам, нито го крия. Но таков – мой вкус: – ни хороший, ни дурной, но мой вкус, которого я не стыжусь и не прячу. „Oto — moja droga, — a gdzież jest wasza? tak odpowiadam tym wszystkim, którzy mnie „o drogę” pytają. „Ето, това е моят път — а къде е вашият?“ — така отговарях аз на тези, които ме запитваха „за пътя“. «Это – теперь мой путь, – а где же ваш?» – так отвечал я тем, кто спрашивал меня о «пути». Drogi? — nie maż jej zgoła! Този път именно не съществува! Ибо пути вообще не существует! Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. O starych i nowych tablicach За вехти и нови скрижали О старых и новых скрижалях 1. 1. 1.0 Oto siedzę tu i czekam, wokół mnie stare połamane tablice, zarówno jak i nowe na poły zapisane. Седя тук и чакам, а около мене вехти разтрошени скрижали, а също и нови, полуизписани скрижали. – Здесь сижу я и жду; все старые, разбитые скрижали вокруг меня, а также новые, наполовину исписанные. Kiedyż godzina ma nadejdzie? Кога ще удари и моят час? Когда же настанет мой час? — godzina mego znijścia i zajścia: gdyż raz jeszcze chcę ja do ludzi zejść. — часът на моя низход, на моя залез: защото още веднъж искам аз да отида при людете. – час моего нисхождения, захождения: ибо еще один раз хочу я пойти к людям. Czekam tedy: gdyż wprzódy znak zwiastować mi musi, że moja to godzina, — lew nadejść winien uśmiechnięty w chmarze gołębiej. Него чакам аз сега: защото първом трябва да ми се явят поличбите, че е ударил моят час — именно смеещият се лъв с ятото гълъби. Его жду я теперь: ибо сперва должны мне предшествовать знамения, что мой час настал, – именно, смеющийся лев со стаей голубей. Tymczasem jak ktoś, co czas ma jeszcze, mówię z samym sobą. Между това ще говоря като някой, който разполага с време, със себе си. А пока говорю я сам с собою, как тот, у кого есть время. Nikt mi nic nowego nie opowiada: opowiem więc siebie sobie samemu. Никой не ми разказва нищо ново: затова аз си разказвам за самия себе си. Никто не рассказывает мне ничего нового, – поэтому я рассказываю себе о самом себе.  2. 2. 2.0 Gdym między ludzi poszedł, zastałem ich osiadłych na starej pysze: wszyscy mniemali, że wiedzą już z dawien dawna, co dla człowieka jest dobrem, a co złem. Когато отидох при людете, сварих ги, че седят върху едно старо самомнение: всички си въобразяват, че отдавна вече знаят що е добро и зло за човека. – Когда я пришел к людям, я нашел их застывшими в старом самомнении: всем им мнилось, что они давно уже знают, что для человека добро и что для него зло. Starą zamęczoną rzeczą wydawały im się wszelkie gawędy o cnocie; a kto dobrze spać pragnął, ten przed pójściem na spoczynek rozprawiał jeszcze o „dobrym” i o „złym”. Въобразяваха си, че всяко слово за добродетелта е старо, уморително нещо. И който искаше да спи добре, преди да си легне, говореше още за „добро“ и „зло“. Старой утомительной вещью мнилась им всякая речь о добродетели, и, кто хотел спокойно спать, тот перед отходом ко сну говорил еще о «добре» и «зле». Śpiączkę tę zakłóciłem ja, pouczając: co jest złem, a co dobrem, tego nikt jeszcze nie wie: wyjąwszy twórcę jedynie! Много сънливост смутих аз, когато учех: що е добро и зло, това още никой не знае: освен ако е творец! Эту сонливость встряхнул я, когда стал учить: никто не знает еще, что добро и что зло, – если сам он не есть созидающий! — Ten ci zaś jest twórcą, kto człowieczy cel stwarza, ziemi zaś treść i przyszłość nadaje: on dopiero stwarza, że coś jest dobrem lub złem. А той е онзи, който създава цел за човека и дава на земята нейния смисъл и нейното бъдеще: той тепърва създава това, което показва, че нещо е добро и зло. – Но созидающий – это тот, кто создает цель для человека и дает земле ее смысл и ее будущее: он впервые создает добро и зло для всех вещей. Wzywałem ich, aby stare obalali kazalnice oraz wszystko, na czym stara rozpierała się pycha; wzywałem ich do śmiechu z ich wielkich mistrzów cnoty, ich świętych, ich poetów, ich świata odkupiciel. И аз им заповядах да съборят старите си катедри и всичко, на което е седяло онова старо самомнение: заповядах им да се присмеят над своите велики майстори по добродетел и светци, и поети, и спасители на света. И я велел им опрокинуть старые кафедры и все, на чем только восседало это старое самомнение; я велел им смеяться над их великими учителями добродетели, над их святыми и поэтами, над их избавителями мира. Z ponurych nut tych mistrzów śmiać się nakazywałem, i zgoła ze wszystkiego, co, niby czarne na ptaków straszydła, obsiadało drzewo życia. Заповядах им да се присмеят над своите мрачни мъдреци и над всекиго, който е седял заплашително кога и да било като черно плашило върху дървото на живота. Над их мрачными мудрецами велел я смеяться им и над теми, кто когда-либо, как черное пугало, предостерегая, сидел на дереве жизни. Na ich wielkim gościńcu grobowców przysiadłem między padliną i sępy — i śmiałem się z całej grobów powagi oraz ich zmurszałej, w gruzy rozpadającej się świetności. Седнах на тяхната голяма гробищна алея самият аз при лешове и лешояди и се смеех над всяко тяхно Някога и над неговата прогнила рухваща прелест. На краю их большой улицы гробниц сидел я вместе с падалью и ястребами – и я смеялся над всем прошлым их и гнилым, развалившимся блеском его. Zaprawdę, jako kaznodzieje pokutni lub sowizdrzały zawodziłem w gniewie i lamencie nad wszystkim, co w nich jest wielkie i co małe, i że ich najlepsze bywa tak mizerne! I że ich najgorsze jest tak bardzo małe! — oto jakom ja się śmiał. Наистина също като проповедници за покаяние и като шутовете крещях аз с гняв и хули срещу всичко тяхно велико и малко! Че дори и тяхното най-добро е толкова дребно! Че дори и най-лошото им е толкова дребно! Така се смеех аз. Поистине, подобно проповедникам покаяния и безумцам, изрек я свой гнев на все их великое и малое – что все лучшее их так ничтожно, что все худшее их так ничтожно! – так смеялся я. Ma mędrca tęsknica wyrywała się ze mnie krzykiem i śmiechem, na górach zrodzona tęsknica, dzika, zaprawdę, ma mądrość! — ma wielka skrzydlata, a rwąca tęsknica. Моят мъдър копнеж крещеше и се смееше така от душата ми, копнеж, роден в планините, една дива мъдрост наистина! — моят голям, пърхащ с криле копнеж. Мое стремление к мудрости так кричало и смеялось во мне, поистине, она рождена на горах, моя дикая мудрость! – моя великая, шумящая крыльями тоска. I porywała mnie nieraz wzwyż i precz wpośród śmiechu mego: i poniosła mnie przecie, trwogą oczekiwań zdjętego, poniosła strzałą poprzez słoneczno upojne zachwycenie: — hen, w dalekie przyszłości, których żaden sen jeszcze nie oglądał, w gorętsze południe, niźli je kiedykolwiek malarze śnili: tam, gdzie bogowie tańczący szat wszelkich się wstydzą: abym wam to w przenośni rzekł, i jako poeta słaniał się i jąkał: i zaprawdę, wstydzę się ja, że poetą być jeszcze muszę! И често той ме грабваше и ме понасяше нагоре и далеч посред смеха: тогава аз се стрелвах, тръпнещ като стрела, през опиянено от слънце възхищение: — татък в далечни бъднини, несъзирани досега от ничий сън, в по-знойни югове, отколкото са бленували когато и да било ваятели: там, дето танцуващи богове се свенят от всякакви одежди: — че говоря тъкмо с притчи и също като поетите куцам и заеквам: наистина аз се свеня, че трябва още да бъда поет! И часто уносило оно меня вдаль, в высоту, среди смеха; тогда летел я, содрогаясь, как стрела, чрез опьяненный солнцем восторг: – туда, в далекое будущее, которого не видала еще ни одна мечта, на юг более жаркий, чем когда-либо мечтали художники: туда, где боги, танцуя, стыдятся всяких одежд, – так говорю я в символах и, подобно поэтам, запинаюсь и бормочу: и поистине, я стыжусь, что еще должен быть поэтом!  Tam gdzie wszelkie stawanie się bogów tańcem i bogów swawolą mi się zdało, gdzie świat wolny i rozpętany, i do samego siebie ponownie pierzchający: — był jak wieczne pierzchanie i odnajdowanie się wielu bogów, jako szczęśliwości pełne przeczenie sobie, ponowne uleganie i ponowne do się przynależenie wielu bogów: Gdzie czas wszelki zdał mi się błogim szyderstwem z chwili, gdzie konieczność wolnością snadnie była, kolcem wolności błogo igrającą: Gdziem szatana swego i prawiecznego wroga odnalazł: ducha ciężkości i wszystkie jego stwory: przymus, przepis, troskę i skutek, i cel, i wolę, i dobro, i zło: Bo czyż nie powinno istnieć to, ponad czym tańczyć i pląsać się będzie? Там, дето всяко начало на живот ми се струваше танц и разюздано веселие на богове, а светът волен и необуздан и устремен в бяг към себе си: — като някаква вечно центробежна и центростремителна сила, присъща на всички богове, като блажено себепротиворечие, себевслушване и нова себепринадлежност, присъща на много богове. Там, където всяко време ми се струваше блажен присмех над мигновенията, където необходимостта беше самата свобода, която блажено си играеше с жилото на свободата. Там, където аз намерих отново моя стар дявол и заклет враг — духа на притеглянето, и всичко, сътворено от него: насилие, закон, неволя и последица, и цел, и воля, и добро, и зло. Нима не трябва да има нещо, над което да се танцува и в танц да се бяга от него? Туда, где всякое становление мнилось мне божественной пляской и шалостью, а мир – выпущенным на свободу, невзнузданным, убегающим обратно к самому себе, – как вечное бегство многих богов от себя самих и опять новое искание себя, как блаженное противоречие себе, новое внимание к себе и возвращение к себе многих богов.  Где всякое время мнилось мне блаженной насмешкой над мгновениями, где необходимостью была сама свобода, блаженно игравшая с жалом свободы.  Где снова нашел я своего старого демона и заклятого врага, духа тяжести, и все, что создал он: насилие, устав, необходимость, следствие, цель, волю, добро и зло.  Разве не должны существовать вещи, над которыми можно было бы танцевать? Czyż gwoli lekkim i najlżejszym nie powinny — krety i karły ciężkie istnieć? Нима не трябва заради лекост и най-голяма лекост да има и къртици и тежки джуджета? Разве из-за того, что есть легкое и самое легкое, – не должны существовать кроты и тяжелые карлики? 3. 3. 3.0 Tam też i słowo „nadczłowiek” na drodze podjąłem oraz i to, że człowiek jest czymś, co przezwyciężonym być winno, — że człowiek jest mostem, a nie celem: sławiącym swe szczęście za to południe i wieczór, jako że to jest droga ku nowym jutrzniom: — podjąłem słowo Zaratustry o wielkim południu wraz z tym wszystkim, com ponad człowiekiem zawiesił niby purpurowe wtórne zorze. Та там беше, дето аз вдигнах от пътя думата „свръхчовек“ и открих, че човекът е нещо, което трябва да бъде превъзмогнато: — че човекът е мост, а не цел: себеоблажаващ се заради своето пладне и вечер като път към нова утринна заря: — че думата на Заратустра за великото пладне и онова още, което аз окачих над човека, е също като втора пурпурна вечерна заря. – Там же поднял я на дороге слово «сверхчеловек» и что человек есть нечто, что должно преодолеть, – что человек есть мост, а не цель; что он радуется своему полдню и вечеру как пути, ведущему к новым утренним зорям: слово Заратустры о великом полдне, и что еще навесил я на человека как на вторую пурпурную вечернюю зарю. Zaprawdę, nowe ich oczom odkryłem gwiazdy i nowe noce; a ponad chmurami, ponad dniem i nocą rozpiąłem nadto śmiech, jako namiot gwiaździsty. Наистина дори и нови звезди им показах аз наред с нови нощи. И над облаци и ден и нощ разпънах аз и смеха като пъстър шатър. Поистине, я дал им увидеть даже новые звезды и новые ночи; и над тучами и днем и ночью раскинул я смех, как пестрый шатер. Nauczyłem ich wszystkich swych myśli i zabiegów: marzeniem i czynem w jedność sprzęgać, co ułomkiem było w człowieku, i zagadką, i okrutnym przypadkiem, — jako poeta, zagadek odgadywacz i wyzwoliciel przypadku, uczyłem ich, jak dzieła przyszłości twórczo się imać, i wszystko, co było —, tworząc wyzwolić. Аз ги научих на всички свои мисли и желания: като цялост да възпяват и сбиват в единство това, което е откъслек в човека и загадка и ужасна случайност. — като поет, тълмач на загадки и избавител от случайността ги учех аз да участвуват творчески в бъдещето и всичко, що е вече минало, да изкупят с творчеството си. Я научил их всем моим думам и всем чаяниям моим: собрать воедино и вместе нести все, что есть в человеке отрывочного, загадочного и ужасно случайного, – как поэт, отгадчик и избавитель от случая, я научил их быть созидателями будущего и все, что было, – спасти, созидая. Przeszłość w człowieku wyzwolić i wszelkie „To było” przetworzyć, póki wola nie rzeknie: „Tak właśnie chciałam! Да изкупят миналото в човека и всичко „минало свършено“ да претворят, докле волята каже: „Но тъй го исках аз! Спасти прошлое в человеке и преобразовать все, что «было», пока воля не скажет: «Но так хотела я! Tak chcieć będę” — wyzwoleniem to nazwałem, to jedynie wyzwoleniem zwać ich nauczyłem. Тъй ще го искам аз!“ Това назовавах аз пред тях спасение, единствено това ги учех аз да назовават спасение. Так захочу я».  Это назвал я им избавлением, одно лишь это учил я их называть избавлением.  A teraz swojego czekam wyzwolenia —, abym po raz ostatni do nich poszedł. Сега чакам аз своето спасение, а то е за последен път да отида при тях. Теперь я жду своего избавления, – чтобы пойти к ним в последний раз. Gdyż raz jeszcze chcę ja między ludzi: pośród nich umrzeć pragnę, konając, chcę im dać dar swój najbogatszy! Защото още един път искам аз да отида при людете: сред тях аз искам да заляза и умирайки, да им поднеса своя най-богат дар! Ибо еще один раз пойду я к людям: среди них хочу я умереть, и, умирая, хочу я дать им свой богатейший дар! Od słońcam się tego nauczył, gdy zachodzi przebogate: złoto sypie ono podówczas w morze z niewyczerpanej skarbnicy bogactwa, — tak, że najuboższy nawet rybak złotym wiosłem wiosłuje. От слънцето се научих аз на това, когато то залязва, свръхбогатото светило: злато изсипва то тогава в морето от неизчерпаемото си богатство: — така че дори и най-бедният рибар гребе със златно гребло! У солнца научился я этому, когда закатывается оно, богатейшее светило: золото сыплет оно в море из неистощимых сокровищниц своих, – так что даже беднейший рыбак гребет золотым веслом! Ujrzałem ja to niegdyś i przy tym patrzeniu łzami nasycić się nie mogłem. Това именно видях аз и не можех да се наситя да роня сълзи, докато гледах. Ибо это видел я однажды, и, пока я смотрел, слезы, не переставая, текли из моих глаз.  — Jako słońce, tako zajść chce Zaratustra: oto siedzi teraz i chwili swej czeka, a wokół niego stare połamane tablice, zarówno jak i nowe — na poły zapisane. Също като слънцето Заратустра желае да залезе: сега седи той тук и чака, а около него вехти разтрошени скрижали, а също и нови скрижали — полуизписани. Подобно солнцу хочет закатиться и Заратустра: теперь сидит он здесь и ждет; вокруг него старые, разбитые скрижали, а также новые, – наполовину исписанные. 4. 4. 4.0 Patrz, oto jest nowa tablica: lecz gdzież są bracia moi, aby mi ją pomogli w doliny znieść i w mięsne serca? Ето тук е нов скрижал: но къде са моите братя, които ведно с мене ще го занесат в долината и в плътски сърца? – Смотри, вот новая скрижаль; но где братья мои, которые вместе со мной понесут ее в долину и в плотяные сердца?  Tak mi ma wielka miłość ku najdalszym nakazuje: nie oszczędzaj swych bliźnich! Тъй повелява моята голяма любов към най-далечните: не щади своя ближен! Так гласит моя великая любовь к самым дальним: не щади своего ближнего. Człowiek jest czymś, co przezwyciężonym być winno. Човекът е нещо, което трябва да бъде превъзмогнато! Человек есть нечто, что должно преодолеть. Jest wiele dróg i sposobów przezwyciężenia: bacz więc! Има много пътища и начини за превъзмогване: постарай се да ги откриеш! Существует много путей и способов преодоления – ищи их сам! Bo tylko kuglarz myśli: „człowieka można również przeskoczyć”. Само шегобиецът мисли: „Човек може да бъде и прескочен!“ Но только скоморох думает: «Через человека можно перепрыгнуть». Przezwyciężaj samego siebie nawet i w bliźnim swoim: zaś prawo, które zrabować sobie możesz, dawanym ci być nie powinno! Превъзмогни самия себе си дори и в своя ближен: и право, което можеш сам да си откраднеш, не чакай да ти го дадат! Преодолей самого себя даже в своем ближнем: и право, которое ты можешь завоевать себе, ты не должен позволять дать тебе! Co ty czynisz, tym ci nikt odwzajemnić nie może. Каквото правиш ти, никой не може да ти го върне. Что делаешь ты, этого никто не может возместить тебе. Zważ, odwetu nie ma. Запомни: няма възмездие! Знай, не существует возмездия. Kto samemu sobie rozkazywać nie potrafi, ten ulegać powinien. Който не може да си заповядва, той трябва да се покорява. Кто не может повелевать себе, должен повиноваться. Zaś niejeden umie sobie rozkazywać, aliści wiele do tego brak, aby siebie usłuchał! А не един може да си заповядва, но му липсва още много, за да може също и да се покорява на себе си! Иные же могут повелевать себе, но им недостает еще многого, чтобы уметь повиноваться себе! 5. 5. 5.0 Takim jest oto szlachetnych dusz obyczaj: niczego nie chcą mieć one darmo, najmniej zaś życia samego. Тъй го изисква нравът на благородни души: те не искат нищо безвъзмездно, най-малко живота. – Так хочет этого характер душ благородных: они ничего не желают иметь даром, всего менее жизнь. Kto z motłochu jest, darmo żyć ten pragnie; my zaś, którym się życie dało, — rozważamy nieustannie, co byśmy w zamian dać mogli! Който е от тълпата, той иска да живее безвъзмездно, ние, другите, обаче, на които се е отдал животът, ние винаги размишляваме как да му се отплатим най-добре в замяна на това! Кто из толпы, тот хочет жить даром; мы же другие, кому дана жизнь, – мы постоянно размышляем, что могли бы мы дать лучшего в обмен за нее! I zaprawdę, dostojna to mowa, co powiada: „co nam życie obiecuje, dotrzymajmyż tego — życiu! И наистина благородна реч е тази, която гласи „Обетът, що животът ни дава, този обет ние ще изпълним към живота!“ И поистине, благородна та речь, которая гласит: «что обещает нам жизнь, мы хотим – исполнить для жизни!» Nie należy chcieć używać, gdy się samego używania nie daje. Човек не бива да иска да се наслаждава там, където не дава да се наслаждават. Не надо искать наслаждений там, где нет места для наслажденья. I — nie należy chcieć używać! И човек не бива да желае да се наслаждава. И – не надо желать наслаждаться! Użycie i niewinność to najwstydliwsze są twory: nie powinno się ich szukać. Тъкмо наслада и невинност са най-свенливите неща: и двете не искат да бъдат дирени. Ибо наслаждение и невинность – самые стыдливые вещи: они не хотят, чтобы искали их. Należy je mieć —, lecz bardziej jeszcze należy bólu i winy szukać! Човек трябва да ги има — по-скоро той трябва да търси дълг и болка! Их надо иметь, – но искать надо скорее вины и страдания!  6. 6. 6.0 O, bracia moi, kto pierwszym jest płodem, ten na ofiarę zawsze idzie. О, братя мои, който е първак, той бива винаги принасян в жертва. – О братья мои, кто первенец, тот приносится всегда в жертву. Lecz oto my pierworodnymi jesteśmy. А сега ние сме първаци. А мы теперь первенцы. Krwawimy wszak wszyscy od utajonych razów ofiary; płoniemy i spalamy się wszyscy na cześć starych bożyszcz. Всички ние кървим на тайни жертвени олтари, ние всички горим и се печем в чест на стари идоли. Мы все истекаем кровью на тайных жертвенниках, мы все горим и жаримся в честь старых идолов. Co najlepsze jest w nas, młode to jest jeszcze: drażni to stare podniebienia. Нашето най-добро е още младо: то дразни стари небца. Наше лучшее еще молодо; оно раздражает старое небо. Ciało nasze jest wątłe, skóra jest futrem jagnięcia: — jakżebyśmy starych bożyszcz kapłanów drażnić sobą nie mieli. Нашето месо е крехко, нашата кожа е само кожа на агне — как няма да дразним ние стари жреци на идоли! Наше мясо нежно, наша шкура только шкура ягненка – как не раздражать нам старых идольских жрецов! W nas samych mieszka on, ten starych bałwanów kapłan, który wszystko, co w nas jest najlepszego, na ucztę sobie warzy. В нас самите живее той още, старият жрец на идоли, който пече нашето благо за свое угощение. В нас самих живет еще он, старый идольский жрец, он жарит наше лучшее себе на пир. Och, bracia moi, jakżeby pierwsze płody ofiarami być nie miały! Ах, братя мои, как да не бъдат първаците принасяни в жертва? Ах, братья мои, как первенцам не быть жертвою! Lecz tego właśnie ród nasz pragnie; ja zaś kocham tych, co trwać nie chcą. Ала така го иска нашият род. Но так хочет этого наш род; и я люблю тех, кто не ищет сберечь себя. Kocham zachodzących całą swą miłością: gdyż oni to za rubież przechodzą. И аз обичам онези, които не искат да запазят себе си; загиващите обичам аз с цялата си обич: защото те ще преминат отвъд. Погибающих люблю я всею своей любовью: ибо переходят они на ту сторону.  7. 7. 7.0 Prawdziwymi być — mogą tylko nieliczni! Да говорят истината — това могат малцина! – Быть правдивыми – могут немногие! Kto zaś nim być może, daleki jeszcze jest od chęci! А който може, той пък не иска! И кто может, не хочет еще! Najmniej zaś być nimi potrafią ludzie dobrzy. Ала най-малко могат добряците. Но меньше всего могут быть ими добрые. Och, ci dobrzy! О, тези добряци! О, эти добрые! – — Dobrzy ludzie nigdy prawdy nie mówią; dla ducha jest takowa dobroć chorobą. Добрите люде никога не казват истината. За духа е болест да бъдеш такъв добряк. Добрые люди никогда не говорят правды; для духа быть таким добрым – болезнь. Ustępują oni, ci dobrzy, poddają się wnet, ich serce ulega, ich natura do dna posłuszna bywa: lecz kto innych słucha, ten samego siebie nie słyszy! Те отстъпват — тези добряци, те се предават, тяхното сърце повтаря, тяхното същество слуша. Но който слуша, той не чува сам себе си! Они уступают, эти добрые, они покоряются, их сердце вторит, их разум повинуется: но кто слушается, тот не слушает самого себя! Wszystko, co się w dobrych złem zwie, zjednoczyć się musi, aby jedna prawda zrodzona była: och, bracia moi, jesteścież wy mi aby dosyć źli ku tej oto prawdzie? Всичко, което се назовава у добряците зло, трябва да се събере, за да се роди едничка истина: о, братя мои, достатъчно ли сте зли вие и за тази истина? Все, что у добрых зовется злым, должно соединиться, чтобы родилась единая истина, – о братья мои, достаточно ли вы злы для этой истины? Zuchwałe pokuszenie, długa nieufność, okrutne „nie!”, przesyt i cięcie w żywe ciało — jakże to rzadko społem się zbiega! Смелата дръзновеност, продължителна недоверчивост, жестокото „Не“, досадата, забиването на ножа в жива плът, колко рядко идва всичко това заедно! Отчаянное дерзновение, долгое недоверие, жестокое отрицание, пресыщение, надрезывание жизни – как редко бывает это вместе. Z takich jednak nasion — prawda się rodzi! От такова семе обаче се ражда истината. Но из такого семени – рождается истина! Obok złego sumienia wyrastała dotychczas wszelka wiedza! Редом с нечиста съвест е расло досега всяко знание! Рядом с нечистой совестью росло до сих пор все знание! Łamcie, poznający, łamcie mi stare tablice! Строшете, строшете, вие, о, бъдещи познавачи, вехтите скрижали! Разбейте, разбейте, вы, познающие, старые скрижали! 8. 8. 8.0 Gdy kłody na wodzie leżą, gdy kładki i poręcze przerzucają się ponad rzeką: zaprawdę, nikt wonczas wiary nie znajdzie, kto głosić zechce: „wszystko płynie!” Когато във водата има греди, когато над реката има мостчета и перила, наистина тогава не намира вяра онзи който говори: „Всичко е в реката!“ – Когда бревна в воде, когда мосты и перила перекинуты над рекою, – поистине, не поверят, если кто скажет тогда: «Все течет». Bo nawet i matołki przeczyć mu wówczas zechcą. „Jakże to? — powiadają matołki — wszystko by rzeką płynąć miało? Дори гламавите му противоречат: „Как? — възразяват гламавите, — всичко било в реката ли? Даже увальни будут противоречить ему. «Как? – скажут увальни, – все течет? Wszak kłody i poręcze są ponad rzeką! Та нали над реката има греди и перила? Ведь балки и перила перекинуты над рекой!» Ponad rzeką wszystko jest nieruchome, wszystkie wartości rzeczy, mosty, pojęcia, »dobro« i »zło« wszelkie: to wszystko jest nieruchome!” Над реката всичко е твърдо, всички ценности на нещата, мостовете, понятията, всяко добро и зло, всичко това е твърд о!“ «Над рекою все крепко, все ценности вещей, мосты, понятия, все „добро“ и „зло“ – все это крепко!» A gdy surowa zima nadejdzie, ów rzek poskramiacz, wówczas i najprzemyślniejsi uczą się nieufności; i zaprawdę, nie tylko matołki powiadają wówczas: „Nie miałożby wszystko — w miejscu stać?” А настъпва суровата зима, звероукротителката на реките. Тогава и най-мъдрите се научават на недоверие. И наистина не само гламавите казват тогава: „Не би ли трябвало всичко да стои неподвижно?“ А когда приходит суровая зима, укротительница рек, – тогда и насмешники начинают сомневаться; и поистине, не одни только увальни говорят тогда: «Не все ли – спокойно?» „W gruncie rzeczy wszystko w miejscu stoi” — , oto prawdziwa nauka zimowa, rzecz dobra dla czasów bezpłodnych, dobra pociecha dla zapadających w sny zimowe i dla piecuchów. „Поначало всичко стои неподвижно“ — това е истинско учение на зимата, добро нещо за безплодно време, добра разтуха за спящите зимен сън и домошарите около печката. «В основе все спокойно» – это истинное учение зимы, удобное для бесплодного времени, хорошее утешение для спячих зимою и печных лежебок. „W gruncie rzeczy wszystko w miejscu stoi” —: przeciw tej nauce każe wiatr wiosenny! „Поначало всичко стои неподвижно“ — срещу това обаче проповядва топлият вятър! «В основе все спокойно» – но против этого говорит ветер в оттепель! Wiatr wiosenny, ów byk, co wołem do orki nie jest, — byk rozwścieczony, burzyciel, co gniewnym rogiem lód rozbija! Топлият вятър — един бик, но не орящ бик, а бесен бик, разрушител, който с гневни рога чупи леда! Ветер в оттепель – это бык, но не пашущий, а бешеный бык, разрушитель, гневными рогами ломающий лед! Lód jednak — — kładki burzy! А пък ледът чупи мостчета! Лед же – ломает мостки! O, bracia moi, czyż teraz wszystko nie płynie? О, мои братя, нима сега не е всичко в реката? О братья мои, не все ли течет теперь? Czyż poręcze i kładki w rzekę nie wpadły? Не са ли всички перила и мостчета паднали в реката? Не все ли перила и мосты попадали в воду? Któż by się teraz utrzymać zdołał, za „dobro” i „zło” się chwytając? Кой би се придържал още към „добро“ и „зло“? Кто же станет держаться еще за «добро» и «зло»? „Biada nam! „Горко ни! «Горе нам! Sława nam! Хвала на нас! Благо нам! Wiatr wiosenny wieje!” Топлият вятър духа.“ Теплый ветер подул!» — Tak oto głoście, bracia moi, po wszystkich drogach! — Така проповядвайте о, братя мои, по всички улици! – так проповедуйте, братья мои, по всем улицам! 9. 9. 9.0 Istnieje stary omam, co się dobrem i złem zowie. Има една стара заблуда, тя се казва добро и зло. Есть старое безумие, оно называется добро и зло. Wokół wróżbiarzy i gwiazdarzy obracało się dotychczas koło tego omamu. Около прорицатели и звездотълмачи се е въртяло досега колелото на тази заблуда. Вокруг прорицателей и звездочетов вращалось до сих пор колесо этого безумия. Niegdyś wierzono w gwiazdarzy i wróżbiarzy: przeto wierzono też, iż „Wszystko jest przeznaczeniem: powinieneś, gdyż musisz!” Някога вярваха на прорицатели и звездотълмачи и затова вярваха: „Всичко е съдба: ти си длъжен, защото трябва да го извършиш!“ Некогда верили в прорицателей и звездочетов; и потому верили: «Все – судьба: ты должен, ибо так надо!» Po czym nie ufano znów wróżbiarzom i gwiazdarzom: i przeto wierzono: „Wszystko jest wolnością: możesz, ponieważ chcesz!” После отново човек започнал да не вярва на всички прорицатели и звездотълмачи и затова вярвали: „Всичко е свобода: ти можеш, защото искаш!“ Затем опять стали не доверять всем прорицателям и звездочетам; и потому верили: «Все – свобода: ты можешь, ибо ты хочешь!» O bracia moi, o gwiazdach i przyszłości rojono dotychczas, brakło jeszcze o nich wiedzy: i przeto o dobru i o złu rojono tylko, nic o nich nie wiedząc! О, братя мои, за звездите и бъдещето досега само са гадаели и нищо не са знаели. Затова и за добро и зло досега само се е гадаело и нищо не се е знаело! О братья мои, о звездах и о будущем до сих пор только мечтали, но не знали их; и потому о добре и зле до сих пор только мечтали, но не знали их! 10. 10. 10.0 „Nie będziesz rabował! „Не кради!“, «Ты не должен грабить! Nie będziesz zabijał!” — słowa te uważano niegdyś za święte, przed nimi chylono kolana i głowy, i zzuwano obuwie z nóg. …"Не убивай" — такива думи едно време минаваха за свети: пред тях коленичеха и прекланяха глави и събуваха обувки. Ты не должен убивать!» – такие слова назывались некогда священными; перед ними преклоняли колена и головы, и к ним подходили, разувшись. Lecz pytam ja was: gdzież byli gorsi na świecie rabusie i zabójcy, niż te słowa święte? Ала аз ви питам: къде е имало когато и да било по-нагли крадци и убийци по света от там, където такива думи бяха свети? Но я спрашиваю вас: когда на свете было больше разбойников и убийц, как не тогда, когда эти слова были особенно священны? Czyż wszelkie życie nie jest samo przez się — rozbojem i zabójstwem? Няма ли в самия живот кражби и убийства? Разве в самой жизни нет – грабежа и убийства? A gdy słowa powyższe uświęcono, czyż tym samym prawda nie została — zabita? А с това, че такива думи са се назовавали свети, не се ли е извършвало убийство и на самата истина? И считать эти слова священными, разве не значит – убивать саму истину? Lub byłoż to może kaznodziejstwo śmierci, uświęcające wszystko, co życiu przeczyło, od życia odmawiało? Или е било проповед на смъртта да се назове свято онова, което противоречи на живота и съветва Човека да се отрече от него? Или это не было проповедью смерти – считать священным то, что противоречило и противоборствовало всякой жизни? – — O, bracia moi, łamcież mi, łamcie stare tablice! — О, братя мои, строшете, строшете вехтите скрижали! О братья мои, разбейте, разбейте старые скрижали! 11. 11. 11.0 Tym jest me współczucie dla wszelkiej przeszłości, iż oto widzę: na pastwę oddana jest ona, na pastwę łaski, ducha i urojeń pokoleń następnych, które wszystko „co było” na most swój przeinaczają! В това е моето съжаление към всичко минало, че аз виждам: то е обречено. Мне жаль всего прошлого, ибо я вижу, что оно отдано на произвол, – отдано на произвол милости, духа и безумия каждого из поколений, которое приходит и все, что было, толкует как мост для себя! Wielki, przemocny władca nastać by mógł, niecnotą przemyślny, co by swą łaską i niełaską wszelką przeszłość przemógł i zmógł, aż póki jego mostem nie stałaby się ona, jego zwiastowaniem, heroldem i koguta pianiem. Обречено на милостта, на духа, на безумието, на всяко поколение, което идва и което преосмисля всичко, що е било, в свой мост! Может прийти великий тиран, лукавый изверг, который своей милостью и своей немилостью будет насиловать все прошлое – пока оно не станет для него мостом, знамением, герольдом и криком петуха. Lecz oto drugie niebezpieczeństwo i wtóra litość moja: — kto z motłochu jest, tego myśli sięgają wstecz do dziada, — a z dziadem i czas się kończy. Би могъл да дойде велик тиранин, лукаво изчадие, което със своята милост и немилост да насилва и изопачава миналото, докато му стане мост и предвестие, и глашатай, и кукуригане на първи петли. Но вот другая опасность и мое другое сожаление: память тех, кто из толпы, не идет дальше деда, – и с дедом кончается время. I tak oto wszelka przeszłość na łup jest wydana: gdyż zdarzyć się może kiedyś, że motłoch panem się stanie, i w płytkich wodach czas wszelki zatopi. Ала ето другата опасност и другото ми съжаление: който е от тълпата, неговата памет се връща назад до дядо му, ала с дядо му свършва и времето. И так все прошлое отдано на произвол: ибо может когда-нибудь случиться, что толпа станет господином, и всякое время утонет в мелкой воде. Przeto, o bracia moi, nowego potrzeba szlachectwa, które wszelkiemu motłochowi i wszelkim przemocom — władnym przeciwnikiem będzie i na nowych tablicach wypisze słowo „szlachetnie”. Така че всяко минало е обречено: защото един ден би могло да се случи тълпата да стане властелин и всяко време да се удави в плитки води. Поэтому, о братья мои, нужна новая знать, противница всего, что есть всякая толпа и всякий деспотизм, знать, которая на новых скрижалях снова напишет слово: «благородный». Wielu szlachetnych potrzeba i wielorakich szlachetnych, aby szlachta była! Затова, о, братя мои, е потребен нов знатен род. Ибо нужно много благородных, и разнородных благородных, чтобы составилась знать! Lub, jak to już niegdyś w przypowieści rzekłem: „To właśnie jest boskością, że są bogowie, a boga nie ma!” Или както аз някога в притча се изразих: „Това именно е божественост, че има богове, а не Бог!“ Или, как говорил я однажды в символе, «в том божественность, что существуют боги, а не Бог!». 12. 12. 12.0 O, bracia moi, wyświęcam ja was i wiodę ku nowemu szlachectwu: bądźcież mi rodzicielami i hodowcami, i siewcami przyszłości, — zaprawdę, nie ku temu wiodę ja szlachectwu, które kupić możecie jako kramarze, za grosz kramny: gdyż małej wartości jest to wszystko, co cenę posiada. О, мои братя, аз ви посвещавам и наставлявам в нова знатност: вие трябва да станете създатели и огледвачи и сеячи на бъдещето: — наистина не на знатност, която вие бихте могли да купите подобно на бакали и с бакалско злато: защото малко стойност има всичко, което има своя цена. О братья мои, я жалую вас в новую знать: вы должны стать созидателями и воспитателями – сеятелями будущего, – поистине, не в ту знать, что могли бы купить вы, как торгаши, золотом торгашей: ибо мало ценности во всем том, что имеет свою цену. Nie to, skąd się wywodzicie, cześć waszą nadal stanowić ma, lecz dokąd zmierzacie! Не това, откъде идвате, ще съставя занапред вашата чест, а това, накъде отивате! Не то, откуда вы идете, пусть составит отныне вашу честь, а то, куда вы идете! Wasza wola i noga wasza, co ponad was samych wywieść pragną — oto co nową cześć waszą stanowić będzie! Вашата воля и вашият крак, който иска дори и вас самите да изпревари — това нека съставя вашата нова чест! Ваша воля и ваши шаги, идущие дальше вас самих, – пусть будут отныне вашей новой честью! I zaprawdę, nie to, żeście się księciu wysługiwali — cóż na książętach zależy! — lub żeście byli przedmurzem tego, co stoi, aby mocniej jeszcze stało! Наистина не това, че сте служители на някой княз — неужели князете имат още някаква стойност, — или че сте били бастион на онова, което стои, за да стои още по-непоклатимо! Поистине, не то, что служили вы князю – что значат теперь князья! – или что были вы оплотом тому, что стоит, чтобы крепче стояло оно! I nie to, że wasz ród na dworach dworackim się stał, a wyście się nauczyli, podobni do pstrego czerwonaka, długie godziny na płytkich wystawać wodach: — gdyż umieć stać jest zaletą dworaków; wszyscy zasię dworacy wierzą, że błogości pośmiertnej należy — móc siedzieć! Не това, че вашият род е станал в дворците дворцов и вие сте се научили — пъстри също като фламинго — дълги часове да стърчите на един крак в плитки блата: — защото да умееш да стоиш е заслуга на царедворци, а всички царедворци вярват, че към блаженствата след смъртта принадлежи и да смееш да поседнеш! Не то, что ваш род при дворах сделался придворным и вы научились, пестрые, как фламинго, часами стоять в мелководных прудах. – Ибо уменье стоять есть заслуга у придворных; и все придворные верят, что к блаженству после смерти принадлежит – позволение сесть!  I nie to również, że duch, którego oni świętym zowią, wiódł waszych przodków do ziemi obiecanej, której ja nie sławię, krainy, w której rosło najgorsze ze wszystkich drzew, — krzyż, takiej krainy nie ma czego sławić! Също и не това, че някой дух, когото те назовават свят, е водил вашите предци в обетовани земи, които аз не възхвалявам: защото там, където израсна най-лошото от всички дървеса — кръстът, — в тази страна няма нищо за възхваляване! Также и не то, что дух, которого они называют святым, вел ваших предков в земли обетованные, которых я не обещаю; ибо, где выросло худшее из всех дерев – крест, – в такой земле хвалить нечего! I zaprawdę, gdziekolwiek ów „duch święty” rycerzy swoich wiódł, tam pochodom przodowały zawsze kozy i gęsi, i wszelkie krzyżowe dziwadła i półgłówki! И наистина, където и да е водил този „свети дух“ рицарите си, винаги такива шествия са били предвождани от кози и гъски и налудничави и опърничави глави. – И поистине, куда бы не вел этот «святой дух» своих рыцарей, всегда бежали впереди таких шествий – козлы и гуси, безумцы и помешанные!  O bracia moi, nie wstecz szlachectwo wasze oglądać się powinno, lecz przed się wyzierać! О, братя мои, не назад трябва да гледа вашият знатен род, а напред! О братья мои, не назад должна смотреть ваша знать, а вперед! Banitami być powinniście ze wszelkich ojczyzn i praojcowizn! Изгнаници трябва да бъдете вие от всички земи на вашите отци и праотци! Изгнанниками должны вы быть из страны ваших отцов и праотцев! Ziemię dzieci waszych ukochać powinniście: ta miłość niechaj będzie waszym nowym szlachectwem, — ziemią dziatek waszych nieodkrytą, na rozłogach mórz najdalszych. Вие трябва да обичате земята на своите чеда — тази обич нека бъде ваш нов аристократизъм — неоткритата земя в най-далечното море! Страну детей ваших должны вы любить: эта любовь да будет вашей новой знатью, – страну, еще не открытую, лежащую в самых далеких морях! Krainy tej żaglom waszym nakazuję szukać i szukać bez końca! Нея аз заповядвам на вашите кораби да търсят и търсят! И пусть ищут и ищут ее ваши паруса! Na dzieciach waszych naprawić macie to, żeście dziećmi ojców waszych: wszelką przeszłość tak oto wyzwolić winniście! Чрез вашите чеда вие трябва да поправите грешката, че сте деца на вашите отци: така вие трябва да изкупите всяко минало! Своими детьми должны вы искупить то, что вы дети своих отцов: все прошлое должны вы спасти этим путем! Tę nową tablicę stawiam nad wami! Този нов скрижал издигам аз над вас. Эту новую скрижаль ставлю я над вами! 13. 13. 13.0 „Po cóż żyć? „Защо да живеем? «К чему жить? Wszystko jest marnością! Всичко е суета! Все – суета! Żyć — to słomę młócić; żyć — to spalać się nieustannie i nigdy się nie zagrzać”. Да живееш е все едно да вършееш слама. Да живееш е все едно да изгориш и все пак да не се сгрееш.“ Жить – это молотить солому; жить – это сжигать себя и все-таки не согреться».  Takie staroświeckie gadanie uchodzi wciąż jeszcze za „mądrość”; a że stare jest i stęchłą ma woń, tym bardziej czczone bywa. Такъв старовремски брътвеж винаги минава за „мъдрост“ и понеже е стар и дъха на мухъл, дваж повече се тачи. Эта старая болтовня все еще слывет за «мудрость»; за то, что стара она и пахнет затхлым, еще более уважают ее. Nawet zbutwiałość uszlachca. Дори и плесента облагородява. Даже плесень облагораживает.  Dzieciom wolno by tak mawiać: one trwożą się ognia, ponieważ ogień je sparzył! На деца е позволено да говорят тъй: те се боят от огъня, защото ги е опарил! Дети могли так говорить: они боятся огня, ибо он обжег их! Jest wiele dzieciństwa w starych księgach mądrości. Има много детинщина във вехтите книги на мъдростта. Много ребяческого в старых книгах мудрости. A kto wiecznie „słomę młóci”, jakżeby ten młoćbie złorzeczyć miał! А който винаги „вършее слама“, как би дръзнал да хули вършитбата? И кто всегда «молотит солому», какое право имеет он хулить молотьбу! Takiemu błaznowi należałoby gębę zatkać! На такъв безумец би трябвало най-малко да се сложи катинар на устата! Таким глупцам следовало бы завязывать рот! Tacy zasiadają do stołu, nic ze sobą nie przynosząc, nawet głodu nie przynoszą: — i oto złorzeczą „wszystko jest marnością!” Такива сядат на трапезата и не донасят нищо със себе си, дори не и истински глад — а сега те хулят: „Всичко е суета!“ Они садятся за стол и ничего не приносят с собой, даже здорового голода; и вот хулят они: «все – суета!» Lecz dobrze jeść i pić, o, bracia moi, nie jest to czcza sztuka. Ала добре да ядеш и пиеш, о, братя мои, съвсем не е суетно изкуство! Но хорошо есть и хорошо пить, о братья мои, это, поистине, не суетное искусство! Łamcież mi, łamcie stare tablice tych nigdy niezadowolonych. Строшете, строшете скрижалите на нивга нерадващите се! Разбейте, разбейте скрижали тех, кто никогда не радуется! 14. 14. 14.0 „Dla schludnego wszystko schludne” — powiada lud. „За чистия всичко е чисто“ — тъй дума народът. «Для чистого все чисто» – так говорит народ. Ja zaś rzekę wam: „świnia wszystko oświni!” Ала аз ви казвам: „За свинете всичко става свиня!“ Но я говорю вам: для свиней все превращается в свинью! Przeto każą gnuśniki i zwieszające głowę świętoszki, którym i serce już obwisło: „Świat jest plugawym potworem”. Затова проповядват мечтателите и с клюмнала глава унилите, на които дори и сърцето е клюмнало: „Самият свят е мръсно чудовище!“ Поэтому исступленные и святоши, у которых даже сердце поникло, проповедуют: «Сам мир есть грязное чудовище». Gdyż oni wszyscy są niechlujnego ducha, osobliwie zaś ci, co nie zaznają ani wytchnienia, ani spoczynku, aż póki świata od tyłu nie zajdą — ci zaświatowcy! Защото те всички са нечисти духом: ала особено онези, които нямат нито покой, нито отмора, освен ако не виждат света отдире — мечтателите за отвъдния свят! Ибо все они не чисты духом; особенно те, кто не находят ни покоя, ни отдыха, разве что видя мир сзади, – и потусторонники! Tym to powiadam w oczy, aczkolwiek niemiło im to zadźwięczy: świat jest w tym podobny do człowieka, że ma zad, — i tyle waszej słuszności! На тях казвам аз в лицето, макар да звучи непристойно: светът прилича на човека поради това, че има дирник — дотолкова е вярно! Им говорю я в лицо, хотя это и звучит не любезно: мир тем похож на человека, что и у него есть задняя часть, – и лишь настолько это верно! Jest wiele plugastwa na świecie: i tyle waszej słuszności! В света има много мръсотия: дотолкова е вярно! Существует в мире много грязи – и лишь настолько это верно! Lecz nie jest świat przeto plugawym potworem! Ала поради това самият свят все пак не е мръсно чудовище! Но оттого сам мир не есть еще грязное чудовище! Mądrość tkwi w tym, że tyle rzeczy na świecie cuchnie: sam wstręt stwarza skrzydła i siły wyczuwające krynice! Има мъдрост в това, че много нещо в света вони: самата погнуса създава криле и сили, предугаждащи чисти извори. Есть мудрость в том, что многое в мире дурно пахнет, – но само отвращение создает крылья и силы, угадывающие источники! W najlepszym jest jeszcze coś wstrętnego; i najlepszy jest czymś, co przezwyciężonym być winno! Дори и у най-добрия има нещо, което буди погнуса; дори най-добрият е нещо, което трябва да бъде превъзмогнато! Даже в лучшем есть и нечто отвратительное; и даже лучший человек есть нечто, что должно преодолеть! O, bracia moi, wiele mądrości jest w tym, że tyle plugastwa jest na świecie! О, мои братя! Има нещо много мъдро в това, че има много гнусотия в света! О братья мои, много мудрости в том, что много грязи есть в мире! 15. 15. 15.0 Takimi gawędy — słyszałem — przemawiają pobożni zaświatowcy do swego sumienia i, zaprawdę, bez złości i fałszu, — aczkolwiek nic fałszywego i bardziej złego na świecie nie ma. Такива велемъдрия счувах аз да говорят на съвестта си благочестивите мечтатели и наистина без зъл умисъл и лъжа — макар да няма нищо по-лъжливо и по-коварно на света! Я слышал, как благочестивые потусторонники говорили к своей совести, и поистине, без злобы и лжи, – хотя и нет в мире ничего более лживого и злобного. „Niech świat swoją idzie koleją! „Та остави света да си бъде свят! «Предоставь миру быть миром! Palca przeciw temu nawet nie podnoś!” Недей повдига против него дори и пръст! Не поднимай против него даже мизинца!» „Niech tam kto chce ludzi dusi, żga, łupi i skórę z nich zdziera: palca nawet przeciw temu nie podnoś! Не закачай този, който иска да души людете и да пи коли, да ги дере и изтезава: не повдигай срещу него дори и пръст! «Пусть, кто хочет, душит и колет людей и сдирает с них кожу – не поднимай против него даже мизинца! Nauczy to ich jeszcze wyrzeczenia się świata”. С това те се научават да се отричат от света. Так научатся они отрекаться от мира». „Zaś rozum twój własny — tyś sam zdławić i zdusić powinien; gdyż jest to rozum z tego świata — on cię to nauczył wyrzeczenia się świata”. А твоя собствен разум — него сам трябва да погълнеш и задушиш: защото е разум от тоя свят, така се научаваш самият ти да се отричаш от света!“ «А свой собственный разум – ты должен сам задушить его: ибо это разум мира сего, – так научишься ты сам отрекаться от мира». — Łamcież mi, łamcie, o bracia moi, te stare tablice świętoszków! Строшете, строшете, о, братя мои, тези вехти скрижали на благочестивците! – Разбейте, разбейте, о братья мои, эти старые скрижали благочестивых! Rozsadźcież mi słowy te gawędy czernicieli świata! Оборете велемъдрията на световните хулители! Развейте слова клеветников на мир! 16. 16. 16.0 „Kto uczy się wiele, wyzbywa się wszystkich gwałtownych pożądań”, szepczą to sobie dziś po wszystkich ciemnych zaułkach. „Който много се учи, той се отучва от всяко буйно желание“ — това си шушукат днес людете по всички тъмни улички. «Кто много учится, разучивается всякому сильному желанию» – так шепчут сегодня на всех темных улицах. „Mądrość nuży, nie opłaca się — nic zgoła; nie powinieneś pożądać!” — tę nową tablicę widywałem nawet na tłumnych targach. „Мъдростта уморява, не си плаща с нищо труда; ти не бива да възжелаваш!“ Този нов скрижал намерих аз окачен дори на отворени тържища. «Мудрость утомляет, ничто – не вознаграждается; ты не должен желать!» – эту новую скрижаль нашел я вывешенной даже на базарных площадях. Połamcie, o bracia moi, połamcież mi i tę nową tablicę! Оборете, о, братя мои, оборете и този нов скрижал! Разбейте, о братья мои, разбейте и эту новую скрижаль! Znużeni światem zawiesili ją, oraz śmierci kaznodzieje, zarówno jak i mistrze kija: gdyż patrzcie! jest ona zarówno kaznodziejstwem, do uległego wzywającym służalstwa: Że się źle uczyli, a najlepszego zaniechali, że uczyli wszystkiego za wcześnie i za szybko: że źle jadali, oto co im zepsuło żołądek, — zepsutym żołądkiem jest snadź ich duch, co śmierć doradza! Окачили са го уморените от света и проповедниците на смъртта, също и майсторите на тоягата: защото, вижте, то е също и проповед за робство: — че са се учили лошо и не на най-доброто, и на всичко прекалено рано, и на всичко прекалено бързо: че са зле яли, затова са си разстроили така стомаха, — разстроен стомах е именно техният дух: той им дава съвет да умрат! Утомленные миром повесили ее и проповедники смерти и тюремщики: ибо, смотрите, это также есть проповедь, призывающая к рабству! Ибо они дурно учились, и далеко не лучшему, и всему слишком рано и всему слишком скоро: ибо они плохо ели, и потому они получили этот испорченный желудок, – ибо испорченный желудок есть их дух: он советует смерть! Gdyż, zaprawdę, bracia moi, duch jest żołądkiem! Защото наистина, братя мои, духът е стомах. Ибо, поистине, братья мои, дух есть желудок! Życie jest krynicą rozkoszy: lecz z kogo zepsuty przemawia żołądek, ten rodzic przygnębienia, dla tego wszystkie źródła są zatrute. Животът е извор на желание. Ала за когото говори разстроен стомах, бащата на скръбта, за него всички извори са отворени. Жизнь есть родник радости; но в ком говорит испорченный желудок, отец скорби, для того все источники отравлены. Poznawać: oto rozkosz dla lwią władającego wolą! Да опознаваш: това е желание на човека с лъвска воля! Познавать – это радость для того, в ком воля льва! Lecz kto znużonym się stał, ten już „pastwą woli” bywa, tym wszystkie igrają fale. Ала който е уморен, самият той бива само „желан“, с него си играят всички вълни. Но кто утомился, тот сам делается лишь «предметом воли», с ним играют все волны. I taka jest zawsze słabych ludzi kolej: gubią się oni na własnych drogach. И такава е винаги съдбата на този вид слаби люде: те се загубват по пътищата си. И так бывает всегда с людьми слабыми: они теряются на своих путях. A na ostatek pyta wreszcie ich zmęczenie: „i po cóżeśmy chadzali jakimikolwiek drogi! А накрая дори тяхната умора задава въпроса: „Защо е трябвало да извървяваме толкова много пътища? И наконец усталость их еще спрашивает: «К чему ходили мы когда-то по дорогам? Wszystko jest zarówno obojętnym!” Та нали всичко е еднакво!“ Везде все равно!» Im to mile w uszach dźwięczy, gdy słyszą kazania: „Nie opłaca się nic! Приятно звучи на ушите им, че проповядват: „Нищо не си струва труда! Им приятно слышать, когда проповедуют: «Ничто не вознаграждается! Nie powinniście chcieć!” Вие не бива да възжелавате нищо!“ Вы не должны желать!» Lecz to są kazania, wzywające do uległego służalstwa. Ала това е проповед на робството. Но ведь это проповедь, призывающая к рабству. O, bracia moi, świeżym wiatru zawiewem jest Zaratustra dla wszystkich zdrożonych; wiele nosów przyprawi on jeszcze o kichanie! О, братя мои, като свеж буревестник идва Заратустра за всички уморени от пътя: много носове ще накара той и да кихат! О братья мои, как дуновение свежего ветра приходит Заратустра ко всем уставшим от их пути; многие носы заставит он еще чихать! Nawet i poprzez mury dmie to świeże tchnienie moje, w więzienia się przedostaje i do więzionych duchów! Също и през зидове ще проникне моят свободен повей и вътре в затвори и при пленени духове! Даже сквозь стены проникает мое свободное дыхание, входит в тюрьмы и плененные умы! Chcenie oswobadza: gdyż chcieć znaczy tworzyć. Искането освобождава: защото искането е творчество, така уча аз. «Хотеть» освобождает: ибо хотеть значит созидать, – так учу я. I tylko ku tworzeniu uczyć się winniście! И само на творчество трябва да се учите вие! И только для созидания должны вы учиться! I nawet uczenia się ode mnie nauczyć się winniście, dobrego uczenia! И на самото учение трябва вие да се научите първом от мене, на доброто учене! И даже учиться должны вы сперва у меня научиться, хорошо научиться! – — Kto uszy ma, niech słucha! Който има уши, да слуша! Имеющий уши да слышит! 17. 17. 17.0 Oto czeka łódź, — tędy to w wielkie Nic płynie się może. Там чака ладията — може би тя води отвъд, към великото нищо. Челн готов – на той стороне ты попадешь, быть может, в великое Ничто. – — Lecz któż w to „być może” zstąpić zechce? Ала кой желае да се качи в това „може би“? Но кто хочет вступить в это «быть может»? Nikt z was w łódź śmierci zstąpić nie pragnie! Никой от вас не желае да се качи в ладията на смъртта! Никто из вас не хочет вступить в челн смерти! Jakże to znużonymi światem chcecie wy się zwać! Как тогава искате да бъдете уморени от света? Как же хотите вы тогда быть утомленными миром! Światem znużeni! Уморени от света! Утомленные миром! A nawet wyrzekającymi się świata nie staliście się jeszcze! А дори нито веднъж не сте се откъснали от земята! Вы даже еще не отрешились от земли! Pełnymi lubieżności ku ziemi widywałem was zawsze, zakochanymi nawet i w tym własnym znużeniu! Все още сластно устремени към земята аз ви намирах винаги, влюбени дори в собствената си умора от земята! Похотливыми находил я вас всегда к земле, еще влюбленными в собственное утомление землею! Nie darmo zwisa wasza warga: — małe ziemskie pragnienie siedzi jeszcze na niej! Неслучайно е увиснала надолу бърната ви: едно малко земно желание все още седи на нея! Недаром отвисла у вас губа: маленькое земное желание еще сидит на ней! Zaś w oku waszym — czyż nie snuje się tam jeszcze obłoczek niezapomnianej rozkoszy ziemskiej? И в окото ви — не плава ли там облаче на незабравено земно въжделение? А в глазу – разве не плавает облачко незабытой земной радости? Jest na tym padole wiele dobrych wynalazków: jedne z nich są pożyteczne, inne znów miłe: za nie też i ziemię miłować należy. Има на земята много добри изобретения — едните полезни, другите приятни: заради тях трябва да се обича земята. На земле есть много хороших изобретений, из них одни полезны, другие приятны; ради них стоит любить землю. Zaś niejedno jest tak dobrze wynalezione, że jest jako pierś kobieca: i pożyteczne, i miłe zarazem. И някои от тях са толкова добре изобретени, че са сякаш женска гръд — едновременно полезни и приятни. И многие изобретения настолько хороши, что являются, как грудь женщины, – одновременно полезными и приятными. Wy światem znużeni! Wy przyziemne leniwce! Ала вие, уморени от света! О, земни ленивци! А вы, уставшие от мира и ленивые! Rózgami smagać by was należało! Вас би трябвало да ви нашарят с пръчки! Вас надо высечь розгами! Smaganiem rózeg należałoby was na ochocze postawić znów nogi. С шибане на пръчки трябва да раздвижат отново нозете ви. Ударами розги надо вернуть вам резвые ноги. Albowiem: skoroście nie chorzy lub zużyci nędznicy, których ziemia sobie znużyła, jesteście przebiegłe leniwce lub łakome, w kątach przyczajone i lubieżne koty. Защото ако не сте болни и грохнали от безпътен живот отрепки, от които земята е преситена, то вие сте хитри ленивци или стръвни, потайни и похотливи котараци. Ибо – если вы не больные и не отжившие твари, от которых устала земля, то вы хитрые ленивцы или вороватые, притаившиеся, похотливые кошки. A gdy mi znowuż ochoczo biegać nie zaczniecie, wówczas macie mi się z tego świata — precz wynosić! И не искате ли отново да заприпкате весело, вървете по дяволите! И если вы не хотите снова весело бежать, должны вы – исчезнуть! Przy wszystkim, co nieuleczalne, lekarzem być nie należy: tako poucza Zaratustra: — a więc wynoścież mi się precz! На неизлечими болници човек не бива да желае да бъде лекар, тъй учи Заратустра: затова вие трябва да вървите по дяволите! Не надо желать быть врачом неизлечимых – так учит Заратустра, – поэтому вы должны исчезнуть! Lecz więcej odwagi potrzeba na to, aby uczynić wreszcie koniec, niż aby wiersz nowy zrobić: wiedzą o tym wszyscy lekarze i poeci. Но се изисква повече смелост, за да се доведе нещо докрай, отколкото да се почне нов стих: това знаят всички лекари и поети. Но надо больше мужества для того, чтобы положить конец, чем чтобы высидеть новый стих, – это знают все врачи и поэты.  18. 18. 18.0 O, bracia moi, bywają tablice znużenia i tablice, które lenistwo stworzyło leniwe: aczkolwiek jednakowo one przemawiają, odmiennie słuchanymi być winny. О, братя мои, има скрижали, създадени от умората, и скрижали, създадени от леността, разкапаната; макар да говорят еднакъв език, те желаят все пак да бъдат нееднакво слушащи. О братья мои, есть скрижали, созданные утомлением, и скрижали, созданные гнилой леностью, – хотя говорят они одинаково, но хотят, чтобы слушали их неодинаково.  Spojrzyjcież na tego ginącego! Погледнете този тук изнемогващ човек! Посмотрите на этого томящегося жаждой! Zaledwie staja drogi oddziela go od celu, a ze zmęczenia położył się oto przekornie w pyle: — ten ci waleczny! Само на една педя е той далеч от целта си, ала от умора все пак е легнал упорито тук в праха — този храбрец! Только одна пядь еще отделяет его от его цели, но от усталости лег он здесь упрямо в пыли – этот храбрец! Ze zmęczenia ziewa na drogę swą, na ziemię, na cel swój i na samego siebie: ani kroku dalej uczynić już nie chce, — ten ci waleczny! От умора се прозява той пред път и земя, и цел, и дори пред самия себе си: ни една крачка не иска да направи той още — този храбрец! От усталости зевает он на путь, на землю, на цель и на себя самого: ни одного шагу не хочет сделать он дальше – этот храбрец! I oto słońce go praży, psy pot jego liżą: lecz on leży oto uparcie i raczej zmarnieć tu gotów: — o staję od swego celu zmarnieć! Сега го жури слънцето и кучетата ближат неговата пот, ала той лежи там в твърдоглавието си и предпочита да изкрее: — на една педя от целта си да изкрее! И вот солнце палит его, и собаки лижут его пот; но он лежит здесь в своем упрямстве и предпочитает томиться жаждой – на расстоянии пяди от своей цели томиться жаждой! Zaprawdę, będziecie go jeszcze musieli wciągnąć za włosy do własnych jego niebios, — bohatera tego! Наистина вие би трябвало дори за косата да го завлечете в неговото небе — този герой! И, поистине, вам придется еще тащить его за волосы на его небо – этого героя! Lepiej uczynicie, pozostawiwszy go tam, gdzie zległ, niechaj sen nań zejdzie, sen ukoiciel, z ochłodnym deszczu poszumem: Zostawcież go w spokoju, póki sam się nie ocknie, — póki sam nie odwoła zmęczenia oraz tego wszystkiego, czym zmęczenie zeń przemawiało! Още по-добре оставете го да си лежи там, където се е излегнал, за да го навести сънят, утешителят, с освежителен опияняващ дъжд. Оставете го да лежи, докле от само себе си се пробуди — докле от само себе си надвие всяка умора и всичко онова, на което го е научила умората в него! Но еще лучше, оставьте его лежать там, где он лег, чтобы пришел к нему сон-утешитель с шумом освежающего дождя. Оставьте его лежать, пока он сам не проснется, – пока он сам не откажется от всякой усталости и от всего, чему учила усталость в нем! Baczcie tylko, bracia moi, abyście psy od niego odpędzali, gnuśne płoszyli płazy i wszelkie rojne czerwie: — wszelkie te rojne czerwie „wykształconych”, co się potem każdego bohatera — raczyć zwykły! Само че, братя мои, прогонете от него кучетата, ленивите подлизурковци и всяка рояща се гад: — всяка рояща се гад от „образовани“, която си подслажда душата с потта на всеки герой! Только, братья мои, отгоните от него собак, ленивых проныр и весь шумящий сброд – весь шумящий сброд людей «культурных», который лакомится – потом героев!  19. 19. 19.0 Kręgi wokół siebie zataczam i granice święte; coraz to nieliczniejsi wspinają się ze mną na coraz to wyższe góry: piętrzę szczyty z coraz to bardziej uświęconych gór. Аз описвам кръгове около мене и свещени граници; все по-малцина и по-малцина се изкачват с мене по все по-високи и по-високи планини: аз изграждам планинска верига от все по-свещени планини. Я замыкаю круги вокруг себя и священные границы; все меньше поднимающихся со мною на все более высокие горы; я строю хребет из все более священных гор.  Gdziekolwiek wszakże ze mną wspinać się będziecie, o bracia moi, baczcie, aby wraz z wami nie wznosił się pasożyt! Но където и да поискате да се покачите с мене, о, братя мои, гледайте да не би да се промъкне с вас някой паразит! Но куда бы ни захотели вы подняться со мной, о братья мои, – смотрите, чтобы не поднялся вместе с вами какой-нибудь паразит! Pasożyt: to robak pełzny, przylepny, co utuczyć się pragnie na ran waszych zatajonych cierpieniach. Паразит — това е червей, гъвкаво влечуго, което иска да се угоява във вашите болни разранени кътчета. Паразит – это червь, пресмыкающийся и гибкий, желающий разжиреть в больных, израненных уголках вашего сердца. I tym jest jego sztuka, że wspinające się wietrzy on dusze, naonczas gdy je zmęczenie ogarnia: w ich trosce, przygnębieniu, we wrażliwym ich wstydzie ściele on swe gniazdo ohydne. Ив това се състои неговото изкуство, че налучква в изкачващите се души къде са те уморени: във вашата печал и негодувание, в нежния ви свян той си свива своето гадно гнездо. И в том его искусство, что в восходящих душах он угадывает, где они утомлены; в вашем горе и недовольстве, в вашей нежной стыдливости строит он свое отвратительное гнездо. Gdzie silny słabym się staje, szlachetny zbyt łagodnym, — tam oto ściele on swe gniazdo ohydne: pasożyt tam się zagnieżdża, gdzie człowiek wielki ma drobne zatajone rany. Където силният е слаб, благородният прекалено благ, там си свива той своето гадно гнездо: паразитът живее там, дето са малките уязвими кътчета на великана. Где сильный бывает слаб, а благородный слишком кроток, – там строит он свое отвратительное гнездо: паразит живет там, где у великого есть израненные уголки в сердце. Jakiż jest najszczytniejszy rodzaj wszelkiego bytu, jaki zaś najnikczemniejszy? Що е най-благородната порода на всичко съществуващо и що е най-висшата? Какой род всего сущего самый высший и какой самый низший? Pasożyt jest najnikczemniejszym; kto zaś jest najszczytniejszym, ten najliczniejsze żywi pasożyty. Паразитът е най-нисшата порода: който обаче е от най-благородна порода, той храни повечето паразити. Паразит – самый низший род; но кто высшего рода, тот кормит наибольшее число паразитов. Tak więc i dusza, co najdłuższe ma drabiny i najgłębiej zstępować może: — jakżeby na niej pasożyty sadowić się nie miały? Именно душата, която има най-дълга стълба и може да се спусне най-дълбоко — как да не се настанят на нея най-много паразити? Ибо душа, имеющая очень длинную лестницу и могущая опуститься очень низко, – как не сидеть на ней наибольшему числу паразитов?  — dusza najbardziej nieogarnięta, która w sobie samej najdalej biegać, błądzić i błąkać się może; dusza najbardziej musowa, która z ochoczości samej w traf na ślepo się rzuca: — dusza istniejąca, która w stawanie się zanurza; dusza posiadająca, która chcenia i pożądania chce: — dusza przed sobą pierzchająca, która, najszersze zataczając kręgi, samą siebie dogania; dusza najmędrsza, dla której sowizdrzalstwo jest rzeczą najsłodszą: — dusza siebie najbardziej miłująca, w której wszystkie rzeczy swe prądy i przeciwprądy, swój przypływ i odpływ mają: — och, jakżeby najszczytniejsza dusza najzgubniejszych pasożytów mieć nie musiała? — най-просторната душа, която вътре в себе си може да се разхожда надлъж и нашир и да се лута и да се скита; най-необходимата, която от радост се хвърля в случайността: — съществуващата душа, която се нирва в битието; която притежава и иска да навлезе във волята и желанието: — която отбягва сама себе си, която настига себе си в най-далечния кръг; най-мъдрата душа, на който безумието шепне най-сладостно: — която е най-обична на самата себе си, в която всички неща имат своите притоци и оттоци и своя прилив и отлив: о, как да не живеят в най-благородната душа най-лошите паразити? – душа самая обширная, которая далеко может бегать, блуждать и метаться в себе самой; самая необходимая, которая ради удовольствия бросается в случайность, – душа сущая, которая погружается в становление; имущая, которая хочет войти в волю и в желание, – убегающая от себя самой и широкими кругами себя догоняющая; душа самая мудрая, которую тихонько приглашает к себе безумие, – наиболее себя любящая, в которой все вещи находят свое течение и свое противотечение, свой прилив и отлив, – о, как не быть в самой высокой душе самым худшим из паразитов? 20. 20. 20.0 O bracia moi, zalimż ja okrutny? О, братя мои, жесток ли съм? О братья мои, разве я жесток? Wszakże pouczam: co pada, pchnąć to jeszcze należy! Но аз казвам — което пада, то трябва дори да се блъсне! Но я говорю: что падает, то нужно еще толкнуть! To wszystko dzisiejsze pada i rozpada się: któż by to podtrzymywać zechciał. Всичко днешно пада, срива се: кой би желал да го задържи! Все, что от сегодня, – падает и распадается; кто захотел бы удержать его! Ja wszakże — pragnę to jeszcze pchnąć. А аз — аз искам и да го блъсна! Но я – я хочу еще толкнуть его! Znacie rozkosz staczania kamieni w przepastne głębie? Познавате ли сладострастието, което търкаля камъни в стръмни бездни? Знакомо ли вам наслаждение скатывать камни в отвесную глубину? – — Ci ludzie dzisiejsi: patrzcież jak oni w moje staczają się głębie! Тези днешни люде: та вижте ги само как се търкалят те в моята бездна! Эти нынешние люди: смотрите же на них, как они скатываются в мои глубины! Przegrywką jestem dla lepszych graczy, o bracia moi! Увертюра съм аз за по-добри музиканти, о, братя мои! Я только прелюдия для лучших игроков, о братья мои! Przykładem jestem! Един пример! Пример! Naśladujcież przykład mój! Подражавайте на моя пример! Делайте по моему примеру! O, kogo latać nie nauczycie, nauczcież mi go — padać co prędzej! А когото не можете да научите да лети, научете го по-бързо да пада! И кого вы не научите летать, того научите – быстрее падать!  21. 21. 21.0 Kocham walecznych: nie dosyć to jednak kordem być tylko rąbiącym, — należy też wiedzieć „rąb, a bacz, kogo zacz!” Аз обичам храбрите люде: ала не е достатъчно само да въртиш майсторски меча, трябва също да знаеш и срещу кого се биеш. Я люблю храбрых; но недостаточно быть рубакой – надо также знать, кого рубить! Często więcej waleczności jest w tym, że się ktoś przemoże i minie: aby się dla godniejszego zaoszczędził wroga. И често има повече храброст в това, че човек се въздържа и отминава, за да се запази за по-достоен враг! И часто бывает больше храбрости в том, чтобы удержаться и пройти мимо – и этим сохранить себя для более достойного врага! Winniście mieć takich tylko wrogów, których nienawidzić można, nie zaś którymi gardzić należy: winniście być dumni z wroga swego: pouczałem już raz tako. Вие трябва да имате врагове, които са за мразене, а не врагове за презиране. Вие трябва да се гордеете с врага си: така ви поучих аз вече един път. Враги у вас должны быть только такие, которых бы вы ненавидели, а не такие, чтобы их презирать. Надо, чтобы вы гордились своим врагом, – так учил я уже однажды. Dla godniejszego wroga, o przyjaciele moi, zaoszczędzać się winniście: przeto wiele rzeczy mijać wam należy, — osobliwie wielu z tej hołoty, co wam w uszy wrzeszczy o narodzie i narodach. Трябва да се запазите за по-достоен враг, о, приятели мои. Затова трябва мнозина да отминете, — особено много сган, която ви крещи в ушите за народ и народи. Для более достойного врага должны вы беречь себя, о друзья мои; поэтому должны вы проходить мимо многого, – особенно мимо многочисленного отребья, кричащего вам в уши о народе и народах. Niech wam oka ich „za” i „przeciw” nie zamącą! Пазете окото си чисто от тяхното „За“ и „Против“. Сохраняйте свои глаза чистыми от их «за» и «против»! Wiele tam słuszności, wiele niesłuszności: kto w to wejrzy, gniew go ogarnia. Там има много правда и неправда: който се взре там, се разгневява. Там много справедливого, много несправедливого: кто заглянет туда, негодует. Wejrzeć i bić czym prędzej — nieodłączne tam to bywa: przeto w lasy idźcie i do snu miecz wasz ułóżcie! Да зърнеш и да замахнеш с меча — там това е все едно: затова идете в горите и сложете меча си да спи! Заглянуть и рубить – это дело одной минуты: поэтому уходите в леса и вложите свой меч в ножны! Idźcie własnymi drogi! Вървете по свои пътища! Идите своими дорогами! I niechaj naród i narody swoimi idą! — ciemne to drogi, zaprawdę, na których ani jedna nadzieja zarnicą już nie błyska! И оставете народа и народите да вървят по своите! Тъмни пътища, наистина, по които не проблясва вече дори ни една надежда! И предоставьте народу и народам идти своими! – поистине, темными дорогами, не освещаемыми ни единой надеждой! Niechże kramarz tam panuje, gdzie wszystko, co świeci — kramarza jest złotem! Нека да владее там бакалинът, където всичко, що още блести, е бакалско злато! Пусть царствует торгаш там, где все, что еще блестит, – есть золото торгаша! Nie są to już czasy królów: co się dziś narodem zwie, nie zasługuje na królów. Не е вече епохата на кралете: това, що днес се зове народ, не заслужава крале. Время королей прошло: что сегодня называется народом, не заслуживает королей. Patrzcież mi, jako narody dziś nawet, niby kramarze, czynią: najmizerniejsze korzyści z każdego podejmują one śmietnika! Вижте само как тия народи сега постъпват като същи бакали: дори от всяка смет те пробират най-дребните изгоди! Смотрите же, как эти народы теперь сами подражают торгашам: они подбирают малейшие выгоды из всякого мусора! Dybią oto na siebie, wydybią coś niecoś od siebie, — i zwą to „dobrym sąsiedztwem”. Те се дебнат взаимно, дебнат се взаимно за нещо дребно — това назовават те „добросъседство“. Они подстерегают друг друга, они высматривают что-нибудь друг у друга, – это называют они «добрым соседством». O, błogosławioneż te czasy odległe, kiedy naród mawiał do się: „chcę nad innymi ludami — panem być!” О, блажено далечно време, когато един народ казваше: „Аз искам да бъда господар над народите!“ О блаженное далекое время, когда народ говорил себе: «Я хочу над народами – быть господином!» Albowiem, bracia moi: najlepsze powinno panować, najlepsze chce też panować! Защото, братя мои, най-доброто трябва да господарува, най-доброто иска да господарува! Ибо, братья мои, лучшее должно господствовать, лучшее и хочет господствовать! A gdzie inaczej brzmi nauka, tam — brak najlepszego. А там, където учението гласи другояче, там липсва най-доброто. И где учение гласит иначе, там – нет лучшего. 22. 22. 22.0 Gdybyż oni — chleb za darmo mieli, — biada! O co by krzyczeli wówczas! Ако те имаха безплатно хляб, горко им! За какво биха крещели те тогава! Если бы эти – имели хлеб даром, увы! о чем кричали бы они! Ich zarobkowanie jest ich najlepszym zabawianiem; niechże im więc ono lekko nie przychodzi! Тяхната прехрана — това е техният истински разговор. И те трябва трудно да я добиват! Их пропитание – вот настоящая пища для их разговоров; и пусть оно трудно достается им! Drapieżne to zwierzęta: nawet w swej „pracy” i tam nawet jest drapieżnictwo, w ich „zarobkowaniu” — i tam jest chytrość! Хищни зверове са те: в тяхното „работене“ — там има дори и грабеж, а в тяхното „припечелване“ — там има дори и надхитряне! Они хищные звери: в их слове «работать» – слышится еще и грабить, в их слове «заработать» – слышится еще и перехитрить! Przeto niech im to wszystko ciężko przychodzi! Затова ще им бъде трудно! Поэтому пусть оно трудно достается им! Lepszymi drapieżniki stać się więc mają, bardziej przebiegłymi, mądrzejszymi, bardziej człowieczymi: albowiem człowiek jest najlepszym drapieżnikiem. Те би трябвало да станат по-добри хищници, по-изтънчени, по-умни, по-човекоподобни: човек именно е най-добрият граблив звяр. Так должны они стать лучшими хищными зверями, более хитрыми, более умными, более похожими на человека: ибо человек есть самый лучший хищный зверь. Wszystkie zwierzęta obrabował już człowiek z ich cnót: jako że ze wszystkich zwierząt żyło się człowiekowi najciężej. От всички зверове човек е ограбил вече техните добродетели: това е причината, че от всички зверове човек най-трудно трябва да си изкарва прехраната. У всех зверей человек уже ограбил добродетели их; поэтому из всех зверей человеку наиболее трудно достается пропитание его. Ptaki tylko są nad nim. Само птиците са още над него. Только еще птицы выше его. A gdyby się człowiek latać jeszcze nauczył, — biada! dokądże by wzbiła się jego drapieżność! И ако човек се научи и да лети, горко му! Колко ли нагоре би литнала неговата страст към грабеж! И если бы человек научился еще и летать, увы! – куда бы не залетала хищность его! 23. 23. 23.0 Takimi chcę mieć męża i niewiastę: bitnym on niechaj będzie, rodną ona, oboje zaś głową i nogami do tańca ochoczy. Тъй искам аз мъжа и жената: годен за война единият, за раждане годна другата. Ала и двамата годни за танец с глава и нозе. Я хочу видеть мужчину и женщину: одного способным к войне, другую способную к деторождению, но обоих способными к пляске головой и ногами. I stracony niech dla nas będzie dzień, w którym choć raz jeden się nie pląsało! И изгубен ще бъде за нас денят, когато не се е танцувало нито веднъж! И пусть будет потерян для нас тот день, когда ни разу не плясали мы! Fałszywą każda prawda, która choć jednym nie obdarzyła uśmiechem! И лъжовна ще се зове всяка истина, при която е липсвал всякакъв смях! И пусть ложной назовется у нас всякая истина, у которой не было смеха! 24. 24.0 24.0 Wasze małżeństw zawieranie: — baczcież, aby ono nie było złym zawarciem! Вашето бракосъчетание гледайте да не е лошо съчетаване! Заключение ваших браков: смотрите, чтобы не вышло оно плохим заключением! Bo gdybyście za wcześnie zawarli: złamanie z tego wyniknie — wiary małżeńskiej złamanie! Вие се съчетавате много набързо: а от това следва: прелюбодеяние! Вы заключили слишком быстро: отсюда следует – осквернение брака! A lepszym zasię jest ono, niźli naginanie małżeństwa, kłamanie małżeństwa! — Tak rzekła raz do mnie kobieta: „złamałam ja wprawdzie wiarę małżeńską, lecz wprzódy małżeństwo złamało — mnie!” И все пак по-добре прелюбодеяние, отколкото браконакърнение и браколъжене! Една жена ми каза тъй: „Наистина аз накърних брака, но първом бракът накърни мене!“ И лучше еще осквернить брак, чем изогнуть брак, изолгать брак! – говорила мне одна женщина: «Да, я осквернила брак, но сперва брак осквернил – меня!» Źle skojarzone pary były mi zawsze najgorszej mściwości pełne: całemu światu odwzajemnić się starały za to, że samopas iść już nie mogą. Лошите съпрузи намирах винаги, че са и най-зли отмъстители. Те търсят възмездие от целия свят за това, че не могат вече да вървят поотделно. Плохих супругов находил я всегда самыми мстительными: они мстят целому миру за то, что уже не могут идти каждый отдельно. Przeto chcę, aby rzetelni tak oto do siebie mawiali: „miłujemy się: baczmyż, abyśmy miłowali się i nadal. Поради това аз искам искрените да си казват взаимно: „Ние се обичаме, нека да гледаме да запазим и занапред любовта си! Поэтому я хочу, чтобы честные говорили друг другу: «мы любим друг друга; посмотрим, можем ли мы продолжать любить друг друга! Nie jestże to nasze przyrzeczenie niebacznością czasami?” Или иначе нашият обет ще излезе недоглеждане.“ Или обещание наше будет недосмотром?» — „Zwólcież nam czas próbny i małżeństwo małe, abyśmy wiedzieli, zali nadajemy się do wielkiego małżeństwa! „Дайте ни срок и кратък брак, за да видим дали сме годни за дълъг брак! – «Дайте нам срок и недолгий союз, чтобы видели мы, годимся ли мы для долгого союза! Wielka to rzecz być zawsze społem we dwoje!” Велико нещо е да останем вовеки двама!“ Великое дело – всегда быть вдвоем!» Tako radzę wszystkim rzetelnym; bo czymże by była ma miłość nadczłowieka oraz wszystkiego, co przyjść winno, gdybym inaczej mawiał a doradzał! Така съветвам всички искрени люде. И що би била моята обич към свръхчовека и към всичко, което трябва да дойде, ако говорех и съветвах другояче? Так советую я всем честным; и чем была бы любовь моя к сверхчеловеку и ко всему, что должно наступить, если бы я советовал и говорил иначе! Bo nie pienić mi się tylko macie, lecz rozradzać wzwyż, — ku temu, bracia moi, niech wam służy ogrójec małżeństwa! Не само да се множите, но и да растете нагоре! За това, о, братя мои, нека ви помогне градината на брака! Расти не только вширь, но и ввысь – о братья мои, да поможет вам сад супружества! 25. 25. 25.0 Kto starych przedpoczątków świadom się stał, ten wreszcie nowych źródeł przyszłości szuka i nowych przedpoczątków. Който е омъдрял върху стари наченки, ето че най-сетне ще подири извори на бъдещето и нови наченки. Кто умудрен в старых источниках, смотри, тот будет в конце концов искать родников будущего и новых источников.  O bracia moi, niedalekie to już czasy gdy nowe ludy wytrysną i nowe źródła w nowe potoczą się głębie. О, братя мои, не ще мине дълго време, и ще произлязат нови народи и нови извори ще заклокочат към нови глъбини. О братья мои, еще недолго, и возникнут новые народы, и новые родники зашумят, ниспадая в новые глубины. Trzęsienie ziemi wszak, co wiele zasypuje studzien i wiele zagłady ze sobą niesie, ono wnętrzne siły i tajniki na światło dzienne wydźwiga. Земетръсът именно — той затрупва много кладенци, той кара мнозина да изнемогват от жажда. Той издига също от недрата вътрешни сили и потайности на светло. Ибо землетрясение – засыпает много колодцев и создает много томящихся жаждою; но оно же вызывает на свет внутренние силы и тайны. Trzęsienie ziemi nowe źródła objawia. Земетръсът разкрива нови извори. Землетрясение открывает новые родники. W trzęsieniu ziemi starych ludów nowe wytryskują źródła. В земетръса на стари народи избликват нови извори. При сотрясении старых народов вырываются новые родники. I kto oto wołać będzie: „Spojrzyj, oto studnia dla wielu spragnionych, oto serce dla wielu tęskniących, oto wola dla wielu narzędzi”: — wokół tego zbiera się naród, czyli: wielu doświadczających. И който възкликне тогава: „Ето тук има кладенец за много изжаднели, едно сърце за много копнеещи, една воля за много оръдия“ — около него ще се струпа цял един народ, сиреч много опитващи люде. И кто тогда восклицает: «Смотри, здесь единый родник для многих жаждущих, единое сердце для многих томящихся, единая воля для многих орудий», – вокруг того собирается народ, т. е. много испытующих. Kto rozkazywać może, kto słuchać powinien, — tam się tego doświadcza! Кой умее да заповядва, кой трябва да се покорява — това се опитва там! Кто умеет повелевать, кто должен повиноваться – это испытуется там! Och, w jakże długim dzieje się to poszukiwaniu i zgadywaniu, pośród jakich prób nieudanych, pouczań i nowych doświadczeń! Ах, с колко дълготрайно търсене и разгадаване, и несполуки, и поуки, и многократни опитвания! Ах, каким долгим исканием, удачей и неудачею, изучением и новыми попытками! Społeczność ludzka: próbą jest ona i doświadczaniem, tako ja pouczam, — długim poszukiwaniem: szuka ona rozkazodawcy! — próbą, o bracia moi! Човешкото общество, това е опит, тъй уча аз — дълготрайно търсене: ала то търси заповедника! Един опит, о, братя мои! Человеческое общество: это попытка, так учу я, – долгое искание; но оно ищет повелевающего!  – попытка, о братья мои! Nie zaś „umową”. А не „договор“! Но не «договор»! Złamcież mi, złamcie to słowo miękkich serc i dusz połowicznych! Строшете, строшете това слово на мекосърдечните и на полутакивата и полуонакивата! Разбейте, разбейте это слово сердец мягких и нерешительных и людей половинчатых! 26. 26. 26.0 O bracia moi! О, братя мои! О братья мои! Gdzież jest największe niebezpieczeństwo dla wszelkiej ludzkiej przyszłości? У кого ли се крие най-голямата опасност за човешкото бъдеще? У добрите и справедливите ли люде се крие тя? В ком же лежит наибольшая опасность для всего человеческого будущего? Nie znajdujeż się ono pośród dobrych i sprawiedliwych? — jako tych, co mawiają i w sercach swych czują: „wiemy zacz co dobrym jest i co sprawiedliwym, mamy to wszak już; biada tym, którzy tu jeszcze szukają! — или у онези, които говорят и в сърцето си чувствуват: „Ние знаем вече що е добро и справедливо, ние дори го притежаваме. Горко на тези, които тук още го търсят!“ Не в добрых ли и праведных?  – не в тех ли, кто говорит и в сердце чувствует: «Мы знаем уже, что хорошо и что праведно, мы достигли этого; горе тем, кто здесь еще ищет!» Jakąkolwiek by szkodę zrządzić zdołali źli: szkoda czyniona przez dobrych jest najszkodliwszą szkodą! И каквато вреда да могат да нанесат злите люде, вредата на добрите е най-вредната вреда! И какой бы вред ни нанесли злые, – вред добрых – самый вредный вред! Jakąkolwiek by szkodę zrządzić zdołali świata zaprzańcy: szkoda czyniona przez dobrych jest najszkodliwszą szkodą. И каквато вреда да могат да нанесат хулителите на света, вредата на добрите люде е най-вредната вреда! И какой был вред ни нанесли клеветники на мир, – вред добрых – самый вредный вред. O, bracia moi, dobrym i sprawiedliwym ten oto w serce zajrzał, kto ongi rzekł: „faryzeusze to są”. О, братя мои, надникна някога Един в сърцата на добрите и справедливите и каза тогава: „Те са фарисеи!“ О братья мои, в сердце добрых и праведных воззрел некогда тот, кто тогда говорил: «Это – фарисеи». Nie rozumiano go jednak. Ала не Го разбраха. Но его не поняли. Sami nawet dobrzy i sprawiedliwi zrozumieć go nie mogli: duch ich jest zniewolony przez ich dobre sumienie. Самите добряци и справедливци не посмяха да Го разберат. Техният дух е в плен на добрата им съвест. Самые добрые и праведные не должны были понять его; их дух в плену у их чистой совести. Głupota dobrych jest bezdennie roztropna. Глупостта на добряците е неизмеримо умна. Глупость добрых неисповедимо умна. Lecz to oto jest prawdą: dobrzy muszą być faryzeuszami, — oni innego wyboru nie mają! Истината обаче е тази: добрите трябва да бъдат фарисеи. Те нямат друг избор! Но вот истина: добрые должны быть фарисеями, – им нет другого выбора! Dobrzy muszą ukrzyżowywać tych, co własną sobie wynajdują cnotę! Добрите трябва да разпънат на кръста Оногова, Който изнамира за себе си своя собствена добродетел! Добрые должны распинать того, кто находит себе свою собственную добродетель! Oto co jest prawdą! Ето истината! Это – истина! Wtórym, co oną krainę odnalazł, krainę serca i królestwa dobrych i sprawiedliwych, był ten, co oto pytał: „kogóż oni nienawidzą najbardziej?” А вторият, който откри тяхната страна, страната, сърцето и земята на добряците и справедливците, бе онзи, който тогава запита: „Кого мразят те най-много?“ Вторым же, кто открыл страну их, страну, сердце и землю добрых и праведных, – был тот, кто тогда вопрошал: «Кого ненавидят они больше всего?» Tworzącego nienawidzą oni najbardziej: tego, kto stare tablice i stare wartości łamie, burzyciela tego, — złoczyńcą zwą go oni. Твореца мразят те най-много: тогова, който троши скрижали и стари ценности, трошителя, когото те назовават престъпник. Созидающего ненавидят они больше всего: того, кто разбивает скрижали и старые ценности, разрушителя, – кого называют они преступником. Dobrzy bowiem — tworzyć nie mogą: oni są zawsze początkiem końca: — ukrzyżowują tych, co nowe wartości na nowych wypisują tablicach, sobie przyszłość oni poświęcają, — przybijają do krzyża wszelką przyszłość ludzką! Добряците именно — те не могат да творят: те са винаги началото на края: — те разпъват на кръст Оногова, Който пише нови ценности на нови скрижали, те принасят в жертва на себе си бъдещето, те разпъват на кръст цялото човешко бъдеще! Ибо добрые – не могут созидать: они всегда начало конца – они распинают того, кто пишет новые ценности на новых скрижалях, они приносят себе в жертву будущее, – они распинают все человеческое будущее! Dobrzy bywali zawsze początkiem końca. Добряците — те са били винаги началото на края. Добрые – были всегда началом конца. 27. 27. 27.0 O, bracia moi, czyście i to słowo pojęli? О, братя мои, разбрахте ли вие също и това слово? О братья мои, поняли ли вы также и это слово? Oraz com niegdyś mówił „o ostatnim człowieku”? И що казах нявга аз за „последния човек“? И что сказал я однажды о «последнем человеке»?  Pośród jakich to ludzi czyha największe niebezpieczeństwo na wszelką przyszłość ludzką? У кого се крие най-голямата опасност за цялото човешко бъдеще? В ком же лежит наибольшая опасность для всего человеческого будущего? Nie czyhaż ono pośród dobrych i sprawiedliwych? Не се ли крие у добряците и справедливците? Не в добрых ли и праведных? Łamcież mi, złamcie dobrych i sprawiedliwych! Разломете, разломете добряците и справедливците! Разбейте, разбейте добрых и праведных! – — O, bracia moi, czyście i to słowo pojęli? О, братя мои, разбрахте ли вие също и това слово? О братья мои, поняли ли вы также и это слово? 28. 28. 28.0 Pierzchacie przede mną? Вие бягате от мене ли? Вы бежите от меня? Jesteście przerażeni? Уплашихте ли се? Вы испуганы? Drżycie przed tym słowem? Треперите ли при това слово? Вы дрожите при этом слове? O, bracia moi, gdym was wzywał, abyście złamali dobrych i ich tablice: wówczas dopiero wywiozłem ja człowieka na jego pełne morze. О, мои братя, когато ви заповядах да разломите добряците и скрижалите на добряците, тогава едва качих аз човека на кораб да плува по своето открито море. О братья мои, когда я велел вам разбить добрых и скрижали добрых, – тогда впервые пустил я человека плыть по его открытому морю. I oto teraz dopiero opada go wielka trwoga, wielkie obzieranie się wokół, wielka choroba, wielki wstręt, wielka choroba morska. И едва сега настъпва за него голямата уплаха, голямото озъртане, голямата болест, голямата погнуса, голямата морска болест. И теперь только наступает для него великий страх, великая осмотрительность, великая болезнь, великое отвращение, великая морская болезнь. O fałszywych lądach pouczali was dobrzy i fałszywych nauczyli pewności; w kłamstwie dobrych byliście zrodzeni i chowani. Лъжливи брегове и лъжливи безопасности ви посочваха добряците. В лъжите на добряците бяхте вие родени и приютени. Обманчивые берега и ложную безопасность указали вам добрые; во лжи добрых были вы рождены и окутаны ею. Wszystko jest aż do dna zakłamane i wykrzywione przez dobrych. Всичко е потънало в лъжа и покварено чрез добряците. Добрые все извратили и исказили до самого основания. Lecz kto krainę „Człowiek” odkrył, ten odkrył również i krainę „Przyszłość ludzka”. Ала който е открил земята „Човек“, открил е също така и земята „Човешко бъдеще“. Но кто открыл землю «человек», открыл также и землю «человеческое будущее». Żeglarzami bądźcież mi więc dzielnymi i cierpliwymi! Сега за мене вие трябва да станете мореплаватели, смели, търпеливи! Теперь должны вы быть мореплавателями, отважными и терпеливыми! Zawczasu chadzajcież mi prosto, o bracia moi, zawczasu uczcie się chodzić nieugięcie! Право ходете, о, братя мои, научете се овреме да ходите изправени! Ходите прямо вовремя, о братья мои, учитесь ходить прямо! Burzy się morze: wielu przy was wyprostować się pragnie. Морето вилнее: всичко е в морето. Мнозина се нуждаят от вас, за да се изправят отново. Море бушует; многие нуждаются в вас, чтобы снова подняться. Burzy się morze: wszystko już w morzu! Морето вилнее. Всичко е в морето. Море бушует: все в море. Dalej więc! Śmiało! Krzepkie serca wy żeglarskie! Хайде! Напред! О, стари моряшки сърца! Ну что ж! вперед! вы, старые сердца моряков! I cóż nam z ziemi ojców! Що ни е родина! Что вам до родины! Tam ster nasz kierować chce, gdzie naszych dzieci jest ziemia! Натам се повива нашето кормило, където е страната на чедата ни! Туда стремится корабль наш, где страна детей наших! Tam oto, nad morze burzliwsza, rwie się nasza tęsknica! Натам по-бурно от морето ни тегли нашият велик копнеж! Там, на просторе, более неистово, чем море, бушует наша великая тоска!  29. 29. 29.0 „Czemuż tak twardo! — rzekł raz do diamentu węglik kuchenny; czyż nie jesteśmy blisko powinowaci?” „Защо си толкова твърд! — запитал веднъж дървеният въглен диаманта. — Та нали сме близки роднини?“ «Зачем так тверд! – сказал однажды древесный уголь алмазу. – Разве мы не близкие родственники?» Czemuż tak miękko? „Защо сте толкова меки?“ Зачем так мягки? O, bracia moi: ja was tak oto pytam: czyż nie jesteście — braćmi mymi? О, братя мои, тъй ви питам аз: та нали сте мои братя? О братья мои, так спрашиваю я вас: разве вы – не мои братья? Czemuż tak miękko, tak ulegle, tak ustępczo? Защо сте толкова меки, толкова неустойчиви, отстъпчиви? Зачем так мягки, так покорны и уступчивы? Czemuż tyle zaprzeczeń, tyle zaparcia jest w sercach waszych? Защо има толкова много отричане и отхвърляне в сърцата ви? Зачем так много отрицания, отречения в сердце вашем? Czemuż tak mało przeznaczenia jest w waszym wejrzeniu? Толкова много съдба във взора ви? Так мало рока во взоре вашем? A jeśli przeznaczeniami być nie chcecie nieubłaganymi: jakże byście wraz ze mną mieli kiedyś — zwyciężać? И ако не желаете да бъдете съдба и неумолими, как бихте могли вие да побеждавате заедно с мене? А если вы не хотите быть роковыми и непреклонными, – как можете вы когда-нибудь вместе со мною – победить? A gdy twardość wasza ani błysnąć, ani przedzielić, a przeciąć nie zdoła: jakżebyście wraz ze mną mieli kiedyś — tworzyć? И ако вашата твърдост не може да блести и да реже и да разрязва като диамант, как бихте могли вие някога заедно с мене да творите? А если ваша твердость не хочет сверкать и резать и рассекать, – как можете вы когда-нибудь вместе со мною – созидать? Twórcy bowiem twardzi są. Творците именно са твърди. Все созидающие именно тверды. I błogością zdawać się wam winno dłoń waszą na tysiącleciach niby na wosku wyciskać, — błogością na woli tysiącleci niby na spiżu ryć, — twardszymi będąc niźli spiż, szlachetniejszymi nad spiż. И блаженство би трябвало да изпитвате, когато ръката ви оставя своя отпечатък върху хилядолетия като върху восък: — блаженство да пишете върху волята на хилядолетия като върху мед и по-твърди от мед, по-благородни от мед. И блаженством должно казаться вам налагать вашу руку на тысячелетия, как на воск, – блаженством писать на воле тысячелетий, как на бронзе, – тверже, чем бронза, благороднее, чем бронза. Zupełnie twarda jest tylko rzecz najszlachetniejsza. Съвсем твърдо е само най-благородното. Совершенно твердо только благороднейшее. Tę nową tablicę, o bracia moi, stawiam ponad wami: twardym bądź! Този нов скрижал, о, братя мои, аз издигам над вас: бъдете твърди! Эту новую скрижаль, о братья мои, даю я вам: станьте тверды!  30. 30. 30.0 O wolo ma! О, ти, моя воля! О воля моя! Wszelkiej odwrótnico niedoli, ty mojej doli musie niechybny! Ти, обрат на всяка неволя, о, ти, моя необходимост! Ты избеганье всех бед, ты неизбежность моя! Uchylże ode mnie wszelkie małe zwycięstwa! Запази ме от всякакви малки победи! Предохрани меня от всяких маленьких побед! Ty duszy mojej zrządzenie, które przeznaczeniem zowię! О, участ на моята душа, която аз назовавам съдба! Ты жребий души моей, который называю я судьбою! Ty we mnie będące! О, ти в мене! Ты во мне! Ty nade mną! Ти над мене! Надо мною! Zaoszczędź i zachowajże ty mnie ku jednemu wielkiemu przeznaczeniu! Запази ме и спастри ме за една велика съдба! Предохрани и сохрани меня для единой великой судьбы! A swą ostatnią wielkość, o wolo ma, zaoszczędź na czyn swój ostatni, — abyś nieubłagalna była w swym zwycięstwie! И своето последно величие, о, ти, моя воля, запази за своя последен миг, за да бъдеш неумолима в победата си! И последнее величие свое, о воля моя, сохрани для конца, – чтобы была ты неумолима в победе своей! Och, któż nie ulegał własnemu zwycięstwu! Ах, кой не е бивал сразяван от своята победа? Ах, кто не покорялся победе своей! Och, czyjegoż oka nie zamroczył ten zmierzch opojny! Ах, чие око не се е помрачавало в този опияняващ здрач? Ах, чей глаз не темнел в этих опьяняющих сумерках! Och, czyjaż noga nie zachwiała się i nie zbyła w zwycięstwie — stania! Ах, чий крак не е залитал и в победата не е отвикнал да стои? Ах, чья нога не спотыкалась и не разучалась в победе – стоять! — Abym gotów i dojrzały był w czas wielkiego południa, gotów i dojrzały jako spiż płomienny, jako chmura gromami ciężarna z obrzmiałym mleka wymieniem: — gotów do samego siebie i do woli swej najskrytszej: łukiem strzały swej żądnym, strzałą gwiazdy swej żądną: — gwiazdą gotową i dojrzałą ku swemu południu, płomienną, przebitą i tymi niszczącymi strzały słońca — szczęsną: — słońcem żebym był samym i nieubłaganą wolą słoneczną, gotową do zniszczenia w zwycięstwie! За да бъда един ден готов и узрял за голямото пладне: готов и узрял подобно на разкалена мед, на чреват със светкавици облак и напращяло от мляко виме: — готов за самия себе си и за своята най-скрита воля: лък, пламтящ от страст за своята стрела, стрела, пламтяща от страст за своята звезда: — звезда, готова и зряла в своето пладне, пламтяща, пронизана, блажена от унищожителните стрели на слънцето: — сам слънце и неумолима слънчева воля, готова за унищожение в победата! Да буду я готов и зрел в великий полдень: готов и зрел, как раскаленная добела медь, как туча, чреватая молниями, и как вымя, вздутое от молока, – готов для себя самого и для самой сокровенной воли своей: как лук, пламенеющий к стреле своей, как стрела, пламенеющая к звезде своей; – как звезда, готовая и зрелая в полдне своем, пылающая, пронзенная, блаженная перед уничтожающими стрелами солнца; – как само солнце и неумолимая воля его, готовая к уничтожению в победе! O wolo, wszelkiej odwrótnico niedoli, ty doli mojej musie niechybny! О, воля моя, обрат на всяка неволя, о, ти, моя необходимост! О воля, избеганье всех бед, ты неизбежность моя! Zachowajże ty mnie ku jednemu wielkiemu zwycięstwu! Спастри ме за една велика победа! Сохрани меня для единой великой победы! Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Powracający do zdrowia Оздравяващият Выздоравливающий 1. 1. 1.0 Pewnego poranku, w jakiś czas po powrocie do jaskini, zerwał się Zaratustra ze swego posłania jak opętany, krzyczał strasznym głosem i zachowywał się tak, jak gdyby na posłaniu pozostał jeszcze ktoś, co żadną miarą powstać nie chce. Głos Zaratustry rozbrzmiewał tak donośnie, że zwierzęta jego zbiegły się przestraszone; zaś ze wszystkich pieczar i kryjówek wokół jaskini Zaratustry powypłaszał się zwierz wszelaki i latał, trzepotał się, pełzał lub skakał, jak mu przyrodzenie nóg lub skrzydeł pozwalało. Една сутрин, недълго след завръщането си в пещерата, Заратустра скочи от постелята като обезумял, закрещя с ужасен глас и се размаха, сякаш на одъра лежеше още някой, който не искаше да стане оттам. И тъй кънтеше гласът на Заратустра, че неговите зверове изплашени притичаха при него, а от всички пещери и бърлоги, съседни на пещерата на Заратустра, се разбягаха всевъзможни животни: хвърчащи, пърхащи, пълзящи, скачащи, всяко според това, какъв вид нозе и криле му са дадени. Однажды утром, вскоре после возвращения своего в пещеру, вскочил Заратустра с ложа своего, как сумасшедший, стал кричать ужасным голосом, махая руками, как будто кто-то лежал на ложе и не хотел вставать; и так гремел голос Заратустры, что звери его, испуганные, прибежали к нему и из всех нор и щелей, соседних с пещерой Заратустры, все животные разбежались, улетая, уползая и прыгая, – какие кому даны были ноги и крылья. A Zaratustra mówił tymi słowy: Bywaj, myśli przepaścista, z mojej wynurzaj się głębi! А Заратустра изрече тези думи: „Изкачи се, бездънна мисъл, от моята дълбочина! Заратустра же так говорил: Вставай, бездонная мысль, выходи из глубины моей! Jam twym kogutem i świtem, zaspany nicponiu! Bywaj! bywaj! Mój głos dopieje się przecie ocknienia twego! Аз съм твой петел и утринен здрач. Сънлив червей, стани! Стани! Моят глас трябва да те пробуди от сън с кукуригането си! Я петух твой и утренние сумерки твои, заспавшийся червь: вставай! вставай! голос мой разбудит тебя! Zerwij więzy z uszu swoich! Słuchaj! Развържи възлите на ухото си: чуй! Расторгни узы слуха твоего: слушай! Gdyż ja słuchać cię pragnę! Защото аз искам да те слушам! Ибо я хочу слышать тебя! Bywaj! bywaj! Стани! Стани! Вставай! Вставай! Gromu tu dosyć, aby i groby do słuchania zmusić! Тук има достатъчно гръмотевица, за да се научат дори и гробовете да чуват! Здесь достаточно грома, чтобы заставить и могилы прислушиваться! Przetrzyj sen oraz wszystko gnuśne i ślepe z oczu swoich! И прогони от очите си съня и всяка заблуда и слепота! Сотри сон, а также всякую близорукость, всякое ослепление с глаз своих! Słuchaj mnie i oczyma swymi: mój głos jest lekiem nawet dla ślepo urodzonych. Слушай ме дори и с очите си: моят глас е лековит балсам дори и за слепородени. Слушай меня даже глазами своими: голос мой – лекарство даже для слепорожденных. A gdy raz się ockniesz, masz mi czuwać wiecznie. А събудиш ли се веднъж, ти ще трябва да останеш за мене вечно будна. И когда ты проснешься, ты навеки останешься бодрствующей. Nie mój to obyczaj prababki ze snu budzić, aby je znów — do snu układać! Не е мой навик да пробуждам от сън прабаби, за да им заповядвам да продължават да спят! Не таков я, чтобы, разбудив прабабушек от сна, сказать им – чтобы продолжали они спать! Poruszyłaś się, przeciągasz się, rzęzisz? Ти се размърдваш, протягаш се, хъркаш? Ты шевелишься, потягиваешься и хрипишь? Bywaj! bywaj! Стани! Стани! Вставай! Вставай! Nie rzęzić — lecz mówić mi masz! Не хъркай — а говори! Не хрипеть – говорить должна ты! Woła cię Zaratustra, bezbożnik! Заратустра, безбожникът, те вика! Заратустра зовет тебя, безбожник! Ja, Zaratustra, orędownik życia, orędownik cierpienia, orędownik koliska — wołam cię, myśli ma przepaścista! Ах, Заратустра, защитникът на живота, защитникът на страданието, защитникът на кръга — тебе викам аз, моята най-бездънна мисъл! Я, Заратустра, заступник жизни, заступник страдания, заступник круга, – тебя зову я, самую глубокую из мыслей моих! Chwała mi! Хвала на мене! Благо мне! Zbliżasz się — słychać już! Ти идваш, чувам те! Ты идешь – я слышу тебя! Bezdeń ma przemawia, ma ostatnia głębia dobyła się na światło dzienne! Моята пропаст говори, своята последна глъбина аз изнесох на светлината! Бездна моя говорит, свою последнюю глубину извлек я на свет! Chwała mi! Хвала на мене! Благо мне! Bliżej tu! Ела по-близо! Иди! Dłoń mi podaj — ha! puszczaj! Подай ръката — ха! Дай руку – ха! пусти! — Haha! — Wstręt, wstręt, wstręt — biada mi! Пусни! Ха, ха! — гнъс, гнъс, гнъс!… Горко ми!“ Ха, ха – отвращение! отвращение! отвращение! – горе мне! 2. 2. 2.0 Zaledwie jednak Zaratustra te słowa wygłosił, zwalił się z nóg jak martwy i jak martwy długi czas na ziemi leżał. Ала едва изрекъл тези думи, Заратустра се строполи на земята подобно на мъртвец и остана да лежи дълго като мъртвец. Но едва Заратустра сказал слова эти, как упал замертво и долго оставался как мертвый. Gdy przyszedł wreszcie do siebie, blady był na twarzy, drżący na ciele, z łoża podnosić się nie chciał i wzbraniał się długo jeść i pić. А когато дойде на себе си отново, той беше бледен и трепереше и продължи да лежи и още дълго не искаше нито да яде, нито да пие. Придя же в себя, он был бледен, дрожал, продолжал лежать и долго не хотел ни есть, ни пить. Trwało to dni siedm; zwierzęta nie opuszczały go dniem i nocą, orzeł tylko wylatywał raz po raz, aby pokarm mu znieść. Тъй изтрая той седем дни. Но неговите зверове не го напускаха денем и нощем, освен когато орелът излиташе, за да донесе храна. Такое состояние длилось у него семь дней; звери его не покидали его ни днем, ни ночью, и только орел улетал, чтобы принести пищи. Co zaś znalazł i zrabował układał na posłaniu Zaratustry: tak że Zaratustra leżał wreszcie pod stosem żółtych i czerwonych jagód, gron, jabłek różanych, wonnych ziół i szyszek piniowych. И каквото донасяше или успяваше да задигне, полагаше върху постелята на Заратустра, така че накрай Заратустра лежеше между жълти и червени ягоди, грозде, червени като рози ябълки, благоуханни билки и кедрови шишарки. И все, что он находил и что случалось ему отнять силою, складывал он на ложе Заратустры: так что Заратустра лежал наконец среди желтых и красных ягод, среди винограда, розовых яблок, благовонных трав и кедровых шишек. U nóg zaś jego leżało jagniąt dwoje, które orzeł z trudem porwał pastuchowi. А пък при нозете му бяха проснати две агнета, които орелът с мъка бе грабнал от овчарите. У ног же его были простерты два ягненка, которых орел с трудом отнял у пастухов их. Wreszcie po siedmiu dniach podjął się Zaratustra z łoża, wziął jabłko różane do ręki i lubował się jego wonią. Най-сетне, след седем дни, Заратустра се вдигна от одъра си, взе една румена ябълка в ръка, помириса я и мирисът й му хареса. Наконец, после семи дней, поднялся Заратустра на своем ложе, взял в руку розовое яблоко, понюхал его и нашел запах его приятным. Wówczas, mniemały zwierzęta, nastał czas, kiedy do niego przemówić należało. Тогава си помислиха неговите зверове, че е дошло времето да заприказват с него. Тогда подумали звери его, что настало время заговорить с ним. „O, Zaratustro, rzekły, oto już siedm dni z ciężką leżysz powieką: nie zechciałbyś wreszcie podjąć się na nogi? — О, Заратустра — рекоха те, — ето че ти лежиш вече седем дни тъй с натежали очи. Не желаеш ли най-сетне да се изправиш отново на нозете си? «О Заратустра, – сказали они, – вот уже семь дней, как лежишь ты с закрытыми глазами; не хочешь ли ты наконец снова стать на ноги? Wyjdź z jaskini swej: świat na cię, jako ogród, czeka. Излез вън от пещерата си: светът те очаква като градина. Выйди из пещеры своей: мир ожидает тебя, как сад. Wiatr igra ciężkimi wonnościami, co do cię garnąć się pragną; wszystkie strumienie gonić cię chcą. Вятърът си играе с тежки благовония, които се стремят към тебе. И всички ручеи биха забързали след тебе. Ветер играет тяжелым благоуханием, которое просится к тебе; и все ручьи хотели бы бежать вслед за тобой. Rzeczy wszelkie tęskniły za tobą, czasu gdyś ty siedm dni sam pozostawał, — wynijdź z jaskini swej! Всички неща копнеят по тебе, а пък ти седем дни престоя самичък — излез от пещерата си! Все вещи тоскуют по тебе, почему ты семь дней оставался один, – выйди из своей пещеры! Rzeczy wszelkie lekarzami chcą ci być! Всички неща искат да бъдат твои лечители! Все вещи хотят быть твоими врачами! Zali nowe nawiedziło cię poznanie, gorzkie i ciężkie. Ново ли познание те осени — кисело, тежко? Разве новое познание снизошло к тебе, горькое, тяжелое? Jako kwaśny zaczyn leżałeś tu oto, dusza wezbrała w tobie i pęczniała poza brzegi wszelkie”. Подобно на замесено с квас тесто лежеше ти, твоята душа бухна и преля над всичките си ръбове. Подобно закисшему тесту, лежал ты, твоя душа поднялась и раздулась за свои пределы». — O, zwierzęta me, odparł Zaratustra, gawędźcież dalej, a mnie słuchać zwólcie! — О, мои зверове — отвърна Заратустра, — продължавайте да бъбрите така и оставете ме да ви слушам! – О звери мои, – отвечал Заратустра, – продолжайте болтать и позвольте мне слушать вас! Skrzepia mnie to, gdy waszej słucham gawędy; gdzie się gawędzi, tam świat staje się wnet dla mnie ogrodem. Ободрява ме вашият бъбреж: където се бъбре, там светът се простира пред мене като градина. Меня освежает ваша болтовня: где болтают, там мир уже простирается предо мною, как сад. Jakże rozkosznym jest to, że słowa i dźwięki na świecie są: czyż słowa i dźwięki nie są to tęcze i mosty złudne nad wieczną rozłąką rzeczy? Колко е приятно, че съществуват думи и звуци: не са ли думите и звуците небесни дъги и миражни мостове между вечно разлъчени същества? Как приятно, что есть слова и звуки: не есть ли слова и звуки радуга и призрачные мосты, перекинутые через все, что разъединено навеки? Do każdej duszy odrębny świat przynależy; dla każdej duszy jest inna dusza zaświatem. На всяка душа принадлежи друг свят; за всяка душа — всяка друга душа е един отвъден свят. У каждой души особый мир; для каждой души всякая другая душа – потусторонний мир. Między największymi zwłaszcza podobieństwami kłamie pozór najpiękniej; zaś przez najmniejszą szczelinę najtrudniej mosty przerzucać. Тъкмо между най-сходните неща миражът лъже най-хубаво. Защото тъкмо най-малката пропаст се замоства най-трудно. Только между самым сходным призрак бывает всего обманчивее: ибо через наименьшую пропасть труднее всего перекинуть мост. Dla mnie — jakżeby „poza mną” być mogło? За мене — как би имало нещо извън мене? Для меня – как существовало бы что-нибудь вне меня? Nie masz „na zewnątrz”! Няма нищо извън нас! Нет ничего вне нас! Lecz zapominamy o tym przy dźwiękach; i jakże rozkosznym jest to, że zapominamy! Ала ние забравяме това при всеки звук. Колко е приятно, че забравяме! Но это забываем мы при всяком звуке; и как отрадно, что мы забываем! Czyż rzeczy wszelkie nie obdarzono nazwy i dźwięki, aby się człowiek przy rzeczach orzeźwiał? Не са ли дарени на нещата имена и звукове, за да се одобрява човек с тях? Имена и звуки не затем ли даны вещам, чтобы человек освежался вещами? Pięknąż bo pustotą jest mowa: pląsa nią człowiek nad rzeczami wszelkimi. Хубаво безумие е говорът: с него танцува човек над всички неща. Говорить – это прекрасное безумие: говоря, танцует человек над всеми вещами. Jakże rozkoszna jest wszelka mowa i wszystkie kłamstwa dźwięków! Колко приятна е всяка реч и всяка лъжа на звуците! Как приятна всякая речь и всякая ложь звуков! Dźwiękami pląsa miłość nasza po barwistych tęczach. Със звуци танцува нашата любов по пъстри небесни дъги. Благодаря звукам танцует наша любовь на пестрых радугах. — „O, Zaratustro, rzekły na to zwierzęta, przed takimi, co jak my myślą, rzeczy wszelkie same pląsają: wszystko to jawi się, dłonie sobie podaje, śmieje się, pierzcha — i powraca. — О, Заратустра — отвърнаха на това зверовете, — за такива, които мислят като нас, всички неща танцуват сами: те идват, подават си ръце и се смеят и се разбягват — и пак се връщат. «О Заратустра, – сказали на это звери, – для тех, кто думает, как мы, все вещи танцуют сами: все приходит, подает друг другу руку, смеется и убегает – и опять возвращается. Wszystko idzie, wszystko powraca; wiecznie toczy się koło bytu. Всичко отива, всичко пак се връща: вечно се върти колелото на битието. Все идет, все возвращается; вечно вращается колесо бытия. Wszystko zamiera, wszystko zakwita; wiecznie rok bytu bieży. Всичко умира, всичко разцъфтява отново. Вечно се движи годината на битието. Все умирает, все вновь расцветает, вечно бежит год бытия. Wszystko się łamie, wszystko znów się spaja; jednakie buduje się wiecznie domostwo bytu. Всичко рухва, всичко се сглобява отново: вечно се гради все същият дом на битието. Все погибает, все вновь устрояется; вечно строится тот же дом бытия. Wszystko się rozłącza, wszystko wita się ponownie; wiernym pozostaje sobie wiecznie bytu kolisko. Всичко се разлъчва, всичко се приветствува с „добре дошъл“ отново; вечно остава верен на себе си пръстенът на битието. Все разлучается, все снова друг друга приветствует; вечно остается верным себе кольцо бытия. W każdym mgnieniu poczyna się byt; wokół każdego „tu” toczy się kula: „tam”. Във всеки миг започва битието. Около всяко „Тук“ се върши кълбото „Там“. В каждый миг начинается бытие; вокруг каждого «здесь» катится «там». Środek jest wszędzie. Центърът е навсякъде. Центр всюду. Krzywy jest szlak wieczności”. Крива е пътеката на вечността. Кривая – путь вечности». — O, wy sowizdrzały i katarynki! — odparł Zaratustra i śmiał się znowuż, jakże wy dobrze wiecie, co się w ciągu dni siedmiu dokonać musiało: — i jak mi ów potwór w gardziel wpełznął i dusił! — О, вие хитри глумци и латерни! — възрази Заратустра и се усмихна отново. — Колко добре знаете вие какво трябваше да се осъществи за седем дни: — и как онова чудовище пропълзя в гърлото ми и ме давеше! – О вы, проказники и шарманки! – отвечал Заратустра и снова улыбнулся. – Как хорошо знаете вы, что должно было исполниться в семь дней – и как то чудовище заползло мне в глотку и душило меня! Lecz ja odgryzłem mu głowę i wyplułem ją precz. Ала аз му отгризах главата и я изплюх далеч от мене. Но я откусил ему голову и отплюнул ее далеко от себя. A wy — wyście już piosnkę z tego uczyniły? А вие — не съчинихте ли вие вече за това латернаджийска песен? А вы – вы уже сделали из этого уличную песенку? Lecz ja oto leżę tu, wyczerpany ukąszeniem i wypluciem tym, chory jeszcze z własnego wyzwolenia. А аз лежа тук, още изнурен от това отгризване и изплюване, още болен от собственото си избавление. А я лежу здесь, еще не оправившись от этого откусывания и отплевывания, еще больной от собственного избавления. A wyście rade przyglądały się temu? И вие наблюдавахте ли всичко това? И вы смотрели на все это? O, zwierzęta me, więc i wy jesteście okrutne? О, зверове мои, дори и вие ли сте жестоки? О звери мои, разве и вы жестоки? Więc widokiem wielkiego bolu pragnęłyście się napawać, jak to ludzie czynią? Нима вие искахте да наблюдавате моята голяма болка, както правят людете? Неужели вы хотели смотреть на мое великое страдание, как делают люди? Albowiem człowiek jest najokrutniejszym zwierzęciem. Човекът именно е най-жестокият звяр. Ибо человек – самое жестокое из всех животных. Wobec tragedii, walk byków i ukrzyżowań czuł się dotychczas najrozkoszniej; a gdy piekło sobie wynalazł, patrz! stało się ono jego niebem na ziemi. При трагедии, борби с бикове и разпятия на кръст той се е усещал досега най-добре на земята. А след като изнамери пъкъла, ето че пъкълът стана негов рай на земята. Во время трагедий, боя быков и распятий он до сих пор лучше всего чувствовал себя на земле; и когда он нашел себе ад, то ад сделался его небом на земле. Gdy wielki człowiek krzyknie —: mały wnet się tu znajdzie; i język z gęby lubieżnie wywiesi. Ако големият човек извика — светкавично малкият се притичва: и чак езикът му провисва из гърлото от сладострастие. Когда большой человек кричит: мигом подбегает к нему маленький; и язык висит у него изо рта от удовольствия. Zwie on to wszakże „współczuciem” swoim. Той обаче назовава това свое „състрадание“. Но он называет это своим «состраданием». Mały człowiek, osobliwie poeta — jakże on zapamiętale życie oskarża! Малкият човек, особено лостът, колко усърдно обвинява той с думи живота! Маленький человек, особенно поэт, – с каким жаром обвиняет он жизнь на словах! Słuchajcież go, lecz baczcież, abyście się nie przesłyszały i wyczuły tę rozkosz, która w tych wszystkich oskarżeniach tkwi! Слушайте го, ала не пропускайте да доловите и насладата, скрита зад всяка жалба! Слушайте его, но не прослушайте радости во всех жалобах его! Ci oskarżyciele życia! ich życie zwycięża jednym mrugnięciem oka: „Kochasz mnie? pyta czelnie; poczekaj nieco, jeszcze ja czasu dla ciebie nie mam”. Такива обвинители на живота — тях животът надвива само с едно мигване на окото. „Ти ме любиш ли? — запитва дръзновената. — Почакай малко, още нямам време за тебе!“ Это обвинители жизни: их побеждает жизнь в одно мгновение. «Ты любишь меня? – говорит дерзновенная. – Подожди же немного, у меня нет еще для тебя времени». Człowiek jest dla samego siebie najokrutniejszym zwierzęciem; i pośród tych wszystkich, co się „grzesznikami”, „krzyża swego dźwigaczami” i „pokutnikami” zwą, baczcie mi na tę rozkosz, która w ich skargach i oskarżeniach tkwi! И към себе си човек е най-жестокият звяр. И при всичко, което се зове „грешник“ и „кръстоносец“, и „покаяник“, не пропускайте да доловите сладострастието, скрито в техните жалби и обвинения. Человек для себя самого самое жестокое животное; и во всем, что зовется «грешник», «несущий крест» и «кающийся», не прослушайте радости, примешанной к этим жалобам и обвинениям! Zaś ja sam — chcęż ja tymi słowy oskarżycielem być człowieka? И самият аз — нима искам с това да съдя човека? А я сам – не хочу ли я быть обвинителем человека? Och, zwierzęta me, to jedno przeświadczenie zdobyłem dotychczas, że człowiekowi to jego „najgorsze” niezbędnym jest do najlepszego; — że wszystko najgorsze jest najwyższą siłą i najtwardszym kamieniem dla najwyższego twórcy; oraz że człowiek lepszym i gorszym stać się musi: Nie do tego torturowego łoża przykuty byłem, iż wiedziałem: „człowiek jest zły”, — lecz przeciwnie: jam wołał, jako nikt dotychczas jeszcze nie wołał: „Och, że też to jego »najgorsze« jest tak bardzo małe! Ах, мои зверове, единствено на това се научих аз досега че на човека е потребно неговото най-голямо зло за неговото най-добро: — че цялото негово най-зло е неговата най-добра сила и най-твърдият камък за върховния творец и че човек трябва да става не само по-добър, но и по-зъл. Не на това разпятие: бях прикован аз, защото знаех: човекът е зъл, а защото, виках, както още никой досега не е викал: „Ах, че дори неговото най-зло е толкова малко! Ах, звери мои, только одному научился я до сих пор, что человеку нужно его самое злое для его же лучшего, – что все самое злое есть его наилучшая сила и самый твердый камень для наивысшего созидателя; и что человек должен становиться лучше и злее: Не за то был я пригвожден к древу мучений, что я знаю, что человек зол, – но за то, что я кричал, как никто еще не кричал: «Ах, его самое злое так ничтожно! Och, że też to jego »najlepsze« jest tak bardzo małe! Ах, че дори неговото най-добро е толкова малко!“ Ах, его самое лучшее так ничтожно!» Wielki przesyt człowiekiem — on to mnie dławił i w przełyk zapełzał: oraz i to, o czym wróżbiarz wróżył: „wszystko jest obojętne, nie opłaca się nic, wiedza dławi”. Голямата досада от човека — тя ме давеше и беше пропълзяла в гърлото ми, и онова, що бе предрекъл прорицателят: „Всичко е еднакво, нищо не си струва труда, знанието дави!“ Великое отвращение к человеку – оно душило меня и заползло мне в глотку; и то, что предсказывал прорицатель: «Все равно, ничто не вознаграждается, знание душит». Wielki zmrok wlókł się przede mną, długi, śmiertelnie znużony i śmiercią pijany smutek, co ziewającymi usty przemawiał. Дълъг здрач се стелеше с хроми нозе пред мене, смъртноморна, смъртнопияна печал, която говореше с прозяваща се уста. Долгие сумерки тянулись предо мною, смертельно усталая, пьяная до смерти печаль, которая говорила, зевая во весь рот: „Wiecznie powraca on, ów człowiek, którymś ty się znużył, człowiek mały”, — tak ziewał mój smutek i powłóczył nogą, a zasnąć nie mógł. „Вечно се възвръща той — човекът, който ти е дотегнал, малкият човек“ — така се прозяваше моята печал и влачеше крак и не можеше да заспи. «Вечно возвращается человек, от которого устал ты, маленький человек» – так зевала печаль моя, потягивалась и не могла заснуть. W piekło przeistoczyła mi się ziemia ludzka, zapadła się pierś jej, wszystko, co żyło, stało mi się próchnicą ludzką, i kością trupią, i zmurszałą przeszłością. На пещера се превърна за мене човешката земя, гръдта й хлътна навътре, всичко живо стана, за мене човешка гнилост и мощи и разтленно минало. В пещеру превратилась для меня человеческая земля, ее грудь ввалилась, все живущее стало для меня человеческой гнилью, костями и развалинами прошлого. Siadywało me wzdychanie na wszystkich grobowcach człowieczych, a wstawać nie mogło; pytania i westchnienia me rechotały, dusiły i trawiły mnie, skarżąc się dniem i nocą: — „och, człowiek wiecznie powraca! Моята въздишка седеше над всички човешки гробове и не можеше вече да стане. Денем и нощем крякаше и се давеше, и гризеше, и вопиеше моята въздишка и моето питане: „Ах, човекът се вечно възвръща! Мои вздохи сидели на всех человеческих могилах и не могли встать; мои вздохи и вопросы каркали, давились, грызлись и жаловались день и ночь: – «Ах, человек вечно возвращается! Człowiek mały powraca wiecznie! ” Малкият човек вечно се възвръща!“ Маленький человек вечно возвращается!» Nago ujrzałem raz obu, największego i najmniejszego człowieka: nazbyt podobni byli do siebie, — nazbyt ludzki nawet i ten największy! Голи видях, аз, нявга и двамата, най-големия човек и най-малкия човек: премного малък най-големият, премного сходни един на друг — и още твърде човешки, дори и най-големият. Нагими видел я некогда обоих, самого большого и самого маленького человека: слишком похожи они друг на друга, – слишком еще человек даже самый большой человек! Nazbyt mały największy! — to mi omierzłym uczyniło człowieka! Твърде малък най-големият! — това беше моята досада от човека! Слишком мал самый большой! – Это было отвращение мое к человеку! A wieczny wrot nawet i tego, co najmniejsze — omierziło mi to istnienie wszelkie! И вечно възвръщане дори на най-малкия! — това беше моята досада от всяко битие! А вечное возвращение даже самого маленького человека! – Это было неприязнью моей ко всякому существованию! Och, wstręt! wstręt! wstręt! Ах, гнъс, гнъс, гнъс! Ах, отвращение! отвращение! отвращение! – — Tako rzekł Zaratustra, westchnął i przeraził się, gdyż przypomniał sobie chorobę swą. Тъй рече Заратустра и въздъхна и потръпна, защото си припомни за болестта си. Так говорил Заратустра, вздыхая и дрожа, ибо он вспоминал о своей болезни. Lecz zwierzęta jego przerwały mu tu dalszą mowę. Ала неговите зверове не го оставиха тогава да говори повече. Но тут звери его не дали ему продолжать. „Nie mów już, ty do zdrowia powracający! — odparły mu zwierzęta, raczej wyjdź z jaskini, gdzie świat na cię jako ogród czeka. — Не говори повече, о, ти, Оздравяващ! — тъй му възразиха неговите зверове. — А излез навън, където подобно на градина светът те очаква. «Перестань говорить, о выздоравливающий! – так отвечали ему звери его. – Уходи отсюда и иди туда, где мир ожидает тебя, подобный саду. Między róże i pszczoły wyjdź i między roje idź gołębie! Излез навън при розите и пчелите, и ятата гълъби! Иди к розам, к пчелам и стаям голубей! Osobliwie do ptaków idź śpiewających: abyś się śpiewu od nich nauczył! А особено при пойните птички, за да се научиш от тях да пееш! В особенности же к певчим птицам, чтобы научиться у них петь! Śpiewać bo pragnie ozdrowiewający; zdrowy niech przemawia. Именно пеенето е за оздравяващи. Здравият може да говори. Ибо пение свойственно выздоравливающим; здоровый же пусть говорит. A gdy i zdrowy pieśni zapragnie, innych zechce on pieśni, niźli do zdrowia powracający”. А дори и да може да иска песни, здравият иска по-други песни от оздравяващия. И если даже здоровый хочет песен, он хочет других песен, чем выздоравливающий». — „O, wy sowizdrzały i dudy niemilknące, zamilczcież wreszcie! — odparł Zaratustra i śmiał się ze swych zwierząt. — О, вие, хитри глумци и латерни, та млъкнете! — отвърна Заратустра и се усмихна на своите зверове. – О вы, проказники и шарманки, замолчите же! – отвечал Заратустра и смеялся над речью своих зверей. – — Jakże wy dobrze wiecie, jaką to pociechę wymyśliłem sobie w ciągu tych dni siedmiu! — Колко добре знаете вие каква утеха съм си аз намерил сам през тези седем дни! Как хорошо знаете вы, какое утешение нашел я себе в эти семь дней! Iż znowuż śpiewać oto muszę, — tę pociechę wynalazłem sobie i to uzdrowienie: chcecież i na to wnet piosnkę ułożyć lutniową?” А именно, че трябва да запея отново — тази утеха изнамерих аз и това оздравяване: и от това ли искате вие да съчините отново латернаджийска песен? Надо, чтобы снова я пел, – это утешение и это выздоровление нашел я себе; не хотите ли вы и из этого тотчас сделать уличную песенку? — „Nie mów już, odparły zwierzęta ponownie; zdziałaj raczej, ozdrowiały, nową wprzódy lutnię dla swych pieśni nowych! — Не говори повече — възразиха животните му. — По-добре ти, оздравяващият, си стъкми по-напред лира, една нова лира! – «Перестань говорить, – отвечали ему во второй раз звери его, – лучше, о выздоравливающий, сделай лиру себе, новую лиру! Gdyż zważ to, Zaratustro! Защото, виж сам, о, Заратустра! Ибо видишь, о Заратустра! Nowym twym pieśniom nowej potrzeba lutni. Новите ти песни се нуждаят от нови лири! Для твоих новых песен нужна новая лира. Śpiewaj i płoń, o Zaratustro, zlecz nowymi pieśni duszę swą: abyś swe wielkie udźwignął przeznaczenie, które jeszcze żadnego człowieka przeznaczeniem nie było! Пей и се избушувай, о, Заратустра, излекувай с нови песни душата си, за да можеш да понесеш великата си съдба, която досега не е била отредена на никой човек още! Пой и шуми, о Заратустра, врачуй новыми песнями свою душу: чтобы ты мог нести свою великую судьбу, которая не была еще судьбою ни одного человека! Gdyż zwierzęta twe wiedzą wszak, o Zaratustro, kim jesteś i stać się musiałeś: patrz, tyś jest nauczycielem wiecznego wrotu —, oto twe przeznaczenie! Защото животните ти, о, Заратустра, знаят много добре кой си ти и кой трябва да станеш: виж, ти си учителят на вечния възврат — това е сега твоята съдба! Ибо твои звери хорошо знают, о Заратустра, кто ты и кем должен ты стать; смотри, ты учитель вечного возвращения, – в этом теперь твое назначение! A żeś pierwszym, co tę naukę wieścić musi, — jakżeby przeznaczenie to nie miało być snadnie twym największym niebezpieczeństwem i chorzeniem twym! А щом ти пръв ще трябва да възвестиш това учение, как би могла тогава тази голяма съдба да не бъде също и твоя най-голяма опасност и болест? Ты должен первым возвестить это учение, – и как же этой великой судьбе не быть также и твоей величайшей опасностью и болезнью! Patrz, my wiemy, czego ty uczysz: że rzeczy wszelkie wiecznie powracają, a my wraz z nimi, i że wieczne razy jużeśmy tu były, a rzeczy wszelkie wraz z nami. Виж, ние знаем що учиш ти: че всички неща вечно се възвръщат и ние заедно с тях и че всички ние вече безброй пъти сме били тук и всички неща с нас. Смотри, мы знаем, чему ты учишь: что все вещи вечно возвращаются и мы сами вместе с ними и что мы уже существовали бесконечное число раз и все вещи вместе с нами. Uczysz, że jest wielki rok stawania się, olbrzymi, potworny rok, co jako zegar piaseczny, wciąż na nowo wrotnie nastawiać się musi, aby na nowo się osypywał i do końca dobiegał: — tako, iż wszystkie te roki są sobie równe w wielkim i małym zarazem, — tako iż my sami w każdym wielkim roku jesteśmy jednacy w wielkim i w małym zarazem. Ти учиш, че ще дойде великата година на началото, година голяма като чудовище: тя трябва подобно на пясъчен часовник все отново и отново да се обръща, за да може все отново да се стича и изтича: — тъй че всички тези години са подобни на себе си и в най-голямото, а и в най-малкото, тъй че и самите ние сме подобни на себе си в най-голямото, а и в най-малкото. Ты учишь, что существует великий год становления, чудовищно великий год: он должен, подобно песочным часам, вечно сызнова поворачиваться, чтобы течь сызнова и опять становиться пустым, – так что все эти годы похожи сами на себя, в большом и малом, – так что и мы сами, в каждый великий год, похожи сами на себя, в большом и малом. A gdybyś ty teraz zemrzeć chciał, o Zaratustro, wiemy i to, jakbyś w tej chwili do się przemawiał: — wszakże zwierzęta twe błagają cię — abyś jeszcze nie umierał! И ако сега би пожелал да умреш, о, Заратустра: виж, ние знаем също как би говорил ти тогава на себе си, ала твоите зверове те молят все още да не умираш! И если бы ты захотел умереть теперь, о Заратустра, – смотри, мы знаем также, как стал бы ты тогда говорить к самому себе; но звери твои просят тебя не умирать еще. Przemawiałbyś bez drżenia, raczej z przydechem błogości: gdyżby wielkie brzemię i zdławienie zdjęte były wreszcie z ciebie, ty najcierpliwszy! Ти би говорил, и то без да трепериш, обратно, по-скоро с издути гърди от блаженство: защото голяма тежест и душна угнетеност са паднали от тебе, о, ти, най-търпеливият от всички човеци! Ты стал бы говорить бестрепетно, вздохнув несколько раз от блаженства: ибо великая тяжесть и уныние были бы сняты с тебя, о самый терпеливый! »Oto umieram i zanikam, mówiłbyś wówczas, jedno mgnienie, a stanę się nicością. „Сега умирам и изчезвам — би рекъл ти, — и в миг ставам едно нищо. «Теперь я умираю и исчезаю, – сказал бы ты, – и через мгновение я буду ничем. Dusze są równie śmiertelne, jak i ciała. Душите са толкова смъртни, колкото и телата. Души так же смертны, как и тела. Lecz powróci ten węzeł przyczyn, w który i ja wplątany jestem, — stworzy on mnie ponownie! Ала възелът от причини, в който съм стегнат, се възвръща отново — той ще ме създаде отново! Но связь причинности, в которую вплетен я, опять возвратится, – она опять создаст меня! Jać sam należę do przyczyn wiecznego wrotu. Самият аз спадам към причините на вечния възврат. Я сам принадлежу к причинам вечного возвращения. Powtórzę się wrotnie wraz z tym słońcem, tą ziemią, tym orłem i wężem tym — nie do nowego, ani lepszego życia, ani też do podobnego: — powracać będę wiecznie do zawsze jednakiego i zawsze tego samego życia, zarówno w rzeczach wielkich jak i małych, tak, abym znowuż o rzeczy wszelkich wiecznym wrocie nauczał, — abym znowuż me słowo głosił o wielkim dla świata i ludzi południu, abym znowuż ludziom nadczłowieka zwiastował. Аз се възвръщам — с това слънце, с тая земя, с този орел, с тая змия — но не за някакъв нов живот или по-добър живот, или сходен живот: — аз вечно се възвръщам в самия този един и същ живот, еднакъв както в най-голямото, така и в най-малкото, за да възвестявам отново вечния възврат на всички неща, — за да повтарям словото за великото земно и човешко пладне, за да възвестя на людете отново идването на свръхчовека. Я снова возвращусь с этим солнцем, с этой землею, с этим орлом, с этой змеею – не к новой жизни, не к лучшей жизни, не к жизни, похожей на прежнюю: – я буду вечно возвращаться к той же самой жизни, в большом и малом, чтобы снова учить о вечном возвращении всех вещей, – чтобы повторять слово о великом полдне земли и человека, чтобы опять возвещать людям о сверхчеловеке. Rzekłem me słowo i łamię się na słowie mym: tako chce ma dola wieczna —, jako zwiastun ginę! Аз казах своето слово, аз помолих силите си в моето слово: тъй го изисква моята вечна участ — като предтеча загивам аз! Я сказал свое слово, я разбиваюсь о свое слово: так хочет моя вечная судьба, – как провозвестник, погибаю я! Nastała godzina, w której schodzący samego siebie błogosławi. Ударил е часът, когато загиващият сам се благославя. Час настал, когда умирающий благословляет самого себя. — Tako kończy się znijście Zaratustry." Тъй завършва залезът на Заратустра.“ Так – кончается закат Заратустры».  Skoro zwierzęta te słowa rzekły, zamilkły i oczekiwały, aby Zaratustra do nich przemówił: Zaratustra wszakże nie słyszał, że one milczą. Когато изрекоха тези думи, зверовете млъкнаха и зачакаха Заратустра да им каже нещо, ала Заратустра не чу, че те са млъкнали. Сказав это, звери умолкли и ждали, чтобы Заратустра ответил что-нибудь им; но Заратустра не слышал, что они умолкли. Leżał oto z zamkniętymi oczyma, na pozór śpiący, aczkolwiek od zaśnięcia daleki: gdyż z duszą własną rozmowę wówczas wiódł. Обратно, той лежеше по-скоро безмълвно, със затворени очи като някой заспал човек, макар все още да не спеше: защото тъкмо разговаряше със собствената си душа. Он лежал тихо, с закрытыми глазами, как спящий, хотя и не спал: ибо он разговаривал в это время с своею душой. Wąż i orzeł, widząc go tako milczącym, uszanowały wielką wokół niego ciszę i oddaliły się oględnie. Змията обаче и орелът, като го видяха углъбен в мълчанието си, почетоха голямата тишина около него и предпазливо се оттеглиха. Змея же и орел, видя его таким молчаливым, почтили великую тишину вокруг него и удалились осторожно. O wielkiej tęsknicy За великия копнеж О великом томлении O duszo ma, jam cię nauczył mawiać „dziś”, jako „niegdyś” lub „ongi” i ponad wszelkim „tu”, „tam” i „ówdzie” w pląsach się ponosić. О, моя душа, аз те: научих да казваш „днес“, както и „някога“ и „едно време“ и с танц да се носиш над всяко „тук“ и „там“ и „там някъде“. О душа моя, я научил тебя говорить «сегодня» так же, как «когда-нибудь» и «прежде», и водить свои хороводы над всеми «здесь», «там» и «туда». O duszo ma, jam cię wyzwolił ze wszystkich starych zakamarków, omiotłem z ciebie pył, pajęczynę i mroki. О, моя душа, аз те избавих от всички кътчета, аз изметох от тебе прах, паяци и сумрак. О душа моя, я избавил тебя от всех закоулков, я отвратил от тебя пыль, пауков и сумерки. O duszo ma, omyłem cię z drobnej wstydliwości i podmówiłem, abyś naga w oczach słońca stanęła. О, моя душа, аз измих от тебе малкия срам и закътаната добродетел и те увещах да застанеш гола пред очите на слънцето. О душа моя, я смыл с тебя маленький стыд и добродетель закоулков и убедил тебя стоять обнаженной пред очами солнца. Nawałnicą, która zwie się „duchem”, zadąłem ponad twym rozfalowanym morzem; wszystkie chmury zdmuchnąłem precz, zdławiłem nawet tego dławca, co się „grzechem” zowie. С бурята, която се зове „дух“, аз префучах над твоето развълнувано море. Всички облаци аз прогоних оттам, убих дори самия убиец, наречен „грях“. Бурею, называемой «духом», подул я на твое волнующееся море; все тучи прогнал я оттуда, я задушил даже душителя, называемого «грехом». O duszo ma, nadałem ci prawo powiadać „nie!” jako nawałnica, i głosić „tak!”, jako się jasne głoszą niebiosa: oto jesteś mi cicha jak światło, i cicha przechodzisz przez nawałnice przeczenia. О, моя душа, аз ти дадох правото да казваш „не“ като бурята и да казваш „да“, както откритото небе казва „да“: спокойна като светлина стоиш ти и сега минаваш през отрицателни бури. О душа моя, я дал тебе право говорить Нет, как буря, и говорить Да, как говорит Да отверстое небо; теперь ты тиха, как свет, и спокойно проходишь чрез бури отрицания. O duszo ma, zwróciłem ci wolność nad wszystkim, co stworzone i jeszcze niezdziałane: któż zasię zna, jako ty znasz, rozkosz rzeczy przyszłych? О, моя душа, аз ти върнах свободата над създадено и несъздадено: а кой познава, както ти познаваш, насладата на бъдещето? О душа моя, я возвратил тебе свободу над созданным и несозданным – и кому еще, как тебе, ведома радость будущего? O duszo ma, nauczyłem cię wzgardy, co się nie rodzi, jako zaczerw toczący, uczyłem cię wielkiego miłującego gardzenia, które najbardziej kocha, gdzie najbardziej gardzi. О, моя душа, аз те приучих на презрение, което не идва като черво — единна — към великото, обичащото презрение, което най-много обича там, където най-много презира. О душа моя, я учил тебя презрению, но не тому, что приходит, как червоточина, а великому, любящему презрению, которое больше всего любит там, где оно больше всего презирает. O duszo ma, uczyłem cię tak przekonywać, abyś i słuszności same ku sobie nakłaniała: jako słońce, co nawet i morze ku swojej podmawia wyżynie. О, моя душа, аз те учех тъй да увещаваш, че да убеждаваш към себе си самите основания: подобно на слънцето, което увещава дори морето да се издигне до неговата вие. О душа моя, я учил тебя так убеждать, чтобы ты самые основания притягивала к себе, – подобно солнцу, убеждающему даже море подняться на его высоту. O duszo ma, odjąłemć wszelką uległość, wszelkie kolan uginanie i „jasny pan” mawianie; sam ci nadałem imiona: „odwrótnica niedoli” i „przeznaczenie”. О, моя душа, аз снех от тебе всяко покорство, низкопоклонничество и раболепно обръщение „господарю“: самият аз ти дадох прозвището „Обрат на неволя“ и „Съдба“. О душа моя, я снял с тебя всякое послушание, коленопреклонение и раболепство; я сам дал тебе имя «избегание бед» и «судьба». O duszo ma, dałem ci nowe imiona i jaskrawe bawidełka, zwałem cię „przeznaczeniem” i „obszarem obszarów” i „pępowiną czasu” i „dzwonem lazurowym”. О, моя душа, аз ти дадох нови имена и пъстри играчки, аз те назовах „Съдба“ и „Простор на просторите“ и „Пъп на времето“ и „Небесносиня камбана“. О душа моя, я дал тебе новые имена и разноцветные игрушки, я назвал тебя «судьбою», «пространством пространств», «пуповиной времени» и «лазоревым колоколом». O duszo ma, krainę twą poiłem wszelką mądrością, dawałem ci wszelkie nowe moszcze oraz wszystkie prastare, tęgie wina mądrości. О, моя душа, на земята ти аз дадох да пие всяка мъдрост, всички нови вина, а също и всички незапомнено стари силни вина на мъдростта. О душа моя, твоей почве дал я испить всю мудрость, все новые вина и даже все незапамятно старые, крепкие вина мудрости. O duszo ma, każde słońce zlewałem na cię, każdą noc, każde milczenie i tęsknotę każdą: — i oto wyrosłaś mi jako winny krzew. О, моя душа, всяко слънце аз изливах върху тебе и всяка нощ, и всяко мълчание, и всеки копнеж. Тогава ти избуяваше за мене като лозница. О душа моя, всякое солнце изливал я на тебя, и всякую ночь, и всякое молчание, и всякое томление – ты вырастала предо мной, как виноградная лоза. O duszo ma, przebogatą i brzemienną stałaś mi się, krzewem stałaś się winnym o nabrzmiałych wymionach, krzewem gęstym od brunatno-złotych gron: — gęstym i uginającym się pod własnego szczęścia ciężarem, wyczekującym w nadmiarze swym, a w tym oczekiwaniu jeszcze wstydliwym. О, моя душа, отрупана с плод и тежка стоиш тя сега пред мене, една лозница е напращели вимета и гъсти кехлибаренозлатни гроздове: — претрупана и притисната от своето щастие, очакваща и натежала от плод и още свенлива от своето очакване. О душа моя, обильна и тяжела ты теперь, как виноградная лоза со вздутыми сосцами и плотными темно-золотистыми гроздьями, – стесненная и придавленная своим счастьем, в ожидании избытка и стыдясь еще своего ожидания. O duszo ma, nie maż bo nigdzie duszy, która by była bardziej i miłująca, i ogarniająca i nieogarnięta. О, моя душа, няма на земята друга душа по-обичаща и по-обемна, и по-просторна! О душа моя, не существует теперь нигде другой души, более любящей, более объемлющей и более обширной! Gdzieżby bo przeszłość i przyszłość w bliższym były zespole, niźli u ciebie? Къде другаде биха се приютили по-съкровено едно до друго бъдеще и минало, ако не в тебе? Где же будущее и прошедшее были бы ближе друг к другу, как не у тебя? O duszo ma, dałemć wszystko, wszystkie me dłonie opróżniły się dla cię: — a teraz oto! О, моя душа, аз ти дадох всичко и моите шепи се изпразниха в тебе: а сега? О душа моя, я дал тебе все, и руки мои опустели из-за тебя – а теперь! Teraz rzeczesz mi uśmiechnięta i smętku pełna: „Któż z nas dwojga dziękować tu winien? А сега ти ми казваш с усмивка и пълна с тъга: „Кой от нас двамата трябва да благодари? Теперь говоришь ты мне, улыбаясь, полная тоски: «Кто же из нас должен благодарить?  — czyż dający nie powinien dziękować, że biorący przyjął? — не би ли трябвало дарителят да благодари, че получателят е приел дара му? – должен ли благодарить дающий, что берущий брал у него? Czyż darowywanie nie jest potrzebą piekącą? Даряването не е ли вътрешна необходимост? Дарить – не есть ли потребность? Czyż branie nie jest — zmiłowaniem?” А приемането на дара не е ли милост?“ Брать – не есть ли сострадание?» O duszo ma, pojmuję ja uśmiech twego smętku: nadmiar twego bogactwa wyciąga oto dłonie tęskniące! О, моя душа, аз разбирам усмивката на твоята тъга. Самото ти свръхбогатство простира сега копнеещи ръце! О душа моя, я понимаю улыбку твоей тоски: твое чрезмерное богатство само простирает теперь тоскующие руки! Pełnia twa zapatrzyła się na morza wzburzone i szuka, i oczekuje; tęsknota przepełni wyziera z oczu twych niebios uśmiechniętych! Твоето изобилие рее взора си над бушуващи морета и чака. Копнежът на свръхобилието гледа от усмихващото се небе на твоите очи. Твой избыток бросает взоры на шумящее море и ищет, и ждет; тоска от чрезмерного избытка смотрит из смеющегося неба твоих очей! I zaprawdę, o duszo ma! И наистина, моя душа! И поистине, о душа моя! Jakież by oczy, uśmiech twój ujrzawszy, we łzach nie zatonęły? Кой би съзрял усмивката си и не би се разтопил в сълзи? Кто бы мог смотреть на твою улыбку и не обливаться слезами? Aniołowie łzami opływają nad przedobrocią uśmiechu tego. Дори и самите ангели се разтопяват в сълзи при вида на свръхблагата ти усмивка. Сами ангелы обливаются слезами от чрезмерной доброты твоей улыбки. Dobroć i przedobroć twa, one to skarżyć się nie chcą i płakać nie umieją: a jednak uśmiech twój, o duszo ma, tęskni do łez, a drżące twe usta do załkania. Тъкмо твоята благост и свръхдоброта е, която не иска да се оплаква и да плаче, ала все пак твоята усмивка, о, душа моя, копнее по сълзи и твоята тръпнеща уста по ридание. Твоя доброта, и чрезмерная доброта, не хочет жаловаться и плакать: и все-таки, о душа моя, твоя улыбка жаждет слез и твои дрожащие уста рыданий. „Nie jest płacz wszelki skargą, a wszelaka skarga oskarżeniem? „Не е ли всеки плач жалба? И всяка жалба не е ли обвинение?“ «Разве всякий плач не есть жалоба? И всякая жалоба не есть обвинение?» Tako do się przemawiająca, wolisz, o duszo ma, uśmiechać się raczej, niźli żal swój wynurzać, — wytryskiem łez wynurzać rozżalenie swe całe nad własną pełnią i nad tym krzewu winnego wnętrznym parciem do winobrańcy i noża winobrańczego! Така говореше ти сама на себе си и затова предпочиташ, о, моя душа, да се усмихваш, вместо да излееш страданието си: — в поройни сълзи да излееш цялото си страдание от своето изобилие и от целия си страстен устрем на лозницата към лозар и лозарски косер! Так говоришь ты сама себе, и потому хочешь ты, о душа моя, лучше улыбаться, чем изливать в слезах свое страдание, – в потоках слез изливать все свое страдание от избытка своего и от тоски виноградника по виноградарю и ножу его! A skoro nie chcesz płakać, nie chcesz wypłakać purpurowego smętku swego, śpiewać więc będziesz musiała, o duszo ma! Ала ако не желаеш да плачеш, да изплачеш пурпурната си мъка, ти ще трябва да пееш, о, моя душа! Но если не хочешь ты плакать и выплакать свою пурпурную тоску, то ты должна петь, о душа моя! – Смотри, я сам улыбаюсь, предложивший тебе петь: — Patrz, ja sam się uśmiecham, ja, coć na to wróżę: — śpiewać będziesz musiała, śpiewem jak fala wzburzonym, póki wszystkie nie uciszą się morza, aby twojej nadsłuchiwały tęsknicy, — póki na uciszonych tęsknych morzach nie zakołysze się łódź, złocisty czar, a wokół tego złota wszystkich dobrych a złych przedziwnych rzeczy pląs: — i liczna rzesza wielkich i małych stworzeń, oraz wszystko, co tak lekkie przedziwne posiada stopy, że po fiołkowych ścieżkach potrafią biec, — hen, do złocistego czaru zbiec, do łodzi ochotnej i do łodzi onej pana: ten zaś jest winobrańcą, co z diamentowym nożem winobrania oczekuje, — twój wielki wyzwoliciel, o duszo ma, ów bezimienny — któremu przyszłe pieśni imię dopiero nadadzą! Виж, аз самият се усмихвам, аз, който ти предричах тези неща: — да пееш гърмовна песен, докле стихнат всички морета, за да се вслушат в твоя копнеж, — докле по тихи копнеещи морета се носи лодката, златното чудо, около чието злато подскачат всички добри зли чудновати неща: — също и много големи и малки животни и всичко, което има леки чудновати крака, за да може да тича по теменуженосини пътеки, — нататък към златното чудо, към волната лодка и нейния господар: а пък той е лозарят, който чака с диамантения лозарски косер, — твоят велик избавител, о, моя душа, безименният, за когото едва бъдещите песни ще намерят име! И наистина твоето дихание вече благоухае на бъдни песни! – петь бурным голосом, пока не стихнут все моря, чтобы прислушаться к твоему томлению, – пока по тихим, тоскующим морям не поплывет челнок, золотое чудо, вокруг золота которого кружатся все хорошие, дурные, удивительные вещи, – и много животных, больших и малых, и все, что имеет легкие удивительные ноги, чтобы бежать по голубым тропам – туда, к золотому чуду, к вольному челноку и хозяину его; но это – виноградарь, ожидающий с алмазным ножом, – твой великий избавитель, о душа моя, безымянный – только будущие песни найдут ему имя! I zaprawdę, już oddech twój niesie woń przyszłych pieśni, — już płoniesz i marzysz, już pijesz spragniona u wszystkich głębokich dźwięcznych studzien ukojenia, już zległ twój smętek w błogości przyszłych gędźb! — ти пламтиш вече и бленуваш, ти пиеш вече жадно от всички дълбоки звънливи кладенци на утехата, тъгата ти си вече отдъхва в блаженството на бъдни песни! И поистине, уже благоухает твое дыхание будущими песнями, – уже пылаешь ты и грезишь, уже пьешь ты жадно из всех глубоких, звонких колодцев-утешителей, уже отдыхает твоя тоска в блаженстве будущих песен!  O duszo ma, oto oddałem ci wszystko, nawet to, co mi jedynie jeszcze pozostało, wszystkie me dłonie opróżniły się przy tobie: — a żem ci śpiewać nakazał, patrz, to był dar mój ostatni! О, моя душа, сега ти дадох аз всичко, дори и сетното си имане, и всички свои шепи изпразних за тебе — че аз ти заповядах да пееш, виж: това беше моят последен дар! О душа моя, теперь я дал тебе все и даже последнее свое, и руки мои опустели для тебя: в том, что я велел тебе петь, был последний мой дар! A żem cię do śpiewu zwał, powiedz, mów: z dwojga nas — dziękować komu tu? Че аз ти заповядах да пееш, кажи сега, говори: кой от нас сега трябва да благодари? За то, что я велел тебе петь, скажи же, скажи: кто из нас должен теперь – благодарить? – — Lub słuszniej czyń: śpiewaj, o śpiewaj duszo ma! Или още по-добре: запей ми, запей, о, моя душа! Но лучше: пой мне, пой, о душа моя! A mnie dziękować każ! И нека аз да ти благодаря! И предоставь мне благодарить!  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Druga pieśń taneczna Другата танцова песен Другая танцевальная песнь 1. 1. 1.0 W oczy twe spojrzałem wreszcie, o życie: złoto błysnęło mi w twym nocnym oku, — i zamarło serce me od rozkoszy tej: — złota łódź błysnęła mi na nocnych wodach, tonąca, chłonąca i znów oto wabiąca złotej łodzi kołyska! В окото ти надникнах аз неотколе, о, Животе: злато видях аз да блести в твоето око-нощ — сърцето ми замря пред тая сласт: — златен чълн видях аз да блести върху нощни води, гмуркаща се, пиеща, отново кимаща златна люлчена ладия! «В твои глаза заглянул я недавно, о жизнь: золото мерцало в ночи глаз твоих – сердце мое замерло от этой неги: – челн золотой, как в зерцале, мерцал там на водах ночных, точно качалка, ныряющий, и всплывающий, и все снова и снова кивающий челн золотой! Na nogi me, które szał taneczny ogarniał, rzuciłaś jedno spojrzenie, — drwiące, pytające, rozkoszą kołyszące spojrzenie: Dwukrotnie zaledwie poruszyłaś grzechotki drobną dłonią swą: już kołyszą się me nogi, już w taneczny wpadły szał. Към моя крак, бесен за танц, хвърли ти поглед — смеещ се, въпросителен, томителен люлчен поглед! Два пъти само разклати ти своята дрънкалка с малките си ръце — и моята нога се вече залюля от бяс за танц. На стопу мою, падкую к танцу, ты метнула свой взор, свой качально улыбчивый, дымчатый, вспыльчивый взор: Только дважды коснулась ручонками ты погремушки своей – и уже закачалась нога моя в приступе танца.  I wspinały się już stopy, palce już słuchały, by zrozumieć cię: bo wszak tancerz czujny słuch — w palce stóp swych śle! Петите ми се заповдигаха, пръстите на нозете наостриха слух, за да те разберат: та нали ухото на танцувача е в пръстите на нозете му! Пятки мои покидали уже землю, замер я на носках, тебе внемля: ведь уши танцора – в цыпочках его! Kiedy żądny k'tobie skoczę: wioniesz wstecz, płochliwa; jako język szydzi zwiewna włosów twoich grzywa! Към Тебе подскочих аз, ала ти отстъпи назад пред моя скок, а срещу мене, подобно на змии, развяваха своите разпилени съскащи езици косите ти! К тебе прыгнул я – ты отпрянула вмиг; и лизнули меня на лету зашипевшие змейки волос вдруг взлетевших твоих! A kiedy od ciebie, od węży twych odskoczę: w pół zwróconych ku mnie oczach pożądliwość zoczę. От тебе отскочих аз и от змиите ти, а ти стоеше вече полуизвърната, с око, изпълнено с желание. От тебя я отпрыгнул назад и от змей твоих прикасаний; ты стояла уже, обернувшись слегка, и глаза были полны желаний. Zdradne twoje oczy — na zdradne wiodą drogi; na twych zdradnych ścieżkach — podstępów uczę nogi! С криви погледи ти ме учиш на криви пътища. По криви пътища се учи моят крак на коварства! Глазами розня, учишь меня ты стезям криведным; на стезях криведных учится стопа моя – козням! Kiedyś bliska — lękiem zdjęty, gdy daleka — kochający; twą ucieczką przywabiony, a gdy szukasz przepłoszony: — cierpię, lecz czegóż bym nie przebolał dla cię bolejący! Аз се боя от твоята близост, обичам те, когато си далеко: твоето бягство ме примамва, твоето търсене ме приковава на едно място: аз страдам, ала какво не бих изстрадал заради тебе на драго сърце! Я люблю тебя дальней, ты вблизи мне пуще неволи; твое бегство манит меня, поиск твой полонит меня – я страдаю, но ради тебя разве я не готов и к юдоли! A że chłód twój rozpłomienia, nienawiść uwodzi, że ucieczka twoja pęta, twój szyd — tkliwość rodzi: — więc któż tobie nie złorzeczy doświadczeń omocie, poszukiwań i znajdywań mistrzyni jedyna! Ти, чийто мраз разпалва, чиято омраза прелъстява, чието бягство обвързва, чийто присмех затрогва: — кой не те е мразил тебе, велика обвързвачко, изкусителко, търсителко, намервателко! Ты, чей холод, как зуд, чье презренье – искус, чей уход, точно жгут, чья насмешка – укус: – ты ль не была ненавистна всегда, ты, вязальщица, повивальщица, зазывальщица, домогальщица и находчица! Któż więc ciebie raz nie kochał, wichrolotny trzpiocie, ty niewinna, z okiem dziecka — ladaczna dziewczyno! Кой не те е обичал тебе, невинна, нетърпелива, бърза като вятъра, детеока грешнице? Ты ль не была и любима всегда, непорочная, нетерпячая, ветроногая, детоокая грехотворица! Dokąd ciągniesz mnie niestatku, dokąd niesfornico? Накъде ме теглиш сега, о, ти, красиво съвършенство и палава немирнице! Куда же ты тащишь меня, неугомонка и невиданка? Jużeś prysła, zło niewdzięczne, uroczne ty lico? А сега отново бягаш от мене, ти, сладка палавнице и неблагодарнице! И вновь избегаешь меня, сладкая-сладкая горлица и грубиянка! Wciąż za tobą błędny tańczę, pląsam w każdy ślad. С танц аз те следвам, танцувам дори по най-малките ти следи. Я в танце несусь за тобою, я с ритмом твоим неизбытно един. Gdzie jesteś? — mów! Къде си ти? Где же ты? I rękę daj! Подай ми ръката си! Протяни мне руку! Choć palec podaj mi na zwiad! Или поне един пръст! Ну, хоть палец один! Tu haszcze wokół są i jamy: zbłądzenia czuję lęk! Тук има пещери и гъсталаци! Ние ще се заблудим! Здесь пещеры и дебри – мы же заблудимся вместе! — Hejże, stój! Стой! Чакай, спри! Стой! Да потише! I słysz: jak warczy skrzydło sów i nietoperzy sięg. Не виждаш ли, че пърхат бухали и прилепи? Не видишь ли ты, как мелькают вокруг стаи сов и летучие мыши? Sowo ty! — nietoperzu! Ти, бухале! О, прилепе! Ты сова! Ты летучая мышь! Więc zwodzić chcesz mnie? — mów! На подбив ли ме вземаш? Къде сме ние? Ты охоча меня дразнить? Где мы, где? Tych skoleń i brzechotań nabyłaś snadź od psów! От кучетата си се научила тъй да лаеш и виеш. У собак, видно, ты научилась так тявкать и выть. I już w uśmiechu ślesz swych ząbków błysk perlisty; a złe się ku mnie oczy rwą spod grzywy twej falistej! Ти блещиш мило белите си зъбки към мене, а злите ти очички светкат срещу мене изпод къдрава гривица. Зубки белые скалишь прелестно на меня ты без слов, и сверлят меня злючие глазки из кудластых твоих завитков! Hej, radosny to jest tan poprzez turnie wschwał: jam łowcą! Chcesz psem mi być, czy kozicą skał? Това е танец пряко поля и гори. Аз съм ловецът. Искаш ли да бъдеш мое куче или моя дива коза? Что за пляс одурелый, точно буян; я охотник – решай, кто мне ты: ловчий пес или лань? Ну, злая прыгунья, ко мне! Chyżo więc! А сега застани до мене! Да живее, мигом! Złośliwa kozico, skacz na skalny próg! И бързо, о, злобна скокливке! А сега нагоре! И отвъд! Ну-ка вверх! И барьер! — Biada mi! — О, горко ми! Горе мне! W skokach tych szalonych zwaliłem się z nóg! Та аз сам паднах при скока! Я и сам вот плюхнулся, прыгнув! Spojrzyj na mnie, o niestatku: do nóg powalony, błagam, abym ciebie — w milsze wywiódł strony! — na miłosne wywiódł szlaki, na barwisty łan, na jeziora ciche brzegi, nad ryb złotych tan! О, виж ме как съм се проснал, о, палавке, и как моля за милост! На драго сърце бих тръгнал с тебе аз — из по-приветливи пътеки! — по пътеките на любовта през смълчани пъстри храсти! Или там покрай езерото: там плуват и танцуват златни рибки! О, взгляни, я лежу, ты, спесивица, и молю о милости! Мне бы с тобою бродить да бродить по тропинкам жимолостным! – по тропинке любви сквозь кусты пятнастые, немые! Или там вдоль озера: в нем резвятся и пляшут рыбки золотые! Bardzo widzęć umęczoną: — tam na dole zorze płoną, owce pasą się: wszakże śpi się tak rozkosznie, kiedy pastuch hen, rozgłośnie na fujarce dmie. Уморена ли си вече сега? Ето там отвъд има овци и вечерни зари. Не е ли хубаво да заспиваш, когато овчарите свирят на цафари? Ты устала? Взгляни, вон овцы, и в воздухе завечерело: ну разве не сладко уснуть под звуки пастушьей свирели? Bardzoś widzę umęczoną! Много ли се измори? Ты валишься с ног? Opuść tylko swe ramiona, ogarnij mą szyję. Lecz gdy pragniesz, — mojej wody, wiem niestety, tej ochłody warga twa nie pije! Аз ще те пренеса отвъд, отпусни само ръцете си! И ако си жадна, аз ще намеря нещо да утоля жаждата ти, ала устата ти не иска да го пие! Я тебя понесу, опусти только руки! И если ты хочешь пить, скажи – я нашел бы, чем тебя утолить, но тебе не до этой услуги! — O przeklęty giętki wężu! — Prysłaś, skrętna czarownico! О, тази проклета пъргава гъвкава змия и хлъзгава магесница! – О, что за чертовка, плутовка, так ловко исчезла змеею-скользянкой! Куда? Na mej twarzy, po twych dłoniach dwie czerwone plamy świecą! Къде щукна тя? Но на лицето си усещам две петна и две червени следи от ръката ти! Но от рук два пятна на лице горят, точно красные ранки! Już znużyły mnie zaprawdę pasterki fletniowe! Истински ми дотегна вече да бъда пастир на овцете ти! Я, право, устал изрядно пастушить твоих ягнят! Teraz, wiedźmo opiewana, krzyczże, co się zowie! О, вещице, ако досега аз ти пях, сега ти трябва да ми пищиш! До сих пор, о ведьма, я пел для тебя, нынче ты завизжишь – у меня! W śmig biczyska pląsająca, zaśpiewać mi chciej! По такта на бича ми трябва да ми танцуваш и пищиш! Будешь плясать и ахать плетке моей вслед! Swegom bicza nie zapomniał? Нали аз не съм забравил бича? Я не забыл-таки плетку? – — Nie zapomniał! — Hej! — Не! Нет!» 2. 2. 2.0 A życie mi na to, przysłaniając swe wdzięczne uszka: „O, Zaratustro! nie trzaskajże tak strasznie swym biczyskiem! Тогава Животът ми отговори тъй и при това си затули изящните уши: — О, Заратустра, не плющи толкова страшно с бича си! Так отвечала мне жизнь тогда и при этом зажала изящные ушки свои: «О Заратустра! Не щелкай так страшно своей плеткой! Wiesz przecie: hałas myśli zabija. A nawiedzają mnie właśnie łagodne myśli. Ти знаеш това, нали: шумът убива мислите, а тъкмо сега ми хрумват толкова нежни мисли. Ты ведь знаешь: шум убивает мысли – а ко мне как раз пришли такие нежные мысли. Jesteśmy oboje prawdziwie dwoje »nicdobrego« i »niczłego«. Ние двамата сме двама истински недобротворци и незлотворци. Мы с тобою оба – сущие недобродеи и незлодеи. Poza rubieżą dobra i zła znaleźliśmy swą ziemię obiecaną i swe łany zielone; — my oboje tylko! Отвъд добро и зло намерихме ние нашия остров и нашата зелена поляна — единствено ние Двама! По ту сторону добра и зла обрели мы свой остров и зеленый свой луг – мы вдвоем, одни! Wypada nam być w zgodzie! Затова ние вече трябва да се обичаме един друг. Уже оттого и должны мы ладить друг с другом! A jeśli się nie kochamy całą duszą, — to czyliż mamy się dlatego wciąż trapić wzajemnie, że się nie kochamy całą duszą? И дори да не се обичаме отдън душа, нима трябва да се сърдим, че не се обичаме отдън душа? И если мы и не любим друг друга от чистого сердца, – то гоже ли злиться на то, что не любишь от чистого сердца? A żem ci jest szczerze skłonna i niekiedy zbyt skłonna, wiesz wszakże o tym: przyczyną jest to, żem zazdrosna o twoją mądrość. А че аз те обичам и често дори прекалено много, ти знаеш това: и основанието се крие в това, че аз те ревнувам от твоята мъдрост. И что я лажу с тобою, и часто слишком лажу, ты знаешь это: и все оттого, что ревную тебя я к мудрости твоей. Och, o tę szaloną dziewkę — mądrość twoją! Ах, тази безумна стара глупачка Мъдростта! Ах, эта мудрость, полоумная старая дура! Jeśliby cię twa mądrość kiedykolwiek odbiec miała, o, wiedz, że wówczas i miłość ma wnet cię opuści”. Ако един ден твоята Мъдрост избяга от тебе, ах, тогава и моята любов също тъй бързо ще избяга от тебе! Если бы мудрость твоя сбежала однажды от тебя, ах! тогда мигом сбежала бы от тебя и моя любовь». Potem spojrzało życie w zamyśleniu poza siebie i rzekło cicho: „O, Zaratustro, tyś nie dość mi wierny! След тези мои слова Животът хвърли замислено поглед около и зад себе си и рече тихо: — О, Заратустра, ти не си ми достатъчно верен! Тут жизнь задумчиво оглянулась вокруг и тихо сказала: «О Заратустра, ты мне недостаточно верен! Nie kochasz mnie wcale tak bardzo, jako mówisz; toć wiem, że o tym tylko myślisz, jak by mnie niebawem opuścić. Ти далече не ме обичаш така много, както твърдиш. Аз зная, ти се носиш с мисълта скоро да ме напуснеш. Ты любишь меня вовсе не так сильно, как говоришь; я знаю, ты думаешь о том, что хочешь скоро покинуть меня. Jest jeden, prastary, ciężki, ogromnie ciężki dzwon-mruk: nocą bije głuchy jego pomruk wzwyż aż do twej jaskini: — gdy o północnej godzinie dzwon ten słyszysz, o tym myślisz między pierwszym a dwunastym uderzeniem — o tym myślisz, Zaratustro, och, ja wiem, że mnie niebawem opuścić chcesz!” Има една стара тежка-тежка звънлива камбана: нейният звън достига нощем чак до твоята пещера горе: — когато я чуваш посреднощ да отброява часовете, ти мислиш между един и дванадесет за това, — ти мислиш за това, о, Заратустра, зная го, че скоро ще ме напуснеш! Есть старый тяжелый-тяжелый колокол-ревун: он ревет по ночам до самой твоей пещеры: – когда ты слышишь, как колокол этот бьет полночь, тогда между первым и двенадцатым ударом думаешь ты о том – ты думаешь о том, о Заратустра, я знаю это, что ты хочешь скоро покинуть меня!» „Tak jest, — odparłem z wahaniem, — ale wiesz także” — Szepnąłem jej coś na ucho, w tę puszystą, płową, uroczną matnię złotych jej włosów. — Да — отвърнах аз нерешително, — ала ти знаеш също и това, че… И аз й прошепнах нещо на ухото между разчорлените жълти сплъстени кичури коса. «Да, – отвечал я робко, – но ты знаешь также – » И я сказал ей нечто на ухо, прямо в ее спутанные, желтые, безумные пряди волос. „Więc: ty wiesz o tym, Zaratustro? „Ти знаеш ли това, о, Заратустра? «Ты знаешь это, о Заратустра? Tego nikt nie wie.” Това никой не знае…“ Этого не знает никто…» Spojrzeliśmy na siebie, potem przenieśliśmy wzrok na zieloną łąkę, ponad którą biegł właśnie wieczór tchnieniem wilgotnym. I zapłakaliśmy oboje. И ние се спогледахме и отправихме взор към зелената поляна, над която тъкмо нахлуваше вечерната прохлада, и заридахме и двамата. И мы стояли лицом к лицу и глядели на зеленый луг, на который как раз набегал прохладный вечер, и плакали вместе. – — O, wówczas było mi życie stokroć droższe nad wszystką mądrość moją. Ала тогава аз обичах живота повече, отколкото съм обичал когато и да било цялата своя Мъдрост. И жизнь была тогда мне милее, чем вся моя мудрость когда-либо.  Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. 3. 3. 3.0 Raz! ЕДНО! Раз! Człowiecze, śpisz? Надай слух, о, Човече! О, внемли, друг! Dwa! ДВЕ! Два! Coś brzmi z północnej głuszy wzwyż! На полунощ дълбока чуй зова! Что полночь тихо скажет вдруг? Trzy! ТРИ! Три! «Jam spał, jam spał — , Cztery! Аз спях, спях непробудно — ЧЕТИРИ! «Глубокий сон сморил меня, Четыре! Z głębokich snu się budzę cisz: Pięć! От сън дълбок ме сепна тя. ПЕТ! Из сна теперь очнулась я: Пять! Świat — głębin zwał, Sześć! Светът е цяла бездна! ШЕСТ! Мир – так глубок, Шесть! Głębszych, niż, jawo, myślisz, śnisz. Денят до нея не достига! Как день помыслить бы не смог. Siedm! СЕДЕМ! Семь! Ból — głębi król. Ośm! Скръбта е робство тежко! ОСЕМ! Мир – это скорбь до всех глубин, Восемь! Lecz — nad ból — rozkosz głębiej drga: Dziewięć! А радостта дори скръбта гнети! ДЕВЕТ! Но радость глубже бьет ключом! Девять! Zgiń! — mówi ból. Скръбта говори: стига! Скорбь шепчет: сгинь! Dziesięć! ДЕСЕТ! Десять! Rozkosz za wiecznym życiem łka. А всяка радост вечност иска! А радость рвется в отчий дом, Одиннадцать! Jedenaście! — wieczności chce bez dna, bez dna!” ЕДИНАДЕСЕТ! Дълбока, най-дълбока вечност иска! В свой кровный, вековечный дом!» Dwanaście! ДВАНАДЕСЕТ! Двенадцать! Siedem pieczęci (czyli: Pieśń na „tak” i „amen”) Седемте печата (Или: Песен за „Да“ и „Амин“) Семь печатей (или: пение о Да и Аминь) 1. 1. 1.0 Jeślim wróżbiarzem jest, onego ducha wieszczego pełen, co na wysokim jarzmie między dwoma morzami się snuje, między przeszłością i przyszłością, jako ciężka snująca się chmura, — wrogi nizinom parnym oraz wszystkiemu, co znużone, co ani umrzeć, ani żyć już nie potrafi: do gromu z łona ciemnego gotów i do wyzwalających zarnicy lśnień, w te grzmoty brzemienny, co „tak!” głoszą, — „tak!” się śmieją, do wyzwalających gotów błyskawic: — a błogosławion niech będzie tako brzemienny! Ако аз съм прорицател и изпълнен от онзи пророчески дух, който витае над високия мост между две морета, — между минало и грядуще като тежък облак, враждебен на душните низини и на всичко, което е уморено и не може нито да умре, нито да живее: — готов за светкавици в тъмни гърди и за спасителен лъч на светлина, чреват със светкавици, които казват „Да“ и се смеят утвърдително на пророческите светкавични лъчи, — но блажен е така чреватият! Если я прорицатель и полон того пророческого духа, что носится над высокой скалой между двух морей – носится между прошедшим и будущим, как тяжелая туча, – враждебный удушливым низменностям и всему, что устало и не может ни умереть, ни жить: готовый к молнии в темной груди и к лучу искупительного света, чреватый молниями, которые говорят Да и смеются, готовый к пророческим молниеносным лучам, – но блажен, кто так чреват! I zaprawdę, długo jako ciężka chmura nad górami zawisać ten musi, co kiedyś przyszłości światło rozniecić ma! И наистина дълго трябва да виси като тежка буря в планината този, комуто е отредено да запали един ден светлината на грядущето! И поистине, кто должен некогда зажечь свет будущего, тому приходится долго висеть, как тяжелая туча, на вершине скалы!  O, jakżebym ja nie miał być żądnym wieczności i weselnego pierścienia pierścieni, — pierścienia wrotu nie pragnąć! О, как да не горя от страст аз по Вечността и по венчалния пръстен на пръстените — по пръстена на възврата! О, как не стремиться мне страстно к Вечности и к брачному кольцу колец – к кольцу возвращения! Nigdym nie napotykał kobiety, z którą bym dzieci chciał; snadź ta jest kobietą, którą kocham: albowiem kocham cię, o wieczności! Нивга още не съм открил аз друга жена, от която да бих искал да имам деца, освен жената, която любя: защото аз те любя, о, Вечност! Никогда еще не встречал я женщины, от которой хотел бы иметь я детей, кроме той женщины, что люблю я: ибо я люблю тебя, о Вечность! Albowiem kocham cię, o wieczności! Защото аз те любя, о, Вечност! Ибо я люблю тебя, о Вечность! 2. 2. 2.0 Jeśli gniew mój groby kiedykolwiek burzył i, stare krusząc tablice, w przepastne spychał głębie: jeśli szyd mój zmurszałe rozpylał słowa, jeśli był jako miotła dla krzyżowych pająków i jako wicher przewiewny dla grobowisk: jeślim zasiadał tryumfujący, gdzie stare pogrzebano bogi, ja światu błogosławiący, świat miłujący obok posągów starych świata oszczerców: — a kocham nawet świątynie i bogów grobowce, skoro tylko nieba jasne oko poprzez wybite przeziera sklepienie; jako murawa i maki kraśne rad na zburzonych zasiadam świątyniach. O, jakżebym nie miał być żądnym wieczności i weselnego pierścienia pierścieni, — pierścienia wrotu nie pragnąć? Ако моят гняв е разрушавал някога гробници, ако е премествал гранични камъни и е търкулвал вехти строшени скрижали в стръмни бездни: — ако моят присмех е разпилявал някога мухлясали вече думи и аз съм идвал като метла за паяци кръстоносци, като очистителен вятър за смрадни стари склепове: — ако съм седял някога с радо сърце там, където лежат погребани стари богове, благославящ света, обичащ света, до паметниците на стари светохулители: — защото аз обичам дори църквите и божиите гробници когато небето надниква с чисто око през полурухналите им покриви. С удоволствие седя аз подобно на трева и червен мак върху развалините на църкви: — о, как да не горя от страст по Вечността и по венчалния пръстен на пръстените — по пръстена на възврата! Если гнев мой некогда разрушал могилы, сдвигал пограничные столбы и скатывал старые, разбитые скрижали в отвесную пропасть, Если насмешка моя некогда сметала, как сор, истлевшие слова и я приходил, как метла для пауков-крестовиков и как очистительный ветер – для старых удушливых склепов, Если некогда сидел я, ликуя, на месте, где были погребены старые боги, благословляя мир, любя мир, возле памятников старых клеветников на мир: ибо даже церкви и могилы Бога люблю я, когда небо смотрит ясным оком сквозь разрушенные своды их; я люблю сидеть, подобно траве и красному маку, на развалинах церквей, О, как не стремиться мне страстно к Вечности и к брачному кольцу колец – к кольцу возвращения? Nigdym nie napotykał kobiety, z którą bym dzieci chciał, snadź ta jest kobietą, którą kocham, albowiem kocham cię, o wieczności! Нивга още не съм открил аз друга жена, от която да бих желал да имам деца, освен жената, която аз любя: защото аз те любя, о, Вечност! Никогда еще не встречал я женщины, от которой хотел бы иметь я детей, кроме той женщины, что люблю я: ибо я люблю тебя, о Вечность! Albowiem kocham cię, o wieczności Защото аз те любя, о, Вечност! Ибо я люблю тебя, о Вечность! 3. 3. 3.0 Jeśli choć jedno tchnienie z twórczego nawiedziło mnie tchnienia, z onego musu niebiańskiego, co przypadki nawet zmaga i w gwiezdne koliska pląsać je zniewala: jeśli śmiałem się kiedykolwiek onym błyskawicowym śmiechem, po którym długi grzmot czynu ponuro, lecz ulegle się toczy: jeślim kiedykolwiek na boskim stole ziemi w boskie grał kości, aż ziemia drżała i rozwierając się, ogniste wywnętrzała rzeki: — a stołem boskim jest ziemia, drżącym od twórczych nowych słów i boskich kości: o, jakżebym nie miał być żądnym wieczności i weselnego pierścienia pierścieni, — pierścienia wrotu nie pragnąć? Ако нявга ме е облъхвало дихание от творческия дъх и от онази небесна необходимост, която принуждава дори случаите да играят звездни хора: — ако аз нявга съм се смял със смеха на творческа светкавица, подир която с трясък, ала с покорство следва дългият гръм на делото: — ако нявга съм играл аз върху светия олтар на земята с боговете на зарове, тъй че земята да е тресла и пропуквала и да е изригвала огнени реки: — защото светлият олтар е земята, и то трепереща от творчески нови слова и хвърлен на боговете: — о, как бих могъл аз да не горя от страст по вечността и към венчалния пръстен на пръстените — към пръстена на възврата? Если некогда дыхание снисходило на меня от дыхания творческого и от той небесной необходимости, что принуждает даже случайности водить звездные хороводы, Если некогда смеялся я смехом созидающей молнии, за которой, гремя, но с покорностью следует долгий гром действия, Если некогда за столом богов на земле играл я в кости с богами, так что земля содрогалась и трескалась, изрыгая огненные реки, ибо земля есть стол богов, дрожащий от новых творческих слов и от шума игральных костей, О, как не стремиться мне страстно к Вечности и к брачному кольцу колец – к кольцу возвращения? Nigdym nie napotykał kobiety, z którą bym dzieci chciał, snadź ta jest kobietą, którą kocham, albowiem kocham cię, o wieczności! Нивга още не съм намирал аз друга жена, от която да бих желал да имам деца, освен жената, която любя: защото аз те любя, о, Вечност! Никогда еще не встречал я женщины, от которой хотел бы иметь я детей, кроме той женщины, что люблю я: ибо я люблю тебя, о Вечность! Albowiem kocham cię, o wieczności! Защото аз те любя, о, Вечност! Ибо я люблю тебя, о Вечность! 4. 4. 4.0 Jeślim kiedykolwiek pełnym pijał zaciągiem z onego korzenno-pienistego dzbana, w którym rzeczy wszelkie dobrze rozczynione są: jeśli dłoń ma dolewała kiedy dale najdalsze do bliży najbliższych i ogień do ducha, i ochotę do cierpienia, i rzecz najgorszą do najlepszej: jeślim jest ziarnem onej wyzwalającej soli, która sprawia, że w moszczowym dzbanie rzeczy wszelkie dobrze rozczynione są: — a istnieje sól taka, co dobre ze złym wiąże; zasię rzecz najgorsza jest zdatna do zaprawy i do ostatniego zmusowania: o, jakżebym nie miał być żądnym wieczności i weselnego pierścienia pierścieni, — pierścienia wrotu nie pragnąć? Ако нявга изпразвах на един дъх бокала с пенливата и уханна смес, в която всички неща са добре размесени: — ако моята ръка нявга е вливала най-далечното в най-близкото и огън в духа, и наслада в страданието, и най-лошото в най-доброто: — ако аз самият съм зрънце от онази спасителна сол, която допринася за отличното смесване на всички неща в бокала: — защото има сол, която свързва добро със зло. Дори и най-лошото е достойно за подправка и за последен кипеж: — о, как да не горя от страст по Вечността и по венчалния пръстен на пръстените — по пръстена на възврата! Если некогда одним глотком опорожнял я пенящийся кубок с пряною смесью, где хорошо смешаны все вещи, Если некогда рука моя подливала самое дальнее к самому близкому, и огонь к духу, радость к страданию и самое худшее к самому лучшему, Если и сам я крупица той искупительной соли, которая заставляет все вещи хорошо смешиваться в кубковой смеси, О, как не стремиться мне страстно к Вечности и к брачному кольцу колец – к кольцу возвращения? Nigdym nie napotykał kobiety, z którą bym dzieci chciał, snadź ta jest kobietą, którą kocham: albowiem kocham cię, o wieczności! Нивга още не съм открил друга жена, от която да бих желал да имам деца, освен жената, която любя: защото аз те любя, о, Вечност! Никогда еще не встречал я женщины, от которой хотел бы иметь я детей, кроме той женщины, что люблю я: ибо я люблю тебя, о Вечность! Albowiem kocham cię, o wieczności! Защото аз те любя, о, Вечност! Ибо я люблю тебя, о Вечность! 5. 5. 5.0 Jeślim morzu jest skłonny oraz wszystkiemu, co morza tchnienie z sobą niesie, a najskłonniejszy wówczas, gdy mi się ono gniewnie przeciwi: jeśli owa poszukiwań pochopność jest we mnie, co żagle ku nieodkrytym krainom wydyma, jeśli żeglarza pochopność w mojej jest ochocie, jeślim, radością pijany, wołał kiedy: „ląd sprzed oczu ginie — ostatnie opadają łańcuchy — bezmiar tylko wokół mnie szumi, hen w dali lśni jeno czas i przestrzeń, dalejże! przed się! dzielne ty serce! Ако аз съм благосклонен към морето и към всичко сродно на него и дори най-много благосклонен, когато то ми противоречи: — ако има у мене търсещата радост, която гони корабните платна към още неоткритото, ако има в моята радост, радост на мореплавател: — ако нявга моето ликуване е възкликвало: „Брегът изчезна — сега падна от мене последната верига, безбрежността бучи около мене, там в далечината блести пространство и време. Хайде! Напред, старо сърце!“, Если я люблю море и все, что похоже на море, и больше всего, когда оно гневно противоречит мне, Если есть во мне та радость искателя, что гонит корабль к еще не открытому, если есть в моей радости радость мореплавателя, Если некогда восклицало ликование мое: «берег исчез – теперь спали с меня последние цепи – беспредельность шумит вокруг меня, где-то вдали блестит мне пространство и время, ну что ж! вперед! старое сердце!» O, jakżebym ja nie miał żądnym być wieczności i weselnego pierścienia pierścieni, — pierścienia wrotu nie pragnąć? — о, как да не горя от страст по Вечността и по венчалния пръстен на пръстените — пръстена на възврата? О, как не стремиться мне страстно к Вечности и к брачному кольцу колец – к кольцу возвращения? Nigdym nie napotykał kobiety, z którą bym dzieci chciał, snadź ta jest kobietą, którą kocham: albowiem kocham cię, o wieczności! Нивга още не съм открил друга жена, от която да бих желал да имам деца, освен жената, която любя: защото аз те любя, о, Вечност! Никогда еще не встречал я женщины, от которой хотел бы иметь я детей, кроме той женщины, что люблю я: ибо я люблю тебя, о Вечность! Albowiem kocham cię, o wieczności! Защото аз те любя, о, Вечност! Ибо я люблю тебя, о Вечность! 6. 6. 6.0 Jeśli cnota ma tancerza jest cnotą, jeślim skokiem nóg obu wskakiwał często w złoto-szmaragdowe olśnienie: jeśli ma złośliwość śmiejącym się jest szydem, zagnieżdżonym pośród róż pnących i liliowych zagąszczy: — a w śmiechu zło wszelkie jednoczy się, lecz uświęcone i rozgrzeszone własną błogością: jeśli alfą i omegą mą jest, że wszystko ciężkie lekkim, każde ciało tancerzem, każdy duch ptakiem stać się winien: a zaprawdę, toć jest alfą i omegą moją! Ако моята добродетел е добродетел на танцувач и често аз съм скачал с два крака в златистосмарагдово възхищение: — ако моята злоба е смееща се злоба, чиято родина е между розариуми и живи плетове от кринове: — защото именно в смеха всичкото зло е събрано наедно, ала е обявено за свято и оправдано поради собственото му блаженство: — и ако моята алфа и омега е това, щото всичко тежко да стане леко, всяко тяло да стане танцувач, всеки дух да стане птица, тогава наистина това е моята алфа и омега!! Если добродетель моя – добродетель танцора, и часто прыгал я обеими ногами в золотисто-изумрудный восторг; Если злоба моя – смеющаяся злоба, живущая под кустами роз и под изгородью из лилий: – ибо в смехе все злое собрано вместе, но признано священным и оправдано своим собственным блаженством. И если в том альфа и омега моя, чтобы все тяжелое стало легким, всякое тело – танцором, всякий дух – птицею; и поистине, в этом альфа и омега моя!  O, jakżebym nie miał być żądnym wieczności i weselnego pierścienia pierścieni, — pierścienia wrotu nie pragnąć? — о, как да не горя от страст по Вечността и по венчалния пръстен на пръстените — пръстена на възврата! О, как не стремиться мне страстно к Вечности и к брачному кольцу колец – к кольцу возвращения? Nigdym nie napotykał kobiety, z którą bym dzieci chciał, snadź ta jest kobietą, którą ukochałem: albowiem kocham cię, o wieczności! Нивга още не съм открил друга жена, от която да бих желал да имам деца, освен жената, която любя: защото аз те любя, о, Вечност! Никогда еще не встречал я женщины, от которой хотел бы иметь я детей, кроме той женщины, что люблю я: ибо я люблю тебя, о Вечность! Albowiem kocham cię, o wieczności! Защото аз те любя, о, Вечност! Ибо я люблю тебя, о Вечность! 7. 7. 7.0 Jeślim kiedykolwiek ciche ponad sobą rozpinał niebiosa i o własnych skrzydłach we własne wzbijał się nieba: jeślim, igrając, w głębokich światła pławił się dalach, gdzie mej wolności mądrość, — mądrość ptaka nawiedziła mnie: — a tak oto rzecze mądrość ptaka: „Patrz, nie maż tu góry, nie ma dołu! Ако нявга съм опитвал тихи небеса над мене и със собствени криле съм се понасял на възбог в собствените небеса: — ако съм плувал игриво в дълбоки морета от светлини в далечината и ме е спохождала птицата-мъдрост на моята свобода: — а тъй каза птицата-мъдрост: „Ето, че няма нито «горе», нито «долу». Если некогда простирал я тихие небеса над собою и летал на собственных крыльях в собственные небеса; Если я плавал, играя, в глубокой светлой дали, и прилетала птица-мудрость свободы моей: – ибо так говорит птица-мудрость: «Знай, нет ни верха, ни низа! Rzuć się wokół, wybij się hen, podaj wstecz, o lekki! Хвърляй се накъдето искаш, нагоре, надолу, назад, о, ти, леки човече! Бросайся повсюду, вверх и вниз, ты, легкий! Śpiewaj! nie mawiaj już! — czyż słowa wszelkie me są dla ciężkich stworzone? Пей! Престани да говориш! — Не са ли направени всички думи само за тежките люде? Пой! перестань говорить! – разве все слова не созданы для тех, кто запечатлен тяжестью? Nie kłamiąż lekkiemu słowa wszelkie? Не лъжат ли всички думи лекия човек? Не лгут ли все слова тому, кто легок! Śpiewaj! nie mawiaj już!” Пей! Престани да говориш!“ Пой! перестань говорить!» O, jakżebym nie miał żądnym być wieczności i weselnego pierścienia pierścieni, — pierścienia wrotu nie pragnąć? — о, как да не горя от страст по Вечността и по венчалния пръстен на пръстените — пръстена на възврата! О, как не стремиться мне страстно к Вечности и к брачному кольцу колец – к кольцу возвращения? Nigdym nie napotykał kobiety, z którą bym dzieci chciał, snadź ta jest kobietą, którą kocham: albowiem kocham cię, o wieczności! Нивга още не съм открил друга жена, от която да бих желал да имам деца, освен жената, която любя: защото аз те любя, о, Вечност! Никогда еще не встречал я женщины, от которой хотел бы иметь я детей, кроме той женщины, что люблю я: ибо я люблю тебя, о Вечность! Albowiem kocham cię, o wieczności! Защото аз те любя, о, Вечност! Ибо я люблю тебя, о Вечность! Częśc czwarta i ostatnia Четвърта и последна част 1884/1885 г. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, И ПОСЛЕДНЯЯ Och, gdzież na świecie działy się większe szaleństwa, niźli pośród litościwych? Ах, къде по света са ставали по-големи глупости, отколкото между състрадаващите! Ах, где в мире совершалось больше безумия, как не среди сострадательных? I cóż stworzyło więcej cierpień na świecie, nad szaleństwa współczujących? И какво в света е причинявало повече страдание от глупостта на състрадаващите? И что в мире причиняло больше страдания, как не безумие сострадательных? Biada wszystkim kochającym, którzy nie mają wyżyny, sięgającej ponad litość! Горко на всички любещи, които не притежават още един връх над своето състрадание! Горе всем любящим, у которых нет более высокой вершины, чем сострадание их! Tak oto przemówił raz do mnie diabeł: „i Bóg ma swe piekło: jest nim miłość dla ludzi”. Тъй ми рече веднъж сатаната: „И Бог има свой ад: това е Неговата любов към людете.“ Так говорил однажды мне дьявол: «Даже у Бога есть свой ад – это любовь его к людям». Zaś niedawno te słowa zasłyszałem: „Bóg nie żyje; litość nad człowiekiem przyprawiła Boga o śmierć”. А неотколе го чух да казва тези думи: „Бог е мъртъв. И недавно я слышал, как говорил он такие слова: «Бог мертв; из-за сострадания своего к людям умер Бог». Tako rzecze Zaratustra, tom II. От състраданието Си към людете умря Бог.“ Так говорил Заратустра Obiata miodowa Медената жертва Жертва медовая — I znowuż minęły i miesiące, i lata ponad duszą Zaratustry, nie baczył na nie; wszakże osiwiał włos jego. И пак се изнизаха месеци и години над душата на Заратустра ала той нехаеше: но косата му побеля. – И снова бежали месяцы и годы над душой Заратустры, и он не замечал их; но волосы его побелели. Pewnego dnia, gdy zasiadł na kamieniu przed jaskinią swoją i przed się wyglądał, — a wyziera się stamtąd na morze i ponad kręte skaliste wybrzeże —, wówczas zwierzęta obchodziły go kołem w zadumie i wreszcie ustawiły się przed nim. Един ден, когато седеше на един камък пред своята пещера и мълком гледаше в далнината — а оттам се откриваше изглед към морето и над главоломни бездни, — зверовете му обикаляха замислени наоколо и накрая застанаха пред него. Однажды, когда он сидел на камне перед пещерой своей и молча смотрел вдаль – ибо отсюда далеко видно было море поверх вздымавшихся пучин, – звери его задумчиво ходили вокруг него и наконец остановились перед ним. „O Zaratustro, rzekły, snadź szczęścia swego wypatrujesz? — О, Заратустра — рекоха те, — щастието си ли търсиш с поглед? «О Заратустра, – сказали они, – не высматриваешь ли ты счастья своего?» — „I cóż mi z szczęścia! odparł, od dawna już szczęścia nie baczę, dzieła mego baczę”. — Какво значение има щастието? — отвърна той. Отдавна вече аз не се стремя към щастие, аз се стремя към своето дело. – «Что мне до счастья! – отвечал он. – Я давно уже не стремлюсь к счастью, я стремлюсь к своему делу». – — „O Zaratustro, rzekły zwierzęta po raz wtóry, mówisz jak ten, co ma aż nadto dobra tego. — О, Заратустра — подеха отново зверовете, — това ти казваш като човек, който има предостатъчно блага. «О Заратустра, – снова заговорили звери, – это говоришь ты, как тот, кто пресыщен добром. Czyż nie pławisz się w błękitnym jeziorze szczęścia? Не лежиш ли ти в небесносиньо езеро от щастие? Разве не лежишь ты в лазоревом озере счастья?» — „O, sowizdrzały, zaśmiał się Zaratustra, jakeście dobrze utrafiły tym porównaniem! — О, хитри глумци — възрази Заратустра и се усмихна, — колко сполучливо избрахте вие сравнението! – «Плуты, – отвечал Заратустра, улыбаясь, – как удачно выбрали вы сравнение! Wszakże wiecie i to, że szczęście me ciężkie, że nie jest ono, ako płynna fala: dławi mnie, zejść ze mnie nie chce i jest jako roztopiona smoła”. Ала вие знаете също, че моето щастие е тежко, а не някакъв бързоструен извор: то ме влече и не желае да се отдели от мене, и ме залива като разтопена смола. Но вы знаете также, что счастье мое тяжело и не похоже на подвижную волну: оно гнетет меня и не отстает от меня, прилипнув, как расплавленная смола». Wówczas zwierzęta poczęły znów krążyć wokół niego w zamyśleniu i ustawiły się przed nim powtórnie. Тогава зверовете почнаха да обикалят отново замислени наоколо и пак застанаха пред него. Тогда звери продолжали задумчиво ходить вокруг него и затем снова остановились перед ним. „O, Zaratustro, rzekły, więc to stąd pochodzi, że stajesz się coraz to żółtszy i ciemniejszy, aczkolwiek włos twój nabiera siwego i konopiastego wyglądu? — О, Заратустра — рекоха те, — на това се Дължи значи, че самият ти ставаш все по-жълт и по-тъмен, макар косата ти да иска да изглежда бяла и жълта като коноп. «О Заратустра, – сказали они, – так вот почему ты сам становишься все желтее и темнее, хотя волосы твои хотят казаться белыми, похожими на лен? Patrz, oto tkwisz w swej smolnej mazi!” Та виж, ти седиш в смолата си! Смотри же, ты сидишь в своей смоле!» — „O czymże wy to mówicie, zwierzęta me, zaśmiał się Zaratustra, — zaprawdę, bluźniłem, gdym o smolności powiadał. — Що говорите вие, зверове мои — рече Заратустра и се засмя при това, — наистина аз злословех, когато приказвах за смолата. – «Что говорите вы, звери мои, – сказал Заратустра, смеясь, – поистине, я клеветал, говоря о смоле. To, co się ze mną staje, stawać się zwykło ze wszystkimi owocami, które dojrzewają. Това, което ме сполетя, всъщност става с всички плодове, които узряват. Что происходит со мною, бывает со всеми плодами, которые созревают. Miód to w mych żyłach zgęszcza mi krew i ucisza duszę”. Медът в моите жили е, който прави кръвта ми по-гъста, а и душата ми по-спокойна. Это мед в моих жилах делает мою кровь более густой и мою душу более молчаливой». – — „Słusznie snadź powiadasz, Zaratustro, odparły zwierzęta i garnęły się doń; czybyś nie zechciał jednak na wysoką wejść dziś górę? — Тъй трябва да е, о, Заратустра, — отвърнаха зверовете и се струпаха около него, — но не искаш ли днес да се изкачиш на една висока планина? «Должно быть, так, о Заратустра, – отвечали звери, приближаясь к нему, – но не хочешь ли ты сегодня подняться на высокую гору? Powietrze czyste, i widzi się dziś ze szczytów więcej świata, niźli kiedykolwiek”. Въздухът е чист и днес човек може да види повече от света, отколкото когато и да било. Воздух чист, и сегодня мир виден больше, чем когда-либо». – — „Chętnie, me zwierzęta, odparł, doskonała jest wasza rada i jakby z serca mi dobyta: wejdę dziś na wysoką górę! — Да, мои зверове — възрази той, — вие ми давате отличен съвет и вашият съвет е по сърцето ми: днес аз ще се кача на висока планина! «Да, звери мои, – отвечал он, – вы даете прекрасный совет, и он мне по сердцу: я хочу сегодня подняться на высокую гору! Baczcież jednak, aby miód był tam pod ręką, żółto-biały, lodowo świeży plaster miodu złotego. Ала погрижете се там да имам мед под ръка, жълт, бял, гъст, свеж като лед — златист пчелен мед от пити. Но позаботьтесь, чтобы там мед был у меня под руками, золотой сотовый мед, желтый и белый, хороший и свежий, как лед. Gdyż wiedzcie, chcę tam na górze obiatę złożyć miodową”. Защото, знайте, аз искам там горе да принеса медена жертва. Ибо знайте, я хочу там наверху принести жертву медовую». Gdy Zaratustra na górze się znalazł, odprawił zwierzęta, które mu towarzyszyły, i znalazł się wreszcie sam ze sobą: — wówczas śmiał się z całego serca, obejrzał się raz jeszcze i tak oto przemówił: Żem o obiacie i o miodowej mówił obiacie, zaprawdę, mowy mej podstęp był to tylko i przydatne, zaprawdę, szaleństwo! Ала щом се озова горе на планината, Заратустра отпрати зверовете, които го бяха съпроводили, в къщи и намери, че е сам-самичък: тогава се разсмя от цялото си сърце, огледа се и рече тъй: — Че приказвах за жертви и медени жертвоприношения, беше само хитрина на моята реч, наистина една полезна глупост! Но когда Заратустра был на вершине, отослал он домой зверей, провожавших его, и нашел, что теперь он один, – тогда засмеялся он от всего сердца, оглянулся кругом и так говорил: Я говорил о жертвах и о медовых жертвах; но это было только уловкою речи моей и поистине полезным безумием! Tu na górze wolniej mówić mogę, niźli przed jaskiniami pustelników i przed zadomowionymi pustelników zwierzęty. Тук горе мога вече да говоря по-свободно, отколкото пред отшелнически скитове и отшелнически домашни животни. Здесь наверху я могу говорить уже свободнее, чем перед пещерами отшельников и домашними животными их. I na cóż obiaty! Що за жертва! Что говорил я о жертвах! Czyż nie roztrwaniam, co mi darowanym bywa, ja rozrzutnik o dłoniach tysiącu: jakżebym ja to — ofiarą mógł zwać! Аз прахосвам, което получавам в дар, аз, прахосникът с хиляди ръце: как бих посмял да назова това още и жертва! Я расточаю, что дарится мне, я расточитель с тысячью рук; как бы мог я называть это – жертвоприношением! A gdym miodu pożądał, pożądałem wszak tylko przynęty, i słodkiej, a lipkiej patoki, po którą nawet mrukliwe niedźwiedzie i ponure złe ptaki językiem sięgną: — najlepszej pożądałem nęty, jako myśliwce i rybołowce jej łakną. А когато пожелах мед, всъщност пожелах стръв и сладка медовина, и леплив петмез, който лижат с езиците си също и мечки и чудновати начумерени зли птици: — пожелах най-добрата стръв, от която се нуждаят ловци и риболовци. И когда я хотел меду, хотел я лишь приманки и сладкой патоки и отвара, которым лакомятся ворчуны медведи и странные, угрюмые, злые птицы: – лучшей приманки, в какой нуждаются охотники и рыболовы. Bo jeśli świat ciemną jest puszczą i wszystkich dzikich łowców ogrójcem, dla mnie jest on raczej przepaścistym i bogatym morzem, — morzem pełnym pstrych ryb i raków, wobec których bogów nawet pokusa ogarnąć może, aby rybakami i niewodołowcami się stać: tak pełen jest świat dziwotworów wielkich i małych! Защото ако светът е мрачна гора със зверове и парк за развлечение на всички ловци на дивеч, на мене той се струва още повече и по-скоро като бездънно богато море, — море, пълно с пъстри риби и раци, за които биха се полакомили и боговете, за да станат в него рибари и мрежохвърлячи: толкова е богат светът с чудатости, големи и малки! Ибо если мир похож на темный лес, населенный зверями, на сад для услады всех диких охотников, то, по-моему, он еще больше и скорее похож на бездонное богатое море, – на море, полное разноцветных рыб и раков, из-за которого сами боги пожелали бы стать рыболовами и закинуть сети свои: так богат мир странностями, большими и малыми! Osobliwie świat człowieczy, morze ludzkie: — w jego to wody zanurzam swą złotą różdżkę wędkową i mówię: roztwórz się, ludzka ty przepaści! Странен е светът на човека, човешкото море: в него аз хвърлям златната си въдица и казвам: „Разтвори се, о, човешка бездно! Особенно человеческий мир, человеческое море – в него закидываю я теперь свою золотую удочку и говорю: разверзнись, человеческая бездна! Roztwórz się i wyrzuć mi swe ryby i raki błyskotliwe! Разтвори се и ми подхвърли рибите си и искрящите раци!“ Разверзнись и выбрось мне твоих рыб и сверкающих раков! Najlepszą nętą wabię dziś najdziwaczniejsze ryby ludzkie! — nawet szczęście swe rozrzucam na wszystkie dale i odległości, między wschodem, południem i zachodem, zali nie nauczą się ryby ludzkie dorywać do szczęścia mego i trzepotać się wokół niego, póki, wgryzłszy się w ukryte me ostrza, nie zostaną zniewolone ku mojej wyży, te najbarwistsze przepastne twory dna do najzłośliwszego ze wszystkich łowców ludzi. С най-добрата си стръв примамвам аз днес най-чудноватите човешки риби, — самото свое щастие аз хвърлям във всички ширини и далечини, между изток и юг и запад, за да видя дали ще свикнат много човешки риби да опипват стръвта и подскачат на моето щастие, — докле, захапали острите ми скрити куки, се издигнат нагоре, до моята висина, най-пъстрите кротушки от глъбините до най-злия от всички риболовци на люде. Своей лучшей приманкой приманиваю я сегодня самых удивительных человеческих рыб! – само счастье свое закидываю я во все страны, на восток, на юг и на запад, чтобы видеть, много ли человеческих рыб будут учиться дергаться и биться на кончике счастья моего. Пока они, закусив острые скрытые крючки мои, не будут вынуждены подняться на высоту мою, самые пестрые пескари глубин к злейшему ловцу человеческих рыб. Albowiem tym ci jestem z głębi duszy i z przedpoczątku: pociągającym, przyciągającym, naprowadzającym, — ja przewódca, hodowca, sfornego chowu mistrz, co nie darmo samego siebie niegdyś nawoływał: „Stań się, kim jesteś!” Именно такъв съм аз изначало по същина, притеглящ, привличащ нагоре, издърпващ — възпитател, отгледвач и укротител, който ненапразно веднъж каза на себе си: „Стани такъв, какъвто си!“ Ибо таков я от начала и до глубины, притягивающий, привлекающий, поднимающий и возвышающий, воспитатель и надсмотрщик, который некогда не напрасно говорил себе: «Стань таким, каков ты есть!» Przeto niechaj ku mnie oto wschodzą: gdyż na znak jeszcze oczekuję, zali nie nadszedł czas mego znijścia; jeszcze sam między ludzi nie schodzę, jako to uczynić będę musiał. И така, сега вече нека людете да дойдат горе при мене, защото аз все още очаквам знамението, че е дошло време аз да сляза долу! Сам аз още не мога да сляза долу, както трябва, между людете. Пусть же люди поднимаются вверх ко мне: ибо жду я еще знамения, что час нисхождения моего настал, еще сам я не умираю, как я должен среди людей. Na toż to oczekuję podstępnie i szyderczo na wysokich górach, ani zniecierpliwiony, ani też cierpliwy, raczej jako ten, co się cierpliwości oduczył, — ponieważ już nie „cierpi”. Затова аз чакам тук на високи върхове, хитър и присмехулен, нито нетърпеливец, нито търпеливец, по-скоро човек, отучил се дори и от търпение, тъй като вече не „търпи“. Поэтому жду я здесь, хитрый и насмешливый, на высоких горах, не будучи ни нетерпеливым, ни терпеливым, скорее как тот, кто разучился даже терпению, ибо он не «терпит» больше. Albowiem dola ma czas mi pozostawia, zapomniała mnie ona snadź? Моята съдба не бърза и ми дава време: не ме ли е вече забравила? Ибо судьба моя дает мне время: не забыла ли она меня? Lub też może gdzieś za wielkim głazem w cieniu przysiadła i muchy może łapie? Или седи зад някой голям камък на сянка и лови мухи? Или сидит она за большим камнем в тени и ловит мух? I zaprawdę, wdzięczny jej za to jestem, tej swojej doli wiecznej, że mnie nie szczuje i nie prze, pozostawiając czas na psoty i złośliwości: tak iż dziś dla połowu ryb na tę wysoką wspiąłem się górę. И наистина аз я обичам — своята вечна съдба, — обичам я, че не ме гони и притеснява и ми оставя време за шеги и злоби: така че днес аз се изкачих на тази висока планина за лов на риба. И поистине, я благодарен вечной судьбе моей, что она не гонит, не давит меня и дает мне время для шуток и злобы: так что сегодня для рыбной ловли поднялся я на эту высокую гору. Czy ławiał człowiek kiedykolwiek ryby na wysokiej górze? Ловил ли е когато и да било човек риба на високи планини? Ловил ли когда-нибудь человек рыб на высоких горах? I choć to nawet szaleństwem jest, co tu zamierzam i sprawuję: lepszeć to, niźli tam na dole stać się w oczekiwaniu uroczystym, zzielenieć i zżółknąć przy tym — stać się w oczekiwaniu rozfukanym i gniewem dyszącym, — zawyciem z gór idącej, niby świętej, nawałnicy, niecierpliwcem się stać, co w doliny woła: „Słuchajcie, albo was bożym biczem wychłostam!” И дори ако е безумие това, което аз желая и което правя тук горе, все пак то е по-добро, отколкото там долу да чакам тържествено и да излинея от чакане: — един предвзет гневливец от чакане, свещен бурливец от върховете, нетърпеливец, който реве надолу в долините: „Слушайте, или ще ви бичувам с бича божий!“ И пусть даже будет безумием то, чего я хочу здесь наверху и что делаю: все-таки это лучше, чем если бы стал я там внизу торжественным, зеленым и желтым от ожидания – гневно надутым от ожидания, как завывание священной бури, несущейся с гор, как нетерпеливец, который кричит в долины: «Слушайте, или я ударю вас бичом Божьим!» Nie złorzeczę ja wszakże gniewcom tym! zaledwie śmiechu są oni warci! Не че бих се ядосал на такива гневливци! Те са достатъчно добри за моя присмех! Не потому, чтобы я сердился на этих негодующих: они хороши лишь для того, чтобы мне посмеяться над ними! Niecierpliwe muszą być te wielkie hałaśliwe bębny, głoszące się tylko dziś lub nigdy! Те би трябвало да са вече нетърпеливи, тези гръмливи барабани, които имат думата днес или никога! Я понимаю, что нетерпеливы они, эти большие шумящие барабаны, которым принадлежит слово «сегодня», или «никогда»! Ja zaś i dola ma — nie przemawiamy do dziś, nie przemawiamy też i do nigdy: do przemawiań mamy i cierpliwość, i czas, i nadmiar czasu. Gdyż kiedyś nadejść musi i minąć nas nie może. Но аз и моята съдба — ние не говорим на „днешния ден“, не говорим и на „никога“: за говорене ние имаме вече търпение и време, достатъчно и предостатъчно време, защото един ден той трябва да дойде и не може да отмине. Но я и судьба моя – мы не говорим к «сегодня», мы не говорим также к «никогда»: у нас есть терпенье, чтобы говорить, и время, и даже слишком много времени. Ибо некогда он должен же прийти и не может не прийти. Cóż to nadejść musi i minąć nie powinno? Кой трябва един ден да дойде и не може да отмине? Кто же должен некогда прийти и не может не прийти? Nasz wielki hazard, nasze wielkie dalekie królestwo człowiecze, królestwo Zaratustry, tysiącletnie. Нашият велик хазар, сиреч нашето велико далечно човешко царство, Заратустровото царство от хиляда години… Наш великий Хазар, наше великое, далекое Царство Человека, царство Заратустры, которое продолжится тысячу лет. Jakże daleka może być ta „dal”? cóż mnie to obchodzi! Колко далечна може да бъде такава „далечина“? Какво ме засяга това? Далека ли еще эта «даль»? что мне до этого! Krzepko stojęć mimo to —, obu nogami stoję mocno na tej podwalinie, — na wiecznej podwalinie, na twardym pragłazie, na tym najwyższym, najtwardszym pragórzu, do którego wszystkie wichry ciągną, jak do burzowej rubieży, pytając: Gdzie? i Skąd? i Kędy? Затова пък тя не стои за мене по-малко твърдо — с двата крака стоя аз сигурно на тази почва, — на вечна почва, на твърд хилядолетен камък, върху тази най-висока и най-твърда прастара планина, на която се срещат като на ветродел всички ветрове с въпросите: „Къде?“ „Откъде?“ и „Накъде?“ Она оттого не пошатнется – обеими ногами крепко стою я на этой почве. – на вечной основе, на твердом вековом камне, на этой самой высокой, самой твердой первобытной горе, где сходятся все ветры, как у грани бурь, вопрошая: где? откуда? куда? Śmiej się tu, śmiej, ma jasna, krzepka złośliwości! Тук се смей, смей се, моя страстна, ликуваща злобо! Здесь смейся, смейся, моя светлая, здоровая злоба! Z wysokich gór rzuć swój migotliwy szydu śmiech! От високи планини хвърляй надолу своя искрящ подигравателен смях! С высоких гор бросай вниз свой сверкающий, презрительный смех! Przynęć mi twym migotaniem najpiękniejsze ryby ludzkie! С блясъка си примами ми най-хубавите човешки риби! Примани мне своим сверканием самых прекрасных человеческих рыб! Oraz wszystko, co w morzach wszelkich do mnie należy, me „dla mnie i przeze mnie” w rzeczach wszelkich — wyłówże mi to wszystko, dowiedźcie to ku mnie: na toż czekam wszak najzłośliwszy ze wszystkich rybołowców. И всичко, що принадлежи на мене в моретата, що е на-мене-и-за-мене, улови го за мене и го измъкни при мене горе: него чакам аз, най-злият от всички риболовци. И что во всех морях принадлежит мне, что мое и для меня во всех вещах, – это выуди мне, это извлеки ко мне наверх: этого жду я, злейший из всех ловцов рыб. W dal, w dal sięgaj, wędko ma! Вън, вън, моя въдице! Дальше, дальше, удочка моя! W dół, w głąb, nęto szczęścia mego! Навътре, надолу, стръв на моето щастие! Опускайся глубже, приманка счастья моего! Zrośże rosą swą najsłodszą serca mego miód! Капи своята най-сладка роса, меде на моето сърце! Источай по каплям сладчайшую росу свою, мед сердца моего! Zarwij, wędko ma, w brzuchy wszystkich czarnych smętków! Забивай се, моя въдице, в корема на всяка черна печал! Впивайся, моя удочка, в живот всякой черной скорби! W dal, w dal sięgaj, oko me! Вън, вън, мое око! Смотри вдаль, глаз мой! O, jakaż mnogość mórz wokół mnie, ileż świtających przyszłości ludzkich! О, колко много морета около мене, колко новоизгряващи човешки бъдни ни! О, как много морей вокруг меня, сколько зажигающихся человеческих жизней! Zaś nade mną — jakaż cisza różana! А над мене каква румено-червена тишина! А надо мной – какая розовая тишина! Jakież bezobłoczne milczenie! Какво безоблачно мълчание! Какое безоблачное молчание! Wołanie na ratunek Зов за помощ Крик о помощи Następnego dnia siedział znowuż Zaratustra na głazie przed jaskinią swą, podczas gdy zwierzęta krążyły po świecie, szukając nowego pokarmu i nowego miodu: jako że stary miód roztrwonił Zaratustra i rozdał doszczętnie. На следния ден Заратустра отново седеше на своя камък пред входа на пещерата, докато зверовете бродеха наоколо по света, за да донесат нова храна в къщи — също и нов мед, защото Заратустра беше изчерпал и употребил стария мед до шушка. На следующий день Заратустра опять сидел на камне своем перед пещерою, в то время как звери его блуждали по свету, чтобы принести домой новую пищу, – а также и новый мед: ибо Заратустра истратил старый мед до последней капли. Tak oto siedział z kijem w dłoni i cień własnej postaci na ziemi odrysowywał w zadumie, — a myślał, zaprawdę! nie o swym cieniu, — wtem przestraszył się i zadrżał: gdyż obok swego cienia spostrzegł nagle drugi cień. Но додето седеше той там така с тояга в ръка и рисуваше, сянката на фигурата си върху земята, потънал в размисли и наистина не за себе си и за своята сянка — изведнъж той се сепна уплашен и същевременно подскочи, защото видя до своята сянка още една друга сянка. Но пока он так сидел, с посохом в руке, и рисовал свою тень на земле, погруженный в размышление, и поистине! не о себе и не о тени своей, – он внезапно испугался и вздрогнул: ибо он увидел рядом со своею тенью еще другую тень. Gdy się na nogi zerwał i szybko poza siebie obejrzał, ujrzał owego wróżbiarza, którego ongi przy stole swym karmił i poił, zwiastuna wielkiego znużenia, co pouczał wówczas: „Wszystko jest obojętne, nie opłaca się nic, świat jest bez myśli, wiedza dławi”. И когато се озърна бързо и стана, ето че съзря до себе си прорицателя, същия, когото някога бе нахранил и напоил на своята трапеза, предвещателя на голямата умора, който учеше: „Всичко е еднакво, нищо не си струва труда, светът е без смисъл, знанието задушава.“ И едва он успел оглянуться и быстро встать, как увидел вблизи себя прорицателя, того самого, которого он однажды кормил и поил за столом своим, провозвестника великой усталости, учившего: «Все одинаково, не стоит ничего делать, в мире нет смысла, знание душит». Lecz oblicze jego zmieniło się od tego czasu; a gdy Zaratustra w oczy mu spojrzał, przeraziło się serce jego po raz wtóry: tyle złowieszczych zwiastowań i popielnych błysków przemykało po jego twarzy. Но неговото лице се беше променило и когато Заратустра го погледна в очите, сърцето му отново потрепери от страх: толкова много лоши предвестия и непелявосиви светкавици пробягваха по това лице. Но тем временем изменилось лицо его; и когда Заратустра взглянул ему в глаза, вторично испугалось сердце его: так много дурных предсказаний и пепельносерых молний пробежало по этому лицу. Wróżbiarz, widząc, co się dzieje w duszy Zaratustry, przetarł dłonią swe lice, jak gdyby zetrzeć je chciał; podobnież uczynił i Zaratustra. Предвещателят, който почувствува какво става в душата на Заратустра, прекара ръка по лицето си, сякаш имаше желание да го избърше. Същото направи и Заратустра. Прорицатель, почувствовавший, что произошло в душе Заратустры, провел рукою по лицу своему, как бы желая стереть его; то же сделал и Заратустра. A gdy się tak obaj w milczeniu przemogli i skrzepili, podali sobie dłonie na znak, iż pragną się sobie przypomnieć. И когато и двамата по този начин мълчаливо се опомниха и се подкрепиха, подадоха си взаимно ръце в знак на това, че желаят отново да се запознаят. И когда они оба, молча, так оправились и подкрепили себя, они подали друг другу руку, чтобы показать, что желают узнать один другого. „Bądź mi pozdrowiony, rzekł Zaratustra, ty wróżbiarzu wielkiego znużenia, chcę, byś nie darmo zasiadał owego czasu jako gość przy stole mym. — Добре си ми дошъл — рече Заратустра, — о, ти вещателю на голямата умора. Ненапразно ти трябваше да бъдеш някога мой сътрапезник и гостенин. «Милости просим, предсказатель великой усталости, – сказал Заратустра, – ты не напрасно однажды был гостем за моим столом. Jedzże więc i pij dzisiaj, a wybacz, gdy do stołu wraz z tobą zasiądzie ochoczy starzec! Днес също яж и пий при мене и прости, че на трапезата седи до тебе един вече стар, доволен човек. Также и сегодня ешь и пей у меня и прости, если веселый старик сядет за стол вместе с тобою!» — „Ochoczy starzec? — odparł wróżbiarz i kiwał głową: kimkolwiek jesteś lub być pragniesz, o Zaratustro, dotrwałeś do ostateczności tu na górze, — łódź twa już niedługo tkwić będzie na mieliźnie!” — Стар, доволен човек ли! — възрази прорицателят, клатейки недоверчиво глава. — Който и да си или би искал да бъдеш, о, Заратустра, времето ти тук горе изтече — твоят чълн не след дълго няма да лежи вече на суша! – «Веселый старик? – отвечал прорицатель, качая головою. – Но кем бы ты ни был или кем бы ни хотел быть, о Заратустра, тебе не долго оставаться здесь наверху, – твой челн скоро не будет лежать на суше!» — „Tkwięż na mieliźnie?” — pytał Zaratustra ze śmiechem. — Нима лежа на суша? — запита със смях Заратустра. – «Разве я лежу на суше?» – спросил Заратустра, смеясь. – — „Fale wokół twej góry, odparł wróżbiarz, sięgają coraz wyżej i wyżej, fale wielkiej niedoli i pognębienia: podejmą one niebawem łódź twoją i uniosą ją w dal”. — Вълните около твоята планина — отговори предсказвачът — все повече и повече растат, вълните на голямата неволя и печал. Те скоро ще издигнат и твоята лодка и ще те отнесат оттук. «Волны вокруг горы твоей, – отвечал прорицатель, – все поднимаются и поднимаются, волны великой нищеты и печали: скоро они поднимут челн твой и унесут тебя отсюда». – — Zaratustra zamilkł na to i dziwił się. Заратустра мълчеше, изпълнен с учудване. Заратустра молчал и удивлялся. – — „Czyż nie słyszysz jeszcze? — dopytywał wróżbiarz: jak szumi i burzy się ku górze z głębi?” — Още нищо ли не чуваш? — поде отново прорицателят. — Не долитат ли грохот и бучене до тебе от бездната? «Разве ты еще ничего не слышишь? – продолжал прорицатель. – Не доносятся ли шум и клокотанье из глубины?» — Zaratustra milczał wciąż i nadsłuchiwał: wreszcie usłyszał długi, przeciągły krzyk, który przepaści przerzucały sobie wzajemnie, odsyłając go w dal, gdyż żadna zatrzymać go w sobie nie chciała: tak złe brzmienie było w nim. Заратустра и този път не отговори нищо, но се ослуша: и тогава чу дълъг, пронизителен писък, който бездните си подхвърляха и предаваха една на друга, защото никоя не желаете да го задържи, толкова зловещо звучеше той. – Заратустра снова молчал и прислушивался: тогда он услыхал долгий, протяжный крик, который пучины перебрасывали одна другой, ибо ни одна из них не хотела оставить его у себя: так гибельно звучал он. „Ty zły zwiastunie, rzecze wreszcie Zaratustra, to jest wołanie o ratunek, krzyk człowieka, — wzbija się on snadź z jakiegoś czarnego morza. — О, ти, кобен вестителю — проговори най-сетне Заратустра, — та това е зов за помощ, и то зов на човек, писък, който сигурно идва от някое черно море. «Роковой провозвестник, – сказал наконец Заратустра, – это крик о помощи, крик человека, он, очевидно, исходит из черного моря. Lecz cóż mnie człowiecza obchodzi niedola! Ала какво ме е грижа мене за човешка беда? Но что мне за дело до человеческой беды! Ma ostatnia godzina, co mi sądzona jest, — wieszże ty, jak się ona zowie?” Моят последен грях, който ми остана спестен, знаеш ли ти как се нарича той? Последний грех, оставленный мне, – знаешь ли ты, как называется он?» — Współczucie! — odparł wróżbiarz w serdecznym okrzyku i wzniósł oba ramiona, — o, Zaratustro, przychodzę, abym ciebie do twej ostatniej godziny zwiódł! — Състрадание! — отговори прорицателят с преливащо сърце, издигнал двете си ръце нагоре. — О, Заратустра, аз идвам, за да те прелъстя към твоя последен грях! – «Состраданием! – отвечал прорицатель от полноты сердца и поднял обе руки. – О Заратустра, я иду, чтобы ввести тебя в твой последний грех!» Zaledwie te słowa wyrzeczono, rozległ się krzyk ponownie, tym razem dłuższy, trwożniejszy i o wiele bliższy, niż przedtem. И едва-що изрекъл тези слова, проехтя отново писъкът, и то по-продължителен и по-страхлив, отколкото преди, но вече много по-близко. И едва произнесены были эти слова, как вторично раздался крик, более протяжный и тоскливый, чем прежде, и уже гораздо ближе. „Słyszysz? słyszysz, Zaratustro? wołał wróżbiarz, do ciebie wzbija się ten krzyk, ciebie on nawołuje: chodź, chodź, chodź, czas już, czas najwyższy!” — Чуваш ли? Чуваш ли, о, Заратустра? — провикна се прорицателят. — До тебе се отнася зовът. Тебе те зове, ела, ела, ела, време е вече, крайно време е вече! «Слышишь? слышишь, о Заратустра? – кричал прорицатель. – К тебе обращен этот крик, тебя зовет он: приходи, приходи, приходи, время настало, нельзя терять ни минуты!» Zaratustra milczał, zmieszany i wzburzony do głębi, wreszcie zapytał, jak ten, co się z postanowieniem waha: „I któż to jest, co mnie tam woła?” Заратустра мълчеше слисан и потресен. Най-сетне той запита като някой, разколебан в самия себе си: — А кой е този, който ме зове там? Но Заратустра молчал, смущенный и потрясенный; наконец он спросил, как некто колеблющийся в себе самом: «А кто тот, который там зовет меня?» „Wszak ty sam wiesz o tym, odparł wróżbiarz, czemu się ukrywasz? — Та ти го знаеш! — отвърна вещателят буйно. — Що се прикриваш? «Но ты ведь знаешь его, – с раздражением отвечал прорицатель, – зачем же ты скрываешься? Wyższy człowiek wzywa cię krzykiem!” Възвишеният човек те зове! Это высший человек взывает к тебе!» „Wyższy człowiek?” krzyknął Zaratustra, grozą przejęty: „czegóż on chce? — Възвишеният човек ли? — изкрещя Заратустра, обхванат от ужас. «Высший человек? – воскликнул Заратустра, объятый ужасом. – Чего хочет он? Czegóż on chce? — Що иска той? Чего хочет он? Wyższy człowiek! Възвишеният човек! Высший человек! Czegóż on chce tutaj?” — i cały potem się pokrył. Що търси тук той? И кожата му се покри с пот. Чего хочет он здесь?» – и тело его покрылось потом. Wróżbiarz nie odpowiadał wszakże na trwogę Zaratustry, lecz słuchał i nadsłuchiwał ku głębi. Прорицателят обаче не възрази нищо на уплахата на Заратустра, а се вслушваше все по-напрегнато в дълбочината. Но прорицатель не отвечал на испуг Заратустры, а продолжал прислушиваться к пучине. Gdy jednak przez długi czas cisza tam zalegała, zwrócił swe spojrzenie i ujrzał, jak Zaratustra, z miejsca nieporuszony, drży na całym ciele. А когато там се възцари за дълго време тишина, той отвърна погледа си оттам и го насочи към Заратустра, който стоеше неподвижен и трепереше. Когда же там надолго водворилась тишина, он оглянулся и увидел, что Заратустра стоит по-прежнему и дрожит. „O, Zaratustro — wszczął więc smutnym głosem — nie wyglądasz jako ten, co szczęście swe w obrót puszcza: będziesz musiał tańczyć, abyś mi się nie obalił! — О, Заратустра — поде той с тъжен глас, — ти не стоиш там като някой, когото щастието му ще го накара да се върти: ти ще трябва да танцуваш, за да не грохнеш на земята. «О Заратустра, – начал он печальным голосом, – ты стоишь не так, как тот, кого счастье заставляет кружиться: ты должен будешь плясать, чтобы не упасть навзничь. Lecz gdybyś nawet przede mną zatańczyć zechciał i wszystkie swe uskoki wyczyniał: nikt mi tu nie powie: »Oto tańczy ostatni człowiek radosny!« Но дори и ако пожелаеше да танцуваш пред мене и да ми демонстрираш всички свои странични подскоци, все пак никой не би се осмелил да каже: „Ето, виж, тук танцува последният весел човек!“ И если бы даже ты и захотел плясать предо мною и проделывать прыжки свои во все стороны, – все-таки никто не мог бы сказать мне: «Смотри, вот пляшет последний веселый человек!» Daremnie by wchodził na te wyżyny, kto by takiego tu szukał: jaskinie by znalazł on wprawdzie i w jaskiniach tylne pieczary, skrytki dla skrytek, lecz nie szczęścia podziemne krużganki i komory skarbów i nowego szczęścia złote żyły. Напусто би се изкачил на тази висока планина някой човек, който би търсил него: наистина пещери ще намери той и мрачни пропасти, скривалища и скришни места, но не рудници на щастие и съкровищници и нови златни жили на щастие. Напрасно поднимался бы на эту вершину тот, кто искал бы его здесь: он нашел бы пещеры и в пещерах тайники для скрывшихся, но не нашел бы шахт и сокровищниц счастья, ни новых золотых жил его. Szczęście — jakże tu znaleźć szczęście u takich zakopańców i pustelników! Щастие — как би го намерил човек при такива живопогребани люде и пустинници! Счастье – разве можно найти счастье, у этих заживо погребенных и отшельников! Mamże ostatniego szczęścia na wyspach szczęśliwości szukać, hen, pośród zapomnianych mórz? Нима трябва да търся последното щастие на блажените острови и далече сред забравени морета? Неужели должен я искать последнего счастья на блаженных островах и далеко среди забытых морей? Lecz nic i po tym, nie opłaca się nic zgoła, nie pomoże i szukanie, nie ma nawet i wysp szczęśliwości!” Но всичко е еднакво, нищо не си струва труда, безсмислено е всяко усилие да се търси, няма дори вече и никакви блажени острови! Но все одинаково, не стоит ничего делать, тщетны все поиски, не существует больше и блаженных островов!» Tako wzdychał wróżbiarz; przy ostatnim jego westchnieniu rozjaśniał Zaratustra i stał się znowuż pewnym siebie, jak ktoś, co z głębokiego podziemia na światło nagle wyjrzy. Така вопиеше прорицателят. При последната му въздишка Заратустра сякаш бе озарен от светлина и наново доби сигурност, подобно на човек излязъл на слънце от дълбока бездна. Так вздыхал прорицатель; но при последнем вздохе его сделался Заратустра опять светел и уверен, как некто из глубокой пропасти выходящий на свет. — Nie! nie! — Не! Не! «Нет! Нет! Po trzykroć nie! — wołał głosem silnym i gładził brodę swą — o tym ja wiem lepiej! Трижди не! — възкликна той със силен глас и поглади брадата си. — Това аз знам по-добре! Трижды нет! – воскликнул он твердым голосом и погладил себе бороду. – Это знаю я лучше! Istnieją jeszcze wyspy szczęśliwości! Има още блажени острови! Существуют еще блаженные острова! Milcz o tym, wzdychający ty miechu! Недей говори за това, ти, хленчещи черногледецо! Не говори об этом, ты, вздыхающий мешок печали! Zaprzestań o tym pluskać, chmuro ty deszczowa przed południem! Спри да плещиш за това, ти, дъждовен облак преди пладне! Перестань журчать об этом, ты, дождевое облако перед полуднем! Czy nie stoję oto już zmoczony twym utrapieniem i zalany ulewą jak pies? Та не стоя ли аз тук вече мокър и вир-вода като окъпано куче от твоята печал? Разве я еще не промок от печали твоей, как облитая водою собака? Otrząsam się oto i uciekam precz, abym wysechł czym prędzej: zdumiewać cię to nie powinno! Сега аз се отърсвам и побягвам от тебе, за да се изсуша: не бива да се учудваш на това! Теперь я встряхнусь и убегу от тебя, чтобы просохнуть: этому ты не должен удивляться! Zdam ci się nieuprzejmym? Неучтив ли ти се виждам? Не кажусь ли я тебе невежливым? Lecz tu moje jest podwórze. Ала тук е мое царство! Но здесь мои владения. Co się zaś twego wyższego człowieka tyczy: dobrze więc! poszukam go czym prędzej w onych lasach: stamtąd dobiegał jego krzyk. А що се отнася до твоя възвишен човек: така да бъде! Аз ще го потърся още в тоя миг в онези там гори: оттам долиташе неговият зов. Что же касается твоего высшего человека – ну, что ж! я мигом поищу его в этих лесах: оттуда раздавался крик его. Być może, iż złe zwierzę napastuje go. Може би го преследва там лют звяр. Быть может, его преследует какой-нибудь лютый зверь. W moich jest on obszarach: tu go nic złego spotkać nie może! Той е в моето владение: не бива да пострада тук! Он в моих владениях – здесь не должно случиться с ним несчастья! Zaprawdę, jest tu wiele złych zwierząt u mnie”. И наистина много люти зверове живеят при мене. И поистине, есть много лютых зверей у меня». Z tymi słowy zwrócił się Zaratustra do odejścia. След като изрече тези думи, Заратустра се обърна да си върви. С этими словами Заратустра хотел уйти. Wówczas rzecze wróżbiarz: „O Zaratustro, jesteś przebiegły! Тогава прорицателят се провикна: — О, Заратустра, ти си хитрец! Тогда сказал прорицатель: «О Заратустра, ты – плут! Wiem ja wszak: chcesz się mnie pozbyć! Знам го вече: ти искаш да се отървеш от мене! Я знаю: ты хочешь отделаться от меня! Raczej w lasy uciekniesz i złe zwierzęta tropić zechcesz! Предпочиташ да избягаш в горите и да гониш люти зверове! С большим удовольствием побежишь ты в леса и будешь охотиться на диких зверей! Lecz na cóż ci się to zda? Wieczorem ujrzysz mnie ponownie; w twej własnej jaskini siedzieć będę, cierpliwy i ciężki jak kłoda, — na ciebie tak oczekiwać będę!” Но каква полза от това, когато довечера аз ще бъда отново при тебе, ще седя в твоята собствена пещера, търпелив и тежък като пън — и ще те очаквам! Но поможет ли это тебе? Вечером все-таки я буду у тебя; в твоей собственной пещере буду я сидеть, терпеливый и тяжелый, как колода, – и поджидать тебя!» „Niechże i tak będzie! — odparł Zaratustra na odchodnym: co zaś w jaskini mego jest, należy i do ciebie, gościa mego! — Така да бъде! — провикна се през рамо Заратустра на тръгване. — И щото има мое в пещерата, то принадлежи също и на тебе, мой гостенино! «Пусть будет так! – крикнул Заратустра, уходя. – И что есть моего в пещере моей принадлежит и тебе, дорогому гостю моему! A gdybyś tam i miodu nieco znalazł, śmiało! zliżże go, mrukliwy ty niedźwiedziu, i osłódź duszę swoją! А намериш ли вътре и мед, още по-добре! Изближи го, стара мечко, и подслади душата си! Если же ты найдешь в ней еще и мед, ну что ж! полижи его, ты, ворчливый медведь, и услади душу свою! Chcę, byśmy wieczorem dobrej byli myśli, — dobrej myśli i uradowani tym, że skończył się ten dzień! Та надвечер, когато се върна, и двамата да бъдем в отлично настроение, — в отлично настроение и радостни, че този ден е вече отминал! Ибо к вечеру оба мы будем веселы, – веселы и довольны, что день этот кончился! Zaś ty będziesz mi tańczył do mych pieśni jako niedźwiedź mój tańczący. И тогава ти самият ще трябва да танцуваш по такта на моите песни като дресирана мечка. И ты сам должен будешь плясать под песни мои, как ученый медведь мой. Nie wierzysz temu? Не ти се вярва, нали? Ты не веришь этому? Głową kiwasz? Клатиш съмнително глава. Ты качаешь головой? Hejże! Великолепно! Ну что ж! Hej! Хайде тогава! Ступай! Stary niedźwiedziu! Стара мечко! Старый медведь! Wszakże i ja jestem — wróżbiarzem”. Защото и аз — и аз самият съм прорицател. Но и я прорицатель». Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Rozmowa z królami Разговор с кралете Беседа с королями 1. 1. 1.0 Zaratustra nie bawił jeszcze godziny w swych górach i lasach, gdy spostrzegł nagle dziwny pochód. Не беше изминал дори и един час път в своите планини и гори, когато Заратустра отведнъж съзря странно шествие. Заратустра не ходил еще и часу в горах и лесах своих, как вдруг увидел он странное шествие. Po tej drodze, którą zejść właśnie zamierzał, wchodzili dwaj królowie, w korony i pasy purpurowe strojni i barwni, jak ptaki flamingi, pędzili oni przed sobą objuczonego osła. Точно по пътеката, по която искаше да се спусне, се изкачваха двама крале, украсени с корони на главите и пурпурни пояси и пъстри като птицата фламинго. Пред себе си караха натоварено магаре. Как раз по дороге, с которой он думал спуститься, шли два короля, украшенные коронами и красными поясами и пестрые, как птица фламинго; они гнали перед собой нагруженного осла. „Czegóż chcą królowie w mym państwie?” rzecze Zaratustra w zdumieniu do swego serca i ukrył się czym prędzej w zaroślu. „Що търсят тези крале в моето царство?“ — се запита Заратустра учудено в сърцето си и бързо се потули в един храст. «Чего хотят эти короли в царстве моем?» – с удивлением говорил Заратустра в сердце своем и быстро спрятался за куст. Gdy jednak królowie zbliżyli się doń, rzekł półgłosem jak ten, kto do samego siebie mówi: „Dziwne! Ала когато кралете дойдоха близо до него, той рече полугласно като човек, който приказва сам на себе си: „Чудно! Но когда короли подошли близко к нему, он сказал вполголоса, как некто говорящий сам с собой: «Странно! Dziwne! Много чудно! Странно! Jakże to się godzi? Dwóch królów widzę — i jednego tylko osła!” Как се съчетават помежду си тези две неща: виждам двама крале, а само едно магаре!“ Как увязать это? Я вижу двух королей и только одного осла!» Wówczas zatrzymali się królowie, spojrzeli uśmiechnięci w tę stronę, z której głos dochodził, a potem sobie w oblicza. „Takie rzeczy myśli się wprawdzie i między nami, rzekł król po prawej, ale głośno nie wypowiada się tego”. Двамата крале се спряха тогава, усмихнаха се и погледнаха към мястото, откъдето долиташе гласът, а след това самите те се спогледаха: „Тъй мислят мнозина и по нас — рече кралят вдясно, — ала не го казват гласно.“ Тогда оба короля остановились, улыбнулись, посмотрели в ту сторону, откуда исходил голос, и затем взглянули друг другу в лицо. «Так думают многие и у нас, – сказал король справа, – но не высказывают этого». Zaś król po lewej wzruszył ramionami i odparł: „Będzie to zapewne jakiś pasterz kóz. А пък кралят вляво повдигна рамене и отвърна: „Това ще да е някой козар. Король слева пожал плечами и ответил: «Это, должно быть, козопас. Lub pustelnik, co zbyt długo przebywał pośród drzew i skał. Или може би пустинник, който прекалено дълго време е живял сред скали и дървеса. Или отшельник, слишком долго живший среди скал и деревьев. Brak towarzystwa psuje bowiem również dobre obyczaje”. Самотата далеч от обществото на хора покваряса също и добрите нрави.“ Ибо отсутствие всякого общества тоже портит добрые правы». — Dobre obyczaje? — odparł niechętnie i gorzko drugi król — od czegóż to umykamy? „Добрите нрави ли? — възрази сърдито и злъчно другият крал. Та от кого бягаме ние? «Добрые нравы? – с негодованием и горечью возразил другой король. – Кого же сторонимся мы? Czyż nie od „dobrych obyczajów”? Мигар не от «добрите нрави»? Не „добрых ли нравов“? Od naszego „dobrego towarzystwa”? Мигар не от нашето «добро общество»? Не нашего ли „хорошего общества“? Lepiej, zaprawdę, pośród pustelników i kóz pasterzy być, niźli pośród naszego wyzłoconego fałszywego blichtrowego motłochu, — aczkolwiek zwie się on „dobrym towarzystwem”, — aczkolwiek „szlachtą” się zwie. По-добре е наистина да живее човек сред пустинници и козари, отколкото с нашата позлатена лъжлива изтънчена сган — макар да назовава самата тя себе си «добро общество», — макар да назовава самата тя себе си «знатност». Поистине, уж лучше жить среди отшельников и козопасов, чем среди нашей раззолоченной, лживой, нарумяненной черни, – хотя бы она и называла себя «хорошим обществом», – хотя бы она и называла себя «аристократией». Wszak tam wszystko jest fałszywe i zgniłe, a przede wszystkim krew, dzięki starym złym chorobom i jeszcze gorszym znachorom. Но в нея всичко е лъжливо и гнило, преди всичко кръвта поради стари лоши болести и още по-лоши народни лечители. Но в ней все лживо и гнило, начиная с крови, благодаря застарелым дурным болезням и еще более дурным исцелителям. Najlepszym jeszcze i najmilszym jest mi dziś zdrowy chłop: grubiański, chytry, uparty i wytrzymały: to jest dziś najdostojniejszy gatunek ludzi. Най-добър и най-драг за мене днес все още е един здрав селянин, груб, хитър, упорит, издръжлив: днес това е най-знатната порода. Я предпочитаю ей во всех смыслах здорового крестьянина – грубого, хитрого, упрямого и выносливого: сегодня это самый благородный тип. Chłop jest dziś najlepszy: chłopstwo panami być powinno! Селянинът днес е най-добрият. И селският род би трябвало да бъде господар! Крестьянин сегодня лучше всех других; и крестьянский тип должен бы быть господином! Lecz tamto, to państwo motłochu, nie dam się już łudzić co do tego. А сега е царството на тълпата — никой не може вече да ме заблуждава. И однако теперь царство толпы, – я не позволяю себе более обольщаться. Motłoch wszakże zwie się: mieszanina. А тълпа, това значи пъстра сбирщина. Но толпа значит: всякая всячина. Mieszanina motłochu: w niej wszystko wskroś i społem jest zmieszane, święty i łotr, szlachetka i Żyd, oraz wszelakie zwierzęta z arki Noego. Пъстра сбирщина: в нея какво ли няма, всичко е объркано като грах и слез на едно място: светец и подлец и благородник и евреин и всякакво животно от Ноевия ковчег. Толпа – это всякая всячина: в ней все перемешано, и святой, и негодяй, и барин, и еврей, и всякий скот из Ноева ковчега. Dobre obyczaje! Добри нрави! Добрые нравы! Wszystko u nas fałszywe i zgniłe. Всичко у нас е фалшиво и гнило. Все у нас лживо и гнило. Nikt czcić już nie potrafi: temu właśnie uchodzimy wszak z drogi. Никой не умее вече да почита истински: та нали тъкмо от това бягаме. Никто уже не умеет благоговеть: этого именно мы все избегаем. To są mdłe, natrętne psy, one ozłacają liście palmowe. Те се умилкват като нахални кучета, те позлатяват палмовите листа. Это заискивающие, назойливые собаки, они золотят пальмовые листья. I ten wstręt dławi mnie, że i my królowie staliśmy się fałszywi, obciążeni i strojni starym, wyblakłym przepychem pradziadów, że jesteśmy jako numizmaty dla najgłupszych i najprzebieglejszych, oraz dla wszystkich, kto dziś szachrajstwem o władzę się trudni. Погнуса ме дави при мисълта, че самите ние, кралете, сме станали лъжливи, накичени и натруфени със стари, пожълтели от времето разкошни одежди и накити на своите деди, с възпоменателни медали за най-глупавите и най-хитрите и за всеки, който днес търгува на дребно с властта. Отвращение душит меня, что мы, короли, сами стали поддельными, что мы обвешаны и переодеты в старый, пожелтевший прадедовский блеск, что мы лишь показные медали для глупцов и пройдох и для всех тех, кто ведет сегодня торговлю с властью! Nie jesteśmy pierwsi, — a musimy pierwszych znamionować: to oszustwo przyprawiło nas wreszcie o przesyt i wstręt. Ние не сме първите — и при все това трябва да дадем да се почувствува, че сме първите и че най-сетне сме се преситили вече на тази измама и сме погнусени от нея. Мы не первые – надо, чтобы мы казались первыми: мы устали и пресытились наконец этим обманом. Hołocie uszliśmy z drogi, wszystkim tym gardłaczom i bazgraczom, tym muchom pstrzącym, tej woni kramarskiej, tym pokurczom próżności, temu cuchnącemu oddechowi —: pfe, żyć pośród hołoty, — pfe! pośród hołoty znamionować pierwszych! От тази сбирщина избягахме ние, от всички тези кресливци и досадни като конски мухи драскачи, от бакалската воня, от неспокойното мятане на честолюбието, от лошия дъх — пфуй, да живееш сред паплач! Пфуй, сред паплачта да дадеш да се почувствува, че сме първи! От отребья отстранились мы, от всех этих горлодеров и пишущих навозных мух, от смрада торгашей, от судороги честолюбий и от зловонного дыхания: тьфу, жить среди отребья, – тьфу, среди отребья казаться первыми! Och, wstręt! wstręt! wstręt! Ах, погнуса. Погнуса! Погнуса! Ах, отвращение! отвращение! отвращение! Cóż na nas królach zależy! Какво значение имаме вече ние, кралете?…“ Какое значение имеем еще мы, короли!» — Twa stara niemoc opada cię — rzekł król po lewej — wstręt cię opada, biedny mój bracie. „Пак те връхлетя старата ти болест — го прекъсна кралят от лявата страна, — обхваща те погнуса, бедни мой братко! «Твоя старая болезнь возвращается к тебе, – сказал тут король слева, – отвращение возвращается к тебе, мой бедный брат. Lecz, wiesz przecie, ktoś tu nas podsłuchuje. Но ти знаеш добре, че някой ни подслушва.“ Но ты ведь знаешь, кто-то подслушивает нас». Zaratustra, który na tę królów rozmowę oczy i uszy rozwierał, podniósł się czym prędzej ze swego ukrycia, wystąpił przed króli i rzekł: — Kto was podsłuchuje, kto rad was podsłuchuje, o królowie, zowie się Zaratustra. Тутакси се измъкна от своето скривалище Заратустра, който през цялото време слушаше разговора с изострени уши и широко отворени очи, пристъпи към кралете и започна: — Този, който ви слуша, който ви слуша с удоволствие, о, крале, се казва Заратустра. И тотчас же вышел Заратустра из убежища своего, откуда он с напряженным вниманием слушал эти речи, подошел к королям и начал так: «Кто Вас слушает, и слушает охотно, Вы, короли, тот называется Заратустра. Jam jest Zaratustra, który niegdyś nauczał: „I cóż po królach! Аз съм Заратустра, който нявга рече: „Какво значение имат кралете!“ Я – Заратустра, который однажды сказал: «Что толку еще в королях!» Wybaczcież mi więc, uradowałem się, słysząc was mówiących do się: „I cóż po królach!” Простете ми, аз се зарадвах, когато самите вие споделихте помежду си „какво значение имаме ние, кралете!“ Простите, я обрадовался, когда Вы сказали друг другу: «Что нам до королей!» Tu zaś moje jest państwo i moje władanie: czegóż w moim szukacie państwie? Тук обаче е мое царство и аз съм господар: какво бихте могли да търсите вие в моето царство? Но здесь мое царство и мое господство – чего могли бы Вы искать в моем царстве? A może znaleźliście po drodze to, czego ja szukam: mianowicie wyższego człowieka? Или може би на път сте намерили това, което аз диря: именно възвишения човек? Но, быть может, дорогою нашли Вы то, чего я ищу: высшего человека». Gdy królowie usłyszeli te słowa, uderzyli się w piersi i rzekli jednogłośnie: — Przejrzano nas! Като чуха това кралете, удариха се в гърдите и в един глас се провикнаха: — Познаха ни! Когда короли услыхали это, они ударили себя в грудь и сказали в один голос: «Мы узнаны! Mieczem tego słowa przebijasz serc naszych najgłębsze ciemnie. С меча на това слово ти разсичаш най-гъстия мрак на сърцето ни. Мечом этого слова рассекаешь ты густейший мрак нашего сердца. Odkryłeś niedolę naszą, gdyż patrz oto! wyruszyliśmy w drogę, aby znaleźć wyższego człowieka — człowieka, co by wyrastał ponad nas: którzy królami wszak jesteśmy. Ти узна нашата неволя, защото, виждаш ли, ние потеглихме на път, за да намерим възвишения човек, — човека, който стои по-високо от нас, макар да сме крале. Ты открыл нашу скорбь, ибо – видишь ли! – мы пустились в путь, чтобы найти высшего человека, – человека, который выше нас, – хотя мы и короли. Do niego też wiedziemy tego osła. Нему водим това магаре. Ему ведем мы этого осла. Albowiem człowiek najwyższy winien być najwyższym panem na ziemi. Възвишеният човек именно трябва да бъде и най-върховният господар на земята. Ибо высший человек должен быть на земле и высшим повелителем. Nie masz bo cięższego nieszczęścia w żadnej doli ludzkiej ponad to, gdy najpotężniejszy na ziemi nie jest zarazem pierwszorzędnym człowiekiem. Няма по-жестоко нещастие в човешката участ от това, когато най-мощните на земята не са и най-първите човеци. Нет более тяжкого несчастья во всех человеческих судьбах, как если сильные мира не суть также и первые люди. Wówczas wszystko staje się fałszywe, koślawe i potworne. Тогава всичко се обърква, става по-грешно и криво и чудовищно. Тогда все становится лживым, кривым и чудовищным. A cóż dopiero gdy taki jest zgoła ostatnim i raczej bydlęciem niż człowiekiem: wówczas motłoch rośnie i wyrasta w cenie, aż póki cnota motłochu nie rzecze: „patrz, ja wyłącznie jestem cnotą!” А особено когато те са последни и повече добитък отколкото човеци, тогава цената на паплачта все повече и повече се качва по цена и накрай дори добродетелта на тълпата казва: „Виж, едничка аз съм добродетел.“ И когда они бывают даже последними и более скотами, чем людьми, – тогда поднимается и поднимается толпа в цене, и наконец говорит даже добродетель толпы: «смотри, лишь я добродетель!»" — Co słyszę? — odparł Zaratustra — jakaż mądrość pośród króli! — Що чух аз ей сега? — отвърна Заратустра. — Каква мъдрост у крале! «Что слышал я только что? – отвечал Заратустра. – Какая мудрость у королей! Jestem zachwycony i, zaprawdę, chętka mnie już bierze, by rymy na to złożyć: — aczkolwiek nie będą to rymy dla wszystkich uszu przydatne. Аз съм възхитен и наистина много се изкушавам да изразя това в стихове и рими, макар стихотворението ми да не прозвучи приятно за ушите на всекиго. Я восхищен, и поистине, мне очень хочется облечь это в рифмы: – то будут, быть может, рифмы, которые едва ли придутся по ушам каждого. Z dawna oduczyłem się mieć wzgląd na długie uszy. Отдавна вече отвикнах да държа сметка за дълги уши. Я разучился давно уже обращать внимание на длинные уши. Hejże więc! Е, добре, тогава ще започна! Ну что ж! Słuchajcież! Хайде! Вперед! (Tu stało się jednak, że osieł odezwał się nagle: oto rzekł dobitnie i ze złą wolą: ta-ak! ) (Тук обаче се случи нещо непредвидено, защото и магарето взе думата и изрева явно и с нескрита злост: И-А). (Но тут случилось, что и осел также заговорил: но он сказал отчетливо и со злым умыслом И-А.) Niegdyś — zda się, w pierwszym Roku Pana, Rzekła Sybilla, bez wina pijana: „Teraz wszystko pójdzie wspak! Во време оно — в господно лято първо беше, сибилата, пияна без вино, пророчества редеше: „Горко ви! Однажды – в первый год по Рождестве Христа Сивилла пьяная (не от вина) сказала: Biada! biada! Светът към провала върви! «О, горе, горе, как все низко пало! Nigdy świat nie marniał tak! Развала над развала навсякъде цари! Какая всюду нищета! Rzym sczezł na dziewkę, na zamtuz się zdał, Rzymu cezar na bydlę, Bóg — Żydem się stał!” Рим в курва се превърна и в курвенска бърлога, скот стана римски Цезар, евреин стана Богът.“ Стал Рим большим публичным домом, Пал Цезарь до скота, еврей стал – Богом!» 2. 2. 2.0 Na tych rymach Zaratustry paśli się królowie; zaczem król po prawej rzecze: — O, Zaratustro, jakżeśmy dobrze uczynili, wybrawszy się w drogę, aby ciebie ujrzeć! Кралете с наслада слушаха стиховете на Заратустра. Кралят вдясно рече: — О, Заратустра, колко добре сторихме, че се запътихме да те видим лично! Короли наслаждались этими рифмами Заратустры; но король справа сказал: «О Заратустра, как хорошо сделали мы, что пришли повидать тебя! Albowiem wrogowie twoi pokazali nam obraz twój w swoim zwierciadle: oto spojrzałeś ku nam maszkarą diabła szyderczego: tak iż przestraszyliśmy się ciebie. Защото враговете ти ни показаха твоя образ в своето огледало: от него ти гледаше присмехулно с разкривения лик на дявол: и ние се уплашихме от тебе. Ибо враги твои показывали нам образ твой в своем зеркале: там являлся ты в гримасе демона с язвительной улыбкой его; так что мы боялись тебя. Lecz na cóż się to zdało! Ала що от това! Но разве это помогло! Przypowieści swymi zapuszczałeś raz po raz żądła w uszy i serca nasze. Aż wreszcie rzekliśmy: cóż z tego, jak on wygląda! Твоите слова продължаваха да пронизват въпреки това ушите и сърцата ни и най-накрая си казахме: какво ни е грижа как изглежда той! Ты продолжал проникать в уши и сердца наши своими изречениями. Тогда сказали мы наконец: что нам до того, как он выглядит! Słyszeć go musimy, tego co poucza: „winniście miłować pokój jako środek ku nowym wojnom, zaś krótki pokój bardziej, niż długi!” Ние трябва да го чуем, да чуем човека, който учи: „Вие трябва да обичате мира като средство за нови войни и краткия мир повече, отколкото дългия!“ Мы должны его слышать, его, который учит: «любите мир как средство к новым войнам, и короткий мир больше, чем долгий!» Nikt tak wojowniczych słów nie głosił: „cóż jest dobrze? Никой не е казвал когато и да било толкова войнствени слова: „Що е добро! Никто не произносил еще таких воинственных слов: «Что хорошо? Dobrze mężnym być. Да бъдеш храбър — това е добро. Хорошо быть храбрым. Dobra to wojna każdą rzecz uświęca”. Добрата война осветява всяко дело.“ Благо войны освящает всякую цель». O Zaratustro, ojców naszych krew zawrzała w ciałach naszych na te słowa: była to mowa wiosny do starych kadzi winnych. О, Заратустра, кръвта на дедите ни заиграваше в нашите жили: това беше сякаш зов на пролетта към старите линове за вино. О Заратустра, кровь наших отцов заволновалась при этих словах в нашем теле: это была как бы речь весны к старым бочкам вина. Gdy miecze migotały, jak krwawo plamiste węże, wonczas to ojcowie nasi życiu radzi bywali; każdego pokoju słońce zdało im się mdłe, gnuśne, zaś długi pokój rodził srom. Едва когато мечовете се кръстосваха подобно на червено обагрени змии, нашите деди чувствуваха, че живеят истински; слънцето на мирния живот им се струваше вяло и унило, а дългият мир ги караше да се срамуват. Когда мечи скрещивались с мечами, подобно змеям с красными пятнами, тогда жили отцы наши полною жизнью: всякое солнце мира казалось им бледным и холодным, а долгий мир приносит позор. Jakże wzdychali oni, ojcowie ci nasi, gdy oglądali na ścianach biało lśniące, wyschłe miecze! Как само въздишаха нашите отци, когато гледаха на стената да линеят лъскавите като огледало мечове! Как они вздыхали, отцы наши, когда они видели на стене совсем светлые, притупленные мечи! I jako miecze, tak krwi wonczas łaknęli. Подобно на тях те жадуваха за война. Подобно им, жаждали они войны. Bo krwi miecz łaknie i błyskami tej żądzy płonie. Защото мечът иска кръв да пие и мята искри от алкание. Ибо меч хочет упиваться кровью и сверкает от желания».  Gdy królowie tak oto o szczęściu ojców swych mówili i gawędzili, opadła Zaratustrę chętka zadrwić z ich gorliwości: gdyż najoczywiściej byli to pokojowo usposobieni królowie o starych i wytwornych obliczach. Докле кралете говореха и разказваха така разгорещено за щастието на бащите си, Заратустра изпитваше немалка съблазън да се присмее над усърдието им: защото явно те бяха много миролюбиви крале — тези, които стояха пред него — със стари и изтънчени лица. Пока короли говорили с жаром, мечтая о счастье отцов своих, напало на Заратустру сильное желание посмеяться над пылом их: ибо было очевидно, что короли, которых он видел перед собой, были очень миролюбивые короли, со старыми, тонкими лицами. Przemógł się jednak. Но той надви изкушението: — Е, добре! — рече той. Но он превозмог себя. — Dobrze więc! — rzekł — tędy oto wiedzie droga do jaskini Zaratustry; zaś dniu temu na długi niechaj przyjdzie wieczór! — Ето пътя там, той води за пещерата на Заратустра. «Ну что ж! – сказал он. – Вот дорога, ведущая к пещере Заратустры; и пусть у сегодняшнего дня будет долгий вечер! Teraz wszakże wołanie na ratunek przynagla mnie, abym was opuścił. И нека този ден завърши с дълга вечер! А сега ме зове бързо вик за помощ далеч от вас! А теперь мне пора, меня зовет от Вас крик о помощи. Zaszczyci to jaskinię mą, gdy królowie w niej zasiądą i oczekiwać zechcą: wypadnie wam wszakże długo czekać! Чест е за моята пещера да приюти крале, ако пожелаят да отседнат в нея, за да чакат. Ала, разбира се, вие ще трябва дълго да чакате! Пещере моей будет оказана честь, если короли будут сидеть в ней и ждать: но, конечно, долго придется Вам ждать! Chociażby! I cóż z tego! Другояче не може! Така да бъде! Так что ж! Gdzież to dziś lepiej uczy się czekać, niż na dworze? Къде иначе ще се учи човек днес да чака по-добре освен в дворците? Где же учатся сегодня лучше ждать, как не при дворах? Zaś królów ostatnia cnota — czyż nie zwie się ona: potrafić czekać? А цялата добродетел на кралете, която им е останала — не се ли зове тя днес умение да чакаш? И вся добродетель королей, какая у них еще осталась, – не называется ли она сегодня умением ждать?» Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Pijawka Пиявицата Пиявка I Zaratustra zanurzał się w zamyśleniu coraz dalej i głębiej w lasy, mijając przydroża bagienne. Jak to się temu przytrafia, co w ciężkiej zadumie przed się na ślepo idzie, nastąpił niespodzianie na człowieka. Унесен в мисли, Заратустра поде пътя си навлизаше все по-дълбоко и по-дълбоко в гората, минаваше покрай мочурища, но както се случва с всекиго, който размишлява над трудни проблеми, внезапно настъпи човек. И Заратустра в раздумье продолжал свой путь, спускаясь все ниже, проходя по лесам и мимо болот; и как случается с каждым, кто обдумывает трудные вещи, наступил он нечаянно на человека. I oto w jednej chwili parsknęły mu w twarz: okrzyk bólu, dwie klątwy i ze dwadzieścia ciężkich przekleństw: tak że Zaratustra kij podniósł i począł bić nadeptanego. И ето че изведнъж се изсипаха в лицето му болезнен писък, две проклятия и двадесет попържни, така че в уплахата си отгоре на всичко той замахна с тоягата и я стовари върху настъпения. И вот посыпались ему разом в лицо крик боли, два проклятья и двадцать скверных ругательств – так что он в испуге замахнулся палкой и еще ударил того, на кого наступил. Opamiętał się wszakże natychmiast i zaśmiał się w sercu z szaleństwa, które w tej chwili popełnił. Веднага след това обаче той се опомни и сърцето му се надсмя над глупостта, която току-що бе извършил. Но тотчас же он опомнился; и сердце его смеялось над глупостью, только что совершенной им. — Daruj — rzecze do nadeptanego, który podnosił się chmurnie i przysiadał — daruj i weź przede wszystkim tę oto przypowieść. — Прости — каза той на настъпения, който разгневен се беше навдигнал и приседнал, — прости и изслушай преди всичко една притча. «Прости, – сказал он человеку, на которого наступил и который с яростью приподнялся и сел, – прости и выслушай прежде сравнение. Jako wędrowiec, o dalekich rzeczach marzący, niespodzianie na samotnej drodze śpiącego psa potrąci, psa, co się w słońcu wygrzewa: — jak oba przerażeni rzucą się na siebie, niby wrogowie śmiertelni, ci dwaj śmiertelnie przerażeni: tak oto i nam się przytrafiło. Както пътник, унесен в мечти за далечни неща, по безлюдна улица внезапно настъпва спящо куче, куче, изтегнало се на слънце: — както и двамата разгневени се сепват и подобно на смъртни врагове започват да се ругаят, така стана и с нас. Как путник, мечтающий о далеких вещах, нечаянно на пустынной улице наталкивается на спящую собаку, лежащую на солнце; – как оба они вскакивают и бросаются друг на друга, подобно смертельным врагам, оба смертельно испуганные, – так случилось и с нами. A jednak! И все пак! И однако! Jednak — jak niewiele brakowało do tego, aby garnęli się ku sobie, ów pies i ten samotnik! И все пак — колко малко е липсвало, за да се помилват взаимно кучето и самотникът! И однако – немногого недоставало, чтобы они приласкали друг друга, эта собака и этот одинокий! Są wszak oba — samotnikami! Та нали и двамата са самотници! Ведь оба они – одинокие!» — Kimkolwiek jesteś — odparł nadeptany wciąż jeszcze chmurny — następujesz na mnie i przypowieścią swą, a nie tylko nogą! — Който и да си ти — рече все още разярен настъпеният, — ти ме оскърбяваш не само с крака си, а сега и с притчата си! «Кто бы ты ни был, – ответил, все еще в гневе, человек, на которого наступил Заратустра, – ты слишком больно наступаешь на меня и своим сравнением, а не только своей ногою! Spojrzyj, czyż psem jestem? — przy czym siedzący wyciągnął nagie ramię z bagna — i podniósł się. Погледни ме, куче ли съм аз? При тези думи той се изправи и измъкна голата си ръка от тресавището. Смотри, разве я собака?» – и при этих словах тот, кто сидел, поднялся и вытащил свою голую руку из болота. Na początku leżał on był na ziemi ukryty i niewidoczny, jak ktoś na dzicz bagienną zaczajony. Отначало той лежеше проснат на земята и по тази причина скрит и неразпознаваем, подобно на човек, залегнал на пусия за блатен дивеч. Ибо сперва он лежал, вытянувшись на земле, скрытый и неузнаваемый, как те, кто выслеживают болотную дичь. — Cóżeś ty tu czynił! — krzyknął Zaratustra przerażony, ujrzawszy, że nagie jego ramię opływało obficie krwią, — cóż ci się wydarzyło? — Но що дириш тук? — се провикна Заратустра, уплашен, понеже видя, че по голата му ръка струеше много кръв. «Но что с тобой! – воскликнул испуганный Заратустра, ибо он увидел кровь, обильно струившуюся по обнаженной руке. – Что случилось с тобой? Ugryzłoż cię, nieszczęsny, jakie złe zwierzę? — Какво се е случило с тебе? Лют звяр ли те ухапа, нещастнико? Не укусило ли тебя, несчастный, какое-нибудь вредное животное?» Krwawiący zaśmiał się, wciąż jeszcze gniew tłumiąc. Кървящият се засмя, все още разгневен. Обливавшийся кровью улыбнулся, все еще продолжая сердиться. — Cóż ciebie to obchodzi! — rzekł i chciał odejść. — Я си гледай работата! — рече той и се накани да продължи пътя си. «Что тебе за дело! – сказал он и хотел идти дальше. – — Jestem tu w swoich obszarach. — Тук аз съм у дома си и в своя участък. Здесь я дома и в своем царстве. Niech mnie pyta, kto zechce: dla gamonia wszakże odpowiedzi nie mam. Всеки, който иска, може да ме пита, но на такъв дебелак като тебе нямам никакво намерение да отговарям. Пусть спрашивает меня кто хочет: но всякому болвану вряд ли стану я отвечать». — Mylisz się, — rzekł Zaratustra i zatrzymał go, — mylisz się: nie u siebie tu jesteś, lecz w moim państwie, i nikomu krzywda stać się tu nie może. — Грешиш — възрази Заратустра, обхванат от състрадание, и се опита да го задържи. — Ти грешиш: тук ти не си у дома си, а в моето царство и никой в него не бива да пострада. «Ты заблуждаешься, – сказал Заратустра с состраданием и удержал его, – ты ошибаешься: здесь ты не в своем, а в моем царстве, и здесь ни с кем не должно быть несчастья. Zwij mnie wszakże jako chcesz, — jestem, kim być muszę. Наричай ме, както искаш — аз съм този, който трябва да бъда. Называй меня, впрочем, как хочешь, – я тот, кем я должен быть. Samego siebie zwę Zaratustra. Сам аз се назовавам Заратустра. Сам же себя называю я Заратустрой. Spójrz! Хайде! Ну что ж! Tędy górą wiedzie droga do jaskini Zaratustry: niedaleko ona stąd. Nie zechciałbyś u mnie ran twych doglądać? Там горе се вие пътят към пещерата на Заратустра. Не е далече тя. Не искаш ли да лекуваш при мене раните си? Там вверху идет дорога к пещере Заратустры, она не далека, – не хочешь ли ты у меня полечить свои раны? Na złe ci przyszło nieszczęsny w twym życiu: naprzód ugryzło cię zwierzę, potem nadeptał cię jeszcze człowiek! Имал си лош късмет, о, несретнико, в този живот: първом те ухапа звярът, а после те настъпи човекът! Пришлось тебе плохо, несчастный, в этой жизни: сперва укусило тебя животное, и потом – наступил на тебя человек!» Gdy nadepnięty usłyszał imię Zaratustry, przeistoczył się nagle. Ала когато настъпеният чу името Заратустра, той се преобрази. Но, услыхав имя Заратустры, задетый преобразился. — Jakaż dola mnie ściga! — wykrzyknął,— któż bo obchodzi mnie jeszcze w życiu, prócz tego jednego człowieka, prócz Zaratustry i tego zwierzęcia, co krwią żyje: prócz pijawki? — Що става с мене? — се провикна той. — Кой в този живот има за мене по-голямо значение от този единствен човек, именно Заратустра, и от онова единствено животно, което живее от кръв, пиявицата? «Что со мной! – воскликнул он. – Кто же интересует меня еще в этой жизни, как не этот единственный человек – Заратустра и не это единственное животное, живущее кровью, – пиявка? Łowiąc pijawki, leżałem w tym oto bagnie i już zanurzone me ramię dziesięć razy ukąszone było, gdy oto wgryza się po krew moją jeszcze jedna piękna zdobycz, sam Zaratustra! Заради пиявицата лежах аз тук до това тресавище като някой рибар и отпуснатата ми ръка беше вече десет пъти захапвана, когато засмука кръвта ми една по-добра пиявица, самият Заратустра! Ради пиявки лежал я здесь, на краю этого болота, как рыболов, и уже была моя вытянутая рука укушена десять раз, как вдруг начинает питаться моей кровью еще более прекрасное животное, сам Заратустра! O szczęście! О, какво щастие! О счастье! O cudzie! О, чудо на чудесата! О чудо! Sławię dzień, co mnie w to bagno zwabił! Благословен да бъде този ден, който ме примами в това блато! Да будет благословен самый день, привлекший меня в это болото! Sławioną niech będzie najlepsza żywa bańka z tych, co dziś żyją, sławioną największa pijawka sumienia, Zaratustra! Благословена да бъде най-добрата, най-живата вентуза, която днес живее, благословена да е великата пиявица на съвестта — Заратустра! Да будет благословенна лучшая, самая действительная из кровососных банок, ныне живущих, да будет благословенна великая пиявка совести, Заратустра!» Tak oto mówił nadeptany. Zaratustrę radowały te jego słowa oraz słów tych subtelna pokora. Така рече настъпеният, а Заратустра се зарадва на неговите думи и на техния изтънчен почтителен облик. Так говорил тот, на кого наступил Заратустра; и Заратустра радовался словам его и их тонкой почтительности. — Kim jesteś? — pytał i podał mu dłoń;— między nami wiele wyjaśnionym i wypogodzonym być winno: lecz, zda mi się, już się czysty jasny dzień poczyna. — Кой си ти? — запита той и му протегна ръка. — Между нас има много неща за изясняване и избистряне, но, струва ми се, настъпва вече ясен, светъл ден. «Кто ты? – спросил он и протянул ему руку. – Между нами остается еще многое, что надо выяснить и осветить; но уже, кажется мне, настает чистый, ясный день». — Jam jest sumienny z ducha,— odparł zagadnięty,— a w rzeczach ducha nikt chyba sumienniej, ciaśniej i twardziej sobie nie poczyna ode mnie, wyjąwszy tego chyba, od kogom się takowych poczynań nauczył: wyjąwszy samego Zaratustrę. — Аз съм добросъвестникът на духа — отвърна запитаният — и в работите на духа мъчно ще се намери някой по-строг, по-взискателен и по-твърд от мене, с изключение на този, от когото научих аз това — на самия Заратустра. «Я совестливый духом, – отвечал вопрошаемый, – и в вопросах духа трудно найти кого-либо более меткого, более едкого и более твердого, чем я, исключая того, у кого я учился, самого Заратустру. Lepiej nic nie wiedzieć, niźli wiele, a połowicznie! По-добре да не знаеш нищо, отколкото да знаеш много само наполовина! Лучше ничего не знать, чем знать многое наполовину! Lepiej być głupcem na własną rękę, niźli mędrcem według cudzego mniemania! По-добре да бъдеш глупец на своя глава, отколкото мъдрец по чуждо усмотрение. Лучше быть глупцом на свой риск, чем мудрецом на основании чужих мнений! Ja — sięgam dna: — i cóż na tym zależy, czy jest ono wielkim, czy małym? Аз изследвам основно: — какво значение има дали нещо е голямо или малко? Я – доискиваюсь основы: – что до того, велика ли она или мала? Czy zwie się bagnem, czy też niebem? Дали се назовава то блато или небе? Называется ли она болотом или небом? Jedna piędź podstawy wystarcza mi całkowicie: aby tylko była dnem i podstawą! — jedna piędź podstawy: na niej utrzymać się już można. Една педя основание ми е достатъчно, стига то да е наистина основание и почва! — една педя основание: на него човек може да стои. Пяди основания достаточно для меня: если только она действительно есть основание и почва! – пяди основания: на нем можно стоять. W prawej sumienności wiedzy, nie maż nic wielkiego ani małego. В същинската добросъвестност на знанието няма нищо голямо и нищо малко. В истинной совестливости знания нет ничего, ни большого, ни малого». — Więc jesteś może poznawcą pijawek; do ostatnich den pijawkowych sięgasz może, ty sumienny? — А може би ти си познавачът на пиявицата? — запита Заратустра. — И изследваш пиявицата до последните основания, о, ти, добросъвестниче? «Так ты, быть может, познающий пиявку? – спросил Заратустра. – И ты исследуешь пиявку до последнего основания, ты, совестливый духом?» — O, Zaratustro,— odparł nadeptany,— to by było zbyt olbrzymim przedsięwzięciem, jakżebym na coć podobnego mógł się poważyć! — О, Заратустра — отговори настъпеният, — би било нещо чудовищно, ако аз се осмелях да се заема с това! «О Заратустра, – отвечал тот, на кого наступил Заратустра, – было бы чудовищно, если бы дерзнул я на это! Mózg pijawki, oto w czym jestem mistrzem i znawcą: — oto świat mój! Ала онова, което владея майсторски и зная, то е мозъкът на пиявицата: то е моят свят! Но если что знаю я прекрасно и досконально, так это мозг пиявки – это мой мир! I jest to rzeczywiście świat cały! И наистина представя един свят! И это также мир! – Wybacz mi, lecz w tym miejscu duma moja wypowiedzieć się pragnie, gdyż tu nie mam równego sobie. Прости ми обаче, че сега заговорва моята гордост, защото тук аз нямам равен на себе си. Но прости, если здесь говорит моя гордость, ибо здесь нет мне равного. Przetom rzekł: »tu jestem u siebie«. Затова казах „тук аз съм у дома си“. Поэтому и сказал я «здесь я дома». Jakże długo zabiegam wokół tego jednego, wokół mózgu pijawki, aby mi ta śliska prawda się nie wyślizgnęła! Колко дълго време вече аз изучавам това едничко нещо — мозъка на пиявицата, за да не се изплъзне вече от мене хлъзгавата истина! Сколько уже времени исследую я эту единственную вещь, мозг пиявки, чтобы скользкая истина не ускользнула от меня! Tu jest moje panowanie! — dlatego też odrzuciłem wszystko inne, dlatego wszystko inne stało mi się obojętnym; i tuż obok mej wiedzy spoczywa ma czarna niewiedza. Тук е мое царство! — затова аз захвърлих всичко друго, затова всичко друго ми стана все едно. И досам моето знание битува моето черно незнание. Здесь мое царство! – ради этого отбросил я все остальное, ради этого стал я равнодушен ко всему остальному; и рядом со знанием моим простирается черное невежество мое. Me sumienie ducha wymaga ode mnie, abym jedno znał, a o wszystkim innym nie wiedział: wstręt budzą we mnie ci wszyscy połowiczni z ducha, mgliści, bałamutni, rojący. Моята съвест на духа изисква тъй, че да зная едно, а всичко друго да не зная: отвращавам се аз от всичко половинчато на духа, от всичко мъгляво, витаещо във въздуха, мечтателно-занесено, романтично. Совестливость духа моего требует от меня, чтобы знал я что-нибудь одно и остальное не знал: мне противны все половинчатые духом, все туманные, порхающие и мечтательные. Gdzie ma rzetelność się kończy, tam ślepy jestem, tam też ślepym być pragnę. Gdzie zaś wiedzieć chcę, pragnę być też i rzetelnym, a mianowicie twardym, surowym, ciasnym, okrutnym i nielitościwym. Там, където свършва моята почтеност, аз съм сляп и желая да остана сляп, ала там, където искам да зная, желая също тъй да бъда честен, сиреч твърд, строг, взискателен, жесток, неумолим. Где кончается честность моя, я слеп и хочу быть слепым. Но где я хочу знать, хочу я также быть честным, а именно суровым, метким, едким, жестким и неумолимым. A żeś raz wyrzekł, o Zaratustro: »Duch jest życiem, co samo w życie się wrzyna«, więc te oto słowa zwiodły mnie i przywiodły do nauki twej. Някога ти каза, о, Заратустра: „Духът е животът, който се врязва в самия живот“ — тези твои слова ме съблазниха и ме привлякоха към твоето учение. Как сказал ты однажды, о Заратустра: «Дух есть жизнь, которая сама врезается в жизнь», это соблазнило и привело меня к учению твоему. Bo, zaprawdę, krwią własną mnożyłem wiedzę swą! И наистина със собствената си кръв аз умножих знанието си. И, поистине, собственною кровью умножил я себе собственное знание!» — Jak o tym poucza oczywistość — wpadł mu Zaratustra w słowa; gdyż krew ociekała wciąż jeszcze z nagiego ramienia człowieka sumiennego. — Както учи очевидността — прекъсна го Заратустра, защото кръвта все още се стичаше по голата ръка на добросъвестника. – «Как доказывает очевидность», – перебил Заратустра; ибо кровь все еще текла по обнаженной руке совестливого духом. Dziesięć pijawek wpiło się weń. В нея се бяха впили точно десет пиявици. Ибо десять пиявок впились в нее. O, człeku ty dziwaczny, jakże wiele poucza mnie ta oto oczywistość: mianowicie ty sam! — О, ти, странни приятелю! Колко много поучава тази очевидност, сиреч самият ти. «О странный малый, сколь многому учит меня эта очевидность, именно сам ты! A nie wszystko może wolno by mi było wlać w twe uszy surowe! И може би съвсем не е нужно аз да вливам всичко в твоите строги уши! И, быть может, не все следовало бы мне влить в твои меткие уши! Tak więc, — rozstańmy się! Както и да е. А сега нека се сбогуваме тук! Ну что ж! Расстанемся здесь! Wszakże bym rad ujrzał cię raz jeszcze. Но бих желал да те видя пак. Но мне очень хотелось бы опять встретиться с тобой. Tędy górą wiedzie droga do mej jaskini: chcę, byś dzisiejszej nocy gościem był moim! Ето там горе се извива пътеката към моята пещера: тази нощ ще се радвам да бъдеш там мой мил гост! Там вверху идет дорога к пещере моей – сегодня ночью будешь ты там желанным гостем моим! Rad bym i ciału twemu wynagrodzić, że Zaratustra nogą cię nadeptał: i o tym myślę. На драго сърце бих желал да излекувам раните по тялото, които ти причини Заратустра, когато те настъпи с крак. Мне хотелось бы также полечить тело твое, на которое наступил ногой 3аратустра, – об этом я подумаю. Teraz wszakże wołanie na ratunek przynagla mnie, abym cię opuścił. Ще мисля за това. Сега обаче ме зове вик за помощ бързо да те напусна. А теперь мне пора, меня зовет от тебя крик о помощи». Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Wiła Магесникът Чародей 1. 1. 1.0 Gdy Zaratustra minął skałę na zboczu, ujrzał nieopodal na pochyłości drogi człowieka miotającego się jak opętany i powalającego się wreszcie twarzą na ziemię. Ала щом още зави покрай една скала, той видя недалеч под себе си на самия път един човек, който размахваше ръце и крака като някой, обхванат от бяс, и накрая се тръшна по корем на земята. Но когда Заратустра обогнул скалу, он увидел внизу, недалеко от себя на ровной дороге человека, который трясся как беснующийся и наконец бросился животом на землю. „Baczność! — rzekł Zaratustra do swego serca, snadź ten jest wyższym człowiekiem, jego to krzyk rozpaczny dobiegał do mnie, — obaczę, zali mu pomóc w czym zdołam”. „Стой! — си каза тогава Заратустра вътре в сърцето си. — Този там трябва да е наистина възвишеният човек, от него идеше зловещият вик за помощ. Ще видя дали може да му се помогне.“ «Стой! – сказал тогда Заратустра в сердце своем. – Должно быть, это высший человек, от него исходил тот мучительный крик о помощи, – я посмотрю, нельзя ли помочь ему». Gdy podbiegł do tego miejsca, gdzie człowiek na ziemi leżał, ujrzał drżącego starca o błędnym wejrzeniu; daremnie trudził się Zaratustra, aby go podnieść i na nogi postawić. Ала когато притича към мястото, където лежеше човекът на земята, той намери сам стар мъж, треперещ и с изцъклени очи и колкото и да се стараеше Заратустра да го вдигне и изправи на крака, усилията му оставаха напразни. Подбежав к месту, где лежал на земле человек, нашел он дрожащего старика с неподвижными глазами; и как ни старался Заратустра поднять его и поставить на ноги, все усилия его были тщетны. Nieszczęsny zdawał się nie spostrzegać nawet, że ktoś koło niego zabiega; gdyż raz po raz oglądał się tkliwie poza siebie, jak człowiek opuszczony i przez świat cały zaniechany. Дори изглеждаше, че нещастникът изобщо не забелязва, че край него има някой. Обратно, той непрестанно се озърташе наоколо си е трогателни жестове, сякаш е изоставен от целия свят самотник. Даже казалось, что несчастный не замечает, что возле него есть кто-то; напротив, он трогательно осматривался, как человек, покинутый целым миром и одинокий. Wreszcie po długich drgawkach, wstrząsach i skurczach począł tak oto zawodzić: Kto mnie ogrzeje, kto kocha mnie jeszcze? Ала най-сетне, след много треперене, гърчене и спазми той започна жалостиво да нарежда: Кон ще ме сгрее, кой ще ме обича? Наконец, после продолжительного дрожанья, судорог и подергиваний так начал он горько жаловаться: Кто в силах отогреть меня, кто еще любит? Dajcie dłonie mi gorące! Serc mi dajcie panwie żarne! Ръце топли протегнете! Сърца като мангали дайте! Горячие мне руки протяните И пламя рдеющих углей для сердца дайте. Powalony, grozą drętwy, Na poły trup, któremu stopy grzeją, Trawiony, och! gorączką nieznaną, Drżący od lodowych ostrych mrozu strzał, Tobą szczuty, myśli! Nienazwany! ukryty! przeraźliwy! Łowco zza chmur! Стоплете краката на живия мъртвец! Проснат, разтърсван от тръпки, разтърсван, ах, от непозната треска, изтръпнал от страх пред острите ледени стрели, гонен от тебе, о, мисъл! Неназовима! Потайна! Ужасна! Ти, ловецо, скрит в облачни чертози! Лежу бессильно я, от страха цепенея, Как перед смертию, когда уж ноги стынут, Дрожа в припадках злой, неведомой болезни И трепеща под острыми концами Твоих холодных, леденящих стрел. За мной охотишься ты, мысли дух, Окутанный, ужасный, безымянный Охотник из-за туч!  Gromem twym powalony Przed tobą, oko szydercze, co z ciemni ku mnie wyzierasz: — leżę oto, Wyginaj, wij mną, udręczony Wszystkimi męki wiecznymi, Rażony Przez ciebie, przeokrutny łowco, O, Ty nieznany — Boże! Сразен от мълнията ти, о, присмехулно око, що гледа ме от мрака, — тъй лежа аз тук, превий ме, гърчи ме мене, терзания от всички вечни мъки; улучен от теб, ловецо най-жесток, от тебе, о, непознати — Боже! Как молниею, поражен я глазом, Насмешливо из темноты смотрящим! И так лежу я, извиваясь, Согбенный, скрюченный, замученный свирепо Мученьями, что на меня наслал ты, Безжалостный охотник, Неведомый мне бог!  Ugódź głębiej, Ugódź jeszcze raz! Zakłuj, skrusz to serce! Забий стрелата си по-дълбоко! Отново я забий! Пронижи, сломи това сърце! Рази же глубже, Еще раз попади в меня и сердце Разбей и проколи! Na co te męczarnie Tępozębnych strzał? Защо ме само мъчиш със зъбците тъпи на стрелата си? Но для чего ж теперь Тупыми стрелами меня терзать? Więc znowu spozierasz, Człowieczą udręką niesyty, Urągliwym, boskim gromu okiem? Що гледаш ме все още ненаситен от мъките човешки с искрометните очи на бог злорад? Зачем опять ты смотришь на меня, Ненасытимый муками людскими, Молниеносным и злорадным бога взглядом? Więc zabić nie chcesz, Tylko męczyć, męczyć? Не искаш да убиваш, а само да измъчваш, да измъчваш? И защо тъкмо мене да измъчваш? Да, убивать не хочешь ты, А только мучить, мучить хочешь! Po co — te katusze, Urągliwy, nieznany ty Boże? Ти, злоради, непознати боже! Зачем тебе, зачем мое мученье, Злорадный незнакомый бог? Ha, ha! Аха! Я вижу, да! Więc skradasz się? O północy tej głębokiej Czegóż chcesz? Mów! Насам ли ти пълзиш в тая мрачна полунощ, що искаш ти? Кажи! В полночный час подкрался ты ко мне. Скажи ж, чего ты хочешь? Napierasz, ciśniesz mnie O! nadto blisko już! Ти напираш, притискаш ме, ето, съвсем си близо вече! Меня теснишь и давишь ты, И, право, чересчур уж близко! Słyszysz oddech mój, Podsłuchujesz serce me, Zawistniku ty Czemużeś zawistny? Ти долавяш моя дъх. Сърцето ми подслушваш. Ревнивецо такъв! За какво ли пък ревнуваш? Ты слушаешь дыхание мое, Подслушиваешь сердца ты биенье, – Да ты ревнуешь! Но к кому ж ревнуешь? Precz! Precz! Махни се! Махни се! Прочь, прочь! Na co ta drabina? Защо ти е таз стълба? Куда Пробраться затеваешь ты? Chceszże wnijść W serce me, Wtargnąć w największe tajniki Myśli moich? Да влезеш вътре ли искаш ти? В сърцето ми ли? В светая светих на мисълта? Ты в сердце самое проникнуть хочешь, В заветнейшие помыслы проникнуть! Bezwstydny! Nieznany — złodzieju! Co chcesz wykraść? Co podsłuchać? Безсрамнико, непознати ти крадецо, Що, искаш да откраднеш? Що искаш да подслушаш? Бесстыдный ты, чужой мне, вор! Что хочешь выкрасть ты себе на долю И что подслушать хочется тебе? Co wydręczyć chcesz, Dręczycielu! Що искаш да изтръгнеш с мъки, мъчителю такъв? Что хочешь выпытать ты от меня, мучитель? Ty — kacie i Boże! О, ти, бог джелат! Божественный палач! Lub mamże, jako pies, Tarzać się przed tobą? W psim oddaniu i zachwycie Miłość świadczyć ci łaszeniem? Или трябва като куче в нозете ти да лазя? Или прехласнат от възторг във всеотдайна обич пред тебе опашка да размахвам? Или я должен, как собака, Валяться пред тобой, хвостом виляя И отдаваясь вне себя от страсти, Тебе в любви виляньем признаваться? Daremnie! Kłujże więc, Żądło ty okrutne! Напусто! Продължавай да бодеш! Забивай най-жестокото си жило! Напрасно трудишься, Рази сильней! Какой укол ужасный! Nie, Nie psem — zwierzyną twoją jestem, Łowco ty okrutny! Не куче, дивеч твой съм само аз, о, най-жесток ловецо! Нет, не ищейка я тебе – твоя добыча. Najdumniejszy z jeńców twych, Łowco zza obłoków! Твой най-горд пленник, о, ти, разбойнико в небето! Безжалостный охотник, Я пленник гордый твой, За облаками скрывшийся разбойник! Powiedz wreszcie! Czego chcesz, zawalidrogo, ode mnie? Gromem osłonięty! O nieznany! Mów, Czego chcesz, nieznany — Boże? Та проговори най-сетне! Що искаш ти от мене, крадецо ти презрян! Ти зад мълнии прикрит! Незнайни боже, Кажи, що искаш ти от мене, Более! Скажи мне наконец, чего, Чего, грабитель, от меня ты хочешь? Co? Как? Как? Okupu? Откуп ли? Выкупа? Jakiego chcesz okupu? Що искаш ти за откуп? Какого же и сколько? Żądaj wiele — tak radzi duma moja! I krótko mów — radzi wtóra moja duma! Искай много — моята гордост туй съветва! Бъди кратък — тъй другата ми гордост ме съветва! Потребуй много – так твердит мне гордость, И кратко говори – другой ее совет. Ha! ha! Ха! Так вот как? Да? Mnie — chcesz więc? Mnie? Ти искаш мене? Мене ли? Меня? Меня ты хочешь? Mnie — całego?… Мене — целия?… Меня всецело, и всего? Ha! ha! Ха! А! – Męczarnie mi zadajesz, szaleńcze, Katujesz dumę mą? А ме подлагаш на мъчения, глупако, Разкъсваш гордостта ми! так зачем же Ты мучаешь меня, глупец, при этом? Miłości daj — któż bo mnie ogrzeje jeszcze? Любов ми дай! — Кой ще ме сгрее? Зачем терзаешь душу униженьем?.. Któż bo kocha mnie dziś jeszcze? — dłonie daj gorące, Dajże serc mi panwie żarne, Mnie, najbardziej samotnemu, Lodu daj, och! siedmiokrotnego, Co wrogów nawet, Wrogów łaknąć chciwie uczy, Oddaj, poddaj, Najokrutniejszy wrogu, Poddaj mi — siebie! Кой ще ме обича? — дай ръце горещи, дай ми сърца като мангали. Дай на мене най-самотния между всички, леда, ах, седморний лед дори, който учи ме да се топя от мъка и по врагове дори, дай, да, отдай, най-люти враже, себе си на мен! – Дай мне любви, кому меня согреть? Горячую мне руку протяни И пламя рдеющих углей для сердца дай мне, Мне одинокому в своем уединенье, – Что ко врагам и седмиричный лед, К врагам стремиться научает. Ты сам отдайся мне. Необоримый враг, Сам – мне! Zniknął! Изчезна! Прочь! улетел!  Oto pierzchnął już, Ostatni towarzysz jedyny, Mój wielki wróg, Mój nieznany, Mój kat-bóg! Дори и той избяга! Последният едничък мой другар, моят върл враг, моят непознат, моят бог джелат! Умчался прочь Единственный товарищ мой и враг, Великий враг И чуждый мне опять Божественный палач. — O nie! О, не! Нет! O powróć znów, Z wszystkimi męki swymi! Do ostatniego z samotników, O powróć, przyjdź! Wszystkie źródła moich łez Do ciebie płyną wszak! Ostatni serca mego płomień Tobie zapłonął! Върни се пак При най-самотния от всички! О, върни се пак! Всички мои сълзи поройно летят на потоци към тебе и моят сетен пламък на сърцето лумва нагоре към тебе на небето. Возвратись ко мне И с пытками твоими, Мои все слезы льются за тобой, И для тебя вдруг загорелся снова Огонь последний на сердце моем. O, powróć, przyjdź. Nieznany Boże mój! Mój bólu. Me ostatnie — szczęście! О, върни се пак, незнайни Боже мой! Моя болка! Сетно мое щастие! Вернись, вернись ко мне, мой бог, – мое страданье, И счастие последнее мое!.. 2. 2. 2.0 — Tu jednak Zaratustra dłużej pohamować się nie zdołał, pochwycił kij i począł z całych sił bić biadającego. Но тук Заратустра не изтрая повече, взе тоягата и удари с всички сили вопиещия. – Но тут Заратустра не мог долее сдерживать себя, схватил свою палку и ударил изо всех сил того, кто так горько жаловался. „Zaprzestań! — wołał z jadowitym śmiechem,— zaprzestań, ty aktorze! Ty fałszerzu! Ty łgarzu z głębi duszy! „Спри! — изкрещя той със злобен смях. — Спри, ти, актьоре! Ти, подправячо на пари! Ти, закоравял лъжецо! «Перестань, – кричал он ему со злобным смехом, – перестань, комедиант! фальшивомонетчик! закоренелый лжец! Poznaję ja ciebie! Много добре те познавам! Я узнаю тебя! Zagrzeję ja ci wnet nogi, ty zły guślarzu, znam się dobrze na tym, jak takich — zagrzewać!” Ще ти сгрея аз краката на тебе, о, ти, проклети магеснико. Разбирам си от занаята! Такива като тебе умея да разгрявам така, че да ме запомнят за цял живот!“ Я отогрею тебе ноги, злой чародей, я хорошо умею поджаривать таких, как ты!» — Dajże pokój,— rzekł starzec i skoczył na nogi,— nie bijże, Zaratustro! „Чакай, недей — промълви старият мъж и скочи на краката си, — престани да ме удряш, о, Заратустра! – «Оставь, – сказал старик и вскочил с земли, – не бей больше, о Заратустра! Czyniłem to tylko dla igraszki! Аз само се пошегувах, нищо повече! Все это была только комедия! To wszystko należy do mojej sztuki; ciebie samego na próbę wystawić chciałem, gdym ci tę próbę zadawał! Такива шеги спадат към моето изкуство. Исках да изпитам тебе само, когато те подложих на такова изпитание. В этом искусство мое; тебя самого хотел я испытать, подвергая тебя этому искусу! I, zaprawdę, przejrzałeś mnie na wskroś! И наистина ти прозря добре играта ми. И поистине, ты разгадал меня! Lecz i ty oto — dałeś mi próbę samego siebie: twardy jesteś, mądry Zaratustro! Twardo bijesz swymi »prawdy«, twój drąg wymusza ze mnie — tę oto prawdę!” Ала също и ти ми даде доста голям пример: ти си суров, о, мъдри Заратустра, сурово шибаш ти със своите “истини", твоята тояга изтръгна от мене тази истина." Но и ты также – дал мне о себе немалое свидетельство: ты суров, ты, мудрый Заратустра! Суровые удары наносишь ты своими «истинами», палка твоя вынуждает у меня – эту истину!» — Nie schlebiaj,— odparł Zaratustra, wciąż jeszcze wzburzony i chmurny,— ty aktorze do cna! „Не ме ласкай — възрази Заратустра, все още раздразнен и мрачно гледащ, — о, изпечени актьоре! «Не льсти, – отвечал Заратустра, все еще возбужденный и мрачно смотря на него, – ты закоренелый фигляр! Fałszywy jesteś: cóż ty mi powiadasz — o prawdzie! Ти си лъжец — с какво право приказваш ти за истина? Ты лжив: что толкуешь ты – об истине! Ty pawiu pawi, ty morze próżności, i cóżeś ty grał przede mną, zły czarowniku, kogóż to wyobrażać sobie miałem, widząc cię tak zawodzącego? Ти, паун на пауните, ти, море на суетност, що за игра разиграваше ти пред мене, зли магеснико, на кого трябваше да вярвам, когато ти така вопиеше?“ Ты павлин из павлинов, ты море тщеславия, что разыгрывал ты предо мною, ты, злой чародей, в кого должен был я верить, когда ты так горько жаловался?» — Pokutnika ducha,— odparł starzec,— jego to — grałem ja: ty sam wymyśliłeś niegdyś to słowo — poetę i czarodzieja, co wreszcie przeciw samemu sobie ducha swego zwraca, przeistoczonego, którego własna zła wiedza i złe sumienie mrozi. „На покаяника на духа — рече старият мъж, — него играех аз: самият ти някога изнамери тази дума — поета и вълшебника, който накрай обръща против самия себе си своя дух; преобразения, който се вледенява от своето несъвършено знание и нечиста съвест. «В кающегося духом, – сказал старик, – его представлял я; ты сам изобрел некогда это слово – поэта и чародея, обратившего наконец дух свой против себя самого, преображенного, который замерзает от своего плохого знания и от своей дурной совести. I wyznaj tylko: długo wszak trwało, o Zaratustro, zanim przejrzałeś mą sztukę i kłamstwo! И признай си: доста дълго трая, о, Заратустра, докле разобличи моето изкуство и лъжа! И сознайся: нужно было много времени, о Заратустра, прежде чем ты заметил искусство мое и ложь мою! Wierzyłeś w mą niedolę, gdyś mi głowę oburącz podtrzymywał, — słyszałem, jakeś zawodził: „nie dość go kochano, nie dość go kochano!” Ти наистина повярва в моята беда, когато държеше с две ръце главата ми, — чувах те, когато мълвеше тъжно: «Много малко са го обичали, много малко са го обичали!» Ты поверил в мое горе, когда ты держал мне голову обеими руками, – я слышал, как ты горько жаловался: «его слишком мало любили, слишком мало любили!» Żem cię aż tak dalece oszukać zdołał, radowała się w skrytości złośliwość ma. Че успях да те измамя дотам, вътрешно моята злост ликуваше.“ Что я так далеко тебя обманул, этому радовалась внутри меня злоба моя». — Przebieglejszych ode mnie mogłeś był oszukiwać,— odparł twardo Zaratustra.— „Може да си измамвал и по-изтънчени люде от мене — възрази Заратустра сурово. «Ты, пожалуй, обманывал и более хитрых, чем я, – сказал Заратустра сурово. – Ja nie mam się na baczności przed oszustami, ja muszę być bez ostrożności: tak chce dola ma. — Аз не стоя нащрек пред измамници, аз трябва да не се пазя от измама: тъй го изисква моята участ. Я не стерегусь обманщиков, ибо неосторожным должен я быть: так хочет судьба моя. Ty wszakże — musisz oszukiwać: na tyle znam cię! А ти трябва да мамиш: дотолкова те познавам много добре. Но ты – должен обманывать: настолько я знаю тебя! Ty musisz być zawsze dwuznaczny, trzy-, cztero- i pięcioznaczny. Ти винаги трябва да бъдеш двусмислен, трисмислен, четирисмислен, петсмислен! Слова твои всегда должны иметь два-три-четыре смысла! Nawet i to, coś mi wyznał przed chwilą, nie było mi ani dość prawdziwe, ani dość fałszywe! Дори и това, което сега призна, за мене далече не беше нито изцяло истина, нито достатъчно лъжа! Даже в чем сознавался ты сейчас, не было для меня ни достаточной правдой, ни достаточной ложью! Ty zły fałszerzu, jakżebyś ty mógł inaczej czynić! О, подли подправячо на пари, как би могъл да бъдеш друг! Злой фальшивомонетчик, разве мог бы ты поступать иначе! Ubarwiałbyś nawet i chorobę swą, gdybyś nago przed doktorem stanął. Дори и болестта си би гримирал, ако трябва да се покажеш гол пред лекаря си. Даже болезнь свою нарумянил бы ты, если бы нагим показался врачу своему. Podobnie ubarwiałeś swe kłamstwo, mówiąc mi przed chwilą: „czyniłem to tylko dla igraszki!” Тъкмо така гримира току-що своята лъжа пред мене, когато рече: «Аз само се пошегувах!» Точно так же румянил ты предо мною ложь свою, когда говорил: «Все это была только комедия!» Była i prawda w tym, w tobie jest coś z pokutnika ducha! Имаше и сериозност в шегата ти, ти си нещо като покаяник на духа! Было в этом и нечто серьезное, ибо и сам ты отчасти такой же кающийся духом! Odgaduję cię wszak: stałeś się czarodziejem dla wszystkich, lecz dla samego siebie nie starczyło ci już ani kłamstwa, ani podstępu żadnego, — dla samego siebie stałeś się odczarowany! Добре те разгадавам аз: ти стана магьосник за всички, ала за тебе самия не е останала нито една лъжа и хитрост — самият ти не си омагьосан! Я хорошо угадываю тебя: ты стал чародеем для всех, но для себя не осталось у тебя больше ни лжи, ни лукавства, – ты сам перестал быть для себя чародеем! Żniwem twym był wstręt, jako twa jedyna prawda. Ти пожъна погнуса като своя единствена истина. Ты пожинал отвращение как единственную истину свою. Żadne słowo w twych ustach nie jest prawdziwe, prawdą jedyną są chyba twe usta, a raczej wstręt, co do nich przywarł. Ни една твоя дума не е вече истинска, но устата ти, сиреч погнусата, залепнала на устата ти, е още истинска.“ Нет ни одного правдивого слова в тебе, но еще правдивы уста твои: правдиво отвращение, прилипшее к устам твоим». — Kimże ty jesteś! — krzyknął stary wiła hardym głosem.— Któż to ośmiela się do mnie tak przemawiać, do największego z pośród żyjących? — i zielone błyski strzeliły z jego oczu ku Zaratustrze. „Та кой си ти — кресна тук старият вълшебник с надменен глас, — кой се осмелява да говори тъй на мене, на най-великия, който живее“ — и зелена светкавица излетя като мълния от неговото око към Заратустра. «Но кто же ты! – воскликнул тут старый чародей надменным голосом, – кто смеет так говорить со мною, самым великим среди живущих ныне?» – и зеленая молния сверкнула из его глаз на Заратустру. Lecz wnet potem przeistoczył się i rzekł smutnie: — O Zaratustro, znużony jestem, wstrętem przejmują mnie własne sztuki, ja nie jestem wielkim; i po cóż udawać! Ала веднага след това той сякаш се преобрази и рече скръбно: „О, Заратустра, омръзна ми вече, догнуся ме от моите изкуства, аз не съм велик, що ли се преструвам! Но тотчас же он изменился и сказал с грустью: «О Заратустра, я устал, противны мне искусства мои, я не велик, для чего притворяюсь я! Jednakże, ty wiesz wszak o tym — ja szukam wielkości! Ала ти знаеш добре, аз се домогвах до величие! Но, ты знаешь это хорошо, – я искал величия! Wielkiego człowieka udawać chciałem i obałamuciłem wielu: wszakże kłamstwo to przerasta siły me. Łamię się na nim. Преструвах се на велик човек и успях да убедя мнозина: но тази лъжа не беше по силите ми и тя ме сломи. Великого человека хотел я представлять и убедил в этом многих; но эта ложь была свыше сил моих. Об нее разбиваюсь я. O, Zaratustro, wszystko we mnie jest kłamstwem, lecz to, że się łamię — to złamanie moje jest prawdziwe О, Заратустра, всичко е лъжа у мене, ала че съм сломен, само това е истина!“ О Заратустра, все ложь во мне; но что я разбиваюсь – это правда во мне!» — Cześć ci to przynosi,— rzekł Zaratustra ponuro, nie patrząc na niego, — cześć ci to przynosi, że szukasz wielkości, lecz zdradza cię to zarazem. „Прави ти чест — каза Заратустра навъсен и с поглед встрани надолу, — прави ти чест, че си се домогвал до величие, ала то също те и издава. «Это делает тебе честь, – сказал Заратустра мрачно и смотря в сторону, – делает тебе честь, что искал ты величия, но это же и выдает тебя. Wielkim nie jesteś. Ти не си велик. Ты не велик. Zły stary ty wiło, oto co w tobie najlepsze i najrzetelniejsze, i co w tobie cenię: żeś się umęczył sobą i rzekłeś: »ja nie jestem wielki«. Ти, зъл стар магеснико, в тебе това, че сам си омръзнал на себе си и го изрече: «аз не съм велик», е твоето най-добро и най-почтено нещо. Злой, старый чародей, это твое лучшее и самое честное, и я чту в тебе то, что устал ты от себя и сказал: «Я не велик». Za to właśnie poważam cię jako pokutnika ducha: a choć to przelotne było tylko mgnienie, wszakże przez tę jedną chwilę byłeś — prawdziwy. Заради това аз те тача като покаяник на духа: и макар да трая, колкото да си поеме човек дъх, в този кратък миг ти беше истински. За это чту я тебя, как кающегося духом: даже если только на один миг, но в этот момент был ты – правдив. Lecz mów, czego szukasz pośród moich lasów i skał? Ала кажи що дириш ти тук в моите гори и канари? Но скажи, чего ищешь ты здесь в лесах и на скалах моих? A gdyś mi w poprzek drogi zległ, na jaką to próbę wystawić mnie chciałeś? — czymże to kusiłeś mnie? И като беше легнал пред мен на пътя, на какво изпитание искаше да ме подложиш? — в какво искаше да ме изкусиш?“ И если для меня лежал ты на дороге, чего хотел ты от меня?  – в чем искушал ты меня?» Tako rzecze Zaratustra, a oczy jego skry rzucały. Тъй говореше Заратустра и очите му мятаха мълнии. Так говорил Заратустра, и глаза его сверкали. Stary wiła milczał czas jakiś, wreszcie rzekł: — Zalim ja kusił ciebie? Старият магесник помълча малко, после рече: „Нима те изкушавах? Старый чародей помолчал немного, потом сказал он: «Разве я искушал тебя? Ja — szukam tylko. Аз търся само. Я – только ищу. O, Zaratustro, szukam człowieka prawdziwego, prawego, czystego, prostego, jednoznacznego, człowieka wszelkiej rzetelności, naczynie mądrości, świętego w poznawaniu, szukam wielkiego człowieka! О, Заратустра, аз търся един истински, същински, естествен, едномислещ човек — един честен във всяко отношение човек, съд на мъдрост, светец на познанието — един велик човек! О Заратустра, я ищу кого-нибудь правдивого, простого, справедливого, недвусмысленного, человека честного во всех отношениях, сосуда мудрости, праведника знания, великого человека! Czyż nie wiesz o tym, o Zaratustro? Ти не знаеш ли това, о, Заратустра? Разве ты не знаешь этого, о Заратустра! Ja szukam Zaratustry. Аз търся Заратустра.“ Я ищу Заратустру». — Tu nastało długie między nimi milczenie; Zaratustra zatonął w myślach tak głęboko, że aż oczy przymknął. И тук настъпи дълго мълчание между двамата. А Заратустра потъна дълбоко в себе си, тъй че затвори очи. – Тут воцарилось долгое молчание между ними; Заратустра погрузился в глубокое раздумье, так что даже закрыл глаза. Po czym, zwróciwszy się do wiły, pochwycił jego rękę i rzekł pełen ugrzecznienia i przebiegłości: Dobrze więc! После, като се обърна отново към своя събеседник, хвана ръката на магесника и заговори, изпълнен с вежливост и лукавство: „Хайде! Но затем, возвратясь к своему собеседнику, он схватил чародея за руку и сказал ему вежливо и с хитростью: «Ну что ж! Tędy górą wiedzie droga, tam leży jaskinia Zaratustry. Ето там се извива пътеката за пещерата на Заратустра. Туда вверх идет дорога, там находится пещера Заратустры. W niej możesz szukać tego, kogo znaleźć pragniesz. В нея потърси човека, когото желаеш да намериш. В ней можешь ты искать, кого хотел бы ты найти. A pytaj zwierzęta me o radę, orła i węża mego: niech ci one szukać pomogą. И питай моите животни за съвет — моя орел и моята змия. Те нека ти помогнат да търсиш. И спроси совета у зверей моих, у орла моего и у змеи моей: пусть помогут они тебе искать. Jaskinia ma wszakże wielka jest. Ала моята пещера е голяма. Но пещера моя велика. Ja wprawdzie — jam nie widział jeszcze wielkiego człowieka. Самият аз, то се знае, още не съм видял велик човек. Правда, я сам – я не видел еще великого человека. Co wielkim jest, na to oko najsubtelniejszego jest dziś grubym narzędziem. За великото окото и на най-изтънчения човек днес е грубо. Для великого груб еще сегодня глаз даже самых тонких людей. Motłochu to królestwo. Сега е царството на тълпата. Теперь царство толпы. Niejednegom widział, co się prężył i wydymał, a lud wolał: „Patrzcie, oto wielki człowiek!” Не един и двама намерих, които се пъчеха и надуваха и народът крещеше: «Вижте, ето го великия човек!» Многих встречал я уже, которые тянулись и надувались, а народ кричал: «Вот великий человек!» Lecz na cóż się pęcherze zdały! Ала какво значат всичките тези сапунени мехура! Но что толку во всех воздуходувках! Koniec końców powietrze z nich uchodzi. Най-накрая те се пукват и въздухът излита! В конце концов воздух выйдет из них. Koniec końców pęka żaba, co się zbyt długo wydymała: dech z niej uchodzi. Най-накрая се спуква жабата, която предълго се е надувала: и въздухът излита. В конце концов лопается лягушка, которая слишком долго надувалась: и воздух выйдет из нее. Nadętym brzuchy przekłuwać: nie lada to uciecha. Да забиеш игла в корема на такъв надут човек, това наричам аз великолепна забава. Ткнуть в живот надувшемуся – это называю я славной шуткою. Słuchajcież, chłopaki! Чуйте това, о, вие, деца на този народ! Слушайте, дети! To „dziś” należy do motłochu: któż tu wie, co jest wielkim, co zaś małym! Това «днес» е на тълпата, а кой знае там още кое е велико и кое малко? Это сегодня принадлежит толпе: кто там знает еще, что велико и что мало! Któż by tu mógł być szczęśliwym w poszukiwaniu wielkości! Кой там е имал щастието, да се домогне до величие? Кто искал там успешно величия! Szaleniec chyba tylko: szaleńcom szczęści się w tym. Само глупакът: на глупците щастието им работи. Только глупец: и глупцы имеют успех. Wielkiego człowieka szukasz, przedziwny ty szaleńcze? Великия човек ли търсиш ти, о, странни глупако? Ты ищешь великих людей, ты, странный глупец? Któż cię nauczył tego? Кой те научи на това? Кто научил тебя искать их? Zali pora dziś ku temu? Ударил ли е часът за това? Разве теперь время для этого? O, zły poszukiwaczu, czemu — doświadczasz mnie? О, ти, бездарен търсителю, в какво ме изкушаваш?“ О злой искатель, в чем – искушаешь ты меня?» Tako rzekł Zaratustra, a ukoiwszy serce, śmiejąc się, ruszył w drogę. Тъй рече Заратустра, с утеха в сърцето си, и с усмивка на уста продължи пътя си. Так говорил Заратустра, утешенный в сердце своем, и пошел, смеясь, своей дорогою. Wysłużony В оставка В отставке Pozbywszy się wiły, ujrzał Zaratustra niebawem znowuż kogoś na drodze, po której szedł. Nieopodal siedział czarny, smukły człowiek o chudej bladej twarzy: ten przygnębiał swoją postacią. Ала кратко време след като се беше разделил с магесника, Заратустра съгледа отново човек да седи край пътя, по който вървеше, а именно някакъв висок, черен мъж с мършаво бледо лице: той силно го раздразни. Немного спустя после того, как Заратустра освободился от чародея, увидел он опять, что кто-то сидит на дороге, по которой он шел; это был черный высокий человек с исхудавшим, бледным лицом, сильно раздосадовавший его. „Biada, rzekł Zaratustra do swego serca, oto siedzi zakapturzony posępek, kapłańskim zda mi się to jego zachowanie: czegóż tacy w moim chcą królestwie? „Уви! — каза той на сърцето си. — Ето там седи забулената скръб, струва ми се, че е от пасмината на свещениците. Що дирят те в моето царство? «Горе, – сказал он в сердце своем, – вот сидит закутанная печаль, мне кажется, она из рода священников; чего хотят они в моем царстве? Cóż znowu! Как? Как! Zaledwie jednemu wile się umknąłem: już oto drugi czarnoksiężnik drogę mi zabiega, — pewno jakiś czarownik, zamówienia czyniący, ciemny cudotwórca z bożej łaski, namaszczony świata zaprzaniec, — niechby go diabeł porwał! Нима след като едва се отървах от онзи магесник, трябва сега отново да кръстоса пътя ми друг привърженик на черната магия? — някакъв си чародеец, който омагьосва със слагане на ръка, мистериозен чудотворец по милост божия, миропомазан отрицател на света, дано дяволите да го вземат! Едва избег я одного чародея, – и вот другой чернокнижник опять становится мне поперек дороги, – какой-нибудь колдун со сложенными руками, какой-нибудь мрачный чудотворец Божьей милостью, какой-нибудь помазанный клеветник на мир, чтоб черт его побрал! Lecz diabła nigdy nie masz na tym miejscu, gdzie by było jego miejsce właściwe: zawsze zjawia się za późno to przeklęte karlisko i kuternoga ten! Ала дяволът никога не е там, където трябва да бъде: винаги закъснява това проклето куцо джудже с конско копито!“ Но черт никогда не бывает там, где он был бы на месте: всегда приходит он слишком поздно, этот проклятый карлик и колченожка!» Tak oto klął Zaratustra niecierpliwie w duszy i rozmyślał nad tym, jakby to z odwróconymi oczyma prześlizgnąć się obok czarnego człowieka: lecz oto stało się inaczej, niż zamierzał. Така ругаеше Заратустра, нетърпелив в сърцето си, и обмисляше как с поглед встрани да се промъкне покрай черния мъж, но ето че се случи другояче. Так бранился Заратустра с нетерпением в сердце своем и думал, как бы, не глядя на черного человека, проскользнуть мимо него, – но случилось иначе. W tejże chwili spostrzegł go siedzący; porwał się z miejsca i zastąpił mu drogę, czyniąc nieomal wrażenie człowieka, którego niespodziane szczęście spotyka. Защото тъкмо в същия миг седналият го съгледа и подобно на човек, сполетян от ненадейно щастие, той скочи и се спусна към Заратустра. Ибо в этот самый момент его уже увидел сидевший; и подобно тому, кто наталкивается на неожиданное счастье, вскочил он и пошел навстречу Заратустре. — Kimkolwiek jesteś, wędrowcze, rzekł, pomóż zbłąkanemu i szukającemu starcowi, któremu tu łatwo coś złego przytrafić się może! „Който и да си, о, пътниче — рече той, — помогни на един заблуден човек, на един търсещ, на един стар мъж, който тук лесно би изпаднал в беда! «Кто бы ты ни был, ты, странник, – сказал он, – помоги заблудившемуся, ищущему, старому человеку, с которым здесь легко может случиться несчастье! Obcy mi świat ten i daleki, słyszę też i zwierząt dzikich poryki; zaś ten, kto by mi schronienia udzielić mógł, nie istnieje już. Този свят тук е за мене чужд и далечен, дори чух диви зверове да реват. А този, който би могъл да ми предложи защита, не е вече между живите тук. Этот мир здесь мне чужд и далек, даже слыхал я рычание диких зверей; а того, кто мог бы служить мне защитой, уже нет. Szukałem ostatniego pobożnego człowieka, świętego i samotnika jedynego, co w lesie swoim nic jeszcze nie słyszał o tym, o czym cały świat dziś wie. Аз дирех последния набожен човек — един светец и пустинник, който едничък в своята гора не беше чул още нищо за това, което днес целият свят знае.“ Я искал последнего благочестивого человека, святого и отшельника, который один в лесу своем еще ничего не слыхал о том, о чем весь мир знает сегодня». — O czymże to wie dziś cały świat? pytał Zaratustra. „А какво знае днес целият свят? — запита Заратустра. «О чем же знает сегодня весь мир? – спросил Заратустра. – Czy nie o tym, że stary Bóg, w którego cały świat niegdyś wierzył, już nie żyje?” — Може би това, че вече не е жив старият бог, в когото целият свят някога вярваше?“ Не о том ли, что старый Бог не жив более, в которого весь мир некогда верил?» — Rzekłeś! — odparł starzec posępnie. „Ти го каза — отвърна старият мъж покрусен. «Ты говоришь, – отвечал опечаленный старик. – A temu staremu Bogu służyłem ja do ostatniej jego godziny. — А аз служех на този стар бог чак до последната му минута. А я служил этому старому Богу до последнего часа его. I otom jest wysłużony: bez pana, a jednak nie wolny, o żadnej godzinie życia już nie radosny, chyba tylko we wspomnieniach. Сега вече не служа, без господар съм и все пак не съм свободен, нямам дори нито един радостен час освен в спомените си. Теперь же я в отставке, без господина, и все-таки я не свободен, нет у меня ни одного веселого часа, разве только в воспоминаниях. Przeto wstąpiłem na te góry, abym nareszcie gody znów święcił, jak staremu papieżowi i ojcu kościoła przystoi: gdyż wiedz, ja jestem ostatnim papieżem! — gody wspomnień pobożnych i służby bożej. Затова се изкачих на тази планина, аз да си създам най-сетне един празник, както подобава на стар папа и църковен отец: защото знай, аз съм последният папа! Един празник на богоугодни спомени и литургии. Для того и поднялся я на эти горы, чтобы наконец опять устроить себе праздник, как подобает старому папе и отцу церкви – ибо знай, я последний папа! – праздник благочестивых воспоминаний и богослужений. Lecz oto i on już nie żyje, ten człowiek najpobożniejszy, ów święty w lesie, co Boga swego śpiewem i pomrukiem ustawicznie chwalił. А ето че и самият той е мъртъв, най-набожният човек, светецът в гората, който непрестанно славословеше своя бог с песнопения и молитви. Но теперь умер и он, самый благочестивый человек, тот святой в лесу, который постоянно славил своего Бога пением и бормотанием. Nie znalazłem go już; znalazłszy chatę jego, zastałem w niej tylko dwa wilki, wyjące nad jego śmiercią — wszystkie bo zwierzęta miłowały go. Него самия аз не намерих вече, когато намерих Неговата хижа. Но затова пък вътре имаше два вълка, които виеха поради неговата смърт, защото всички животни го обичаха. Его самого не нашел я уже, когда я нашел его хижину – и двух волков в ней, которые выли об его смерти, – ибо все звери любили его. Uciekłem z chaty. Не можах да издържа и избягах оттам. И я убежал оттуда. Czyżbym daremnie w te góry i lasy przychodził? Нима напусто съм дошъл в тези гори и планини? Неужели я пришел напрасно в эти леса и горы? Wówczas postanowiło serce me, abym szukał kogo innego, najpobożniejszego z tych, co w Boga już nie wierzą —, abym szukał Zaratustry! Тогава сърцето ми подсказа да потърся един друг човек, най-набожния от всички, които не вярват в бога, и тръгнах да търся Заратустра!“ Тогда решилось сердце мое искать другого, самого благочестивого из всех тех, кто не верят в Бога, – искать Заратустру!» Tako rzecze starzec, bystrym okiem patrząc na tego, co przed nim stał; Zaratustra pochwycił dłoń starego papieża i przyglądał się jej długo z podziwem. Тъй рече старецът и загледа проницателно този, който стоеше пред него. А Заратустра хвана ръката на стария папа и дълго я разглежда с учудване. Так говорил старик и окинул острым взглядом того, кто стоял пред ним; Заратустра же взял руку старого папы и рассматривал ее долго с удивлением. — Spojrzyj, wielebny, jakaż piękna i długa dłoń! „Я погледни, достопочтени отче — каза той тогава, — каква красива и дълга ръка! «Посмотри, досточтимый, – сказал он потом, – какая прекрасная и длинная рука! To dłoń człowieka, co zawsze błogosławieństwa rozdawał. Това е ръката на човек, който е раздавал винаги благословии. Это рука того, кто постоянно раздавал благословение. Lecz teraz oto trzyma ona tego, kogo szukasz, trzyma Zaratustrę. Но сега тя стиска здраво оногова, когото ти търсиш — мене, Заратустра. Но теперь держит она того, кого ты ищешь, меня, Заратустру. Jam jest ów bezbożny Zaratustra, który powiada: któż jest bardziej ode mnie bezbożny, abym się jego pouczeniem radował? Аз съм същият този, безбожният Заратустра, който казва ето що: «Кой е по-безбожен от мене, та да ме възрадва неговото поучение?»“ Это – я, безбожный Заратустра, который говорит: кто безбожнее меня, чтобы мог я радоваться наставлению его?» Tako rzecze Zaratustra, wejrzeniem swym przenikając wskroś najskrytsze myśli starego papieża. Тъй говореше Заратустра и пронизваше с погледите си мислите и замислите на стария папа. Так говорил Заратустра и пронизывал своим взором мысли и задние мысли старого папы. Наконец тот начал: Ów zaś podjął wreszcie: — Kto najbardziej kochał i posiadał, najbardziej go też i utracił — patrz, z nas dwóch, ja jestem obecnie bardziej chyba bezbożny? Най-сетне тоя започна: „Който го е най-много обичал и притежавал, сега той го е най-много изгубил: — виж само, не съм ли аз от нас двамата сега по-безбожният? «Кто его любил и им владел больше всего, тот теперь и утратил его больше всего: – посмотри, не сам ли я из нас двоих теперь более безбожник? Lecz któż by mógł radować się z tego! Ала кой би се радвал на това?“ Но кто бы мог этому радоваться!» — Służyłeś mu aż do ostatka,— rzekł Zaratustra w zadumie po długim milczeniu — czy wiesz jak on umarł? „Ти му служеше до последния миг, нали? — запита Заратустра замислено, след дълбоко мълчание. — А знаеш ли как той умря? «Ты служил ему до конца, – спросил Заратустра задумчиво, после глубокого молчания, – ты знаешь, как он умер? Zali prawdą jest to, co ludzie mówią, iż zdławiła go litość, — że ujrzał, jako człowiek na krzyżu wisi i nie zniósł, aby miłość dla człowieka stała się dlań piekłem i śmiercią wreszcie? Вярно ли е това, що се разправя, че състраданието го е уморило! — че той видял как човекът увиснал на кръста и не могъл да понесе това, че любовта към човека се превърнала в ад за него и накрая в негова смърт?“ Правда ли, как говорят, что его задушила жалость, – что он видел, как человек висел на кресте, и не вынес этого, так что любовь к человеку сделалась его адом и наконец его смертью?» Stary papież nie odpowiadał i odwodził lękliwie swe spojrzenie, ukrywając bolesny i ponury wyraz. А старият папа не отвърна нищо, само погледна плахо встрани с болезнен и мрачен израз на лицето. Но старый папа ничего не ответил, а посмотрел робко в сторону страдальческим, мрачным взглядом. — Zaniechaj go — rzekł Zaratustra po długim namyśle, patrząc ciągle starcowi prosto w oczy. „Остави го“ — рече Заратустра след продължителен размисъл, като в същото време все още гледаше стария мъж право в очите. «Оставь его, – сказал Заратустра после долгого размышления, продолжая смотреть старику прямо в глаза.  Zaniechaj go, nie istnieje on już. „Остави го, той е мъртъв! Оставь его, он умер. I aczkolwiek cześć ci to świadczy, że o tym zmarłym dobrze tylko mówisz, wiesz wszakże zarówno jak i ja, kim on był, i że dziwacznymi chadzał on drogi. И макар да ти прави чест, че говориш само добро за този мъртвец, все пак ти знаеш не по-зле от мене кой беше той. И че вървеше по чудновати пътища.“ И хотя тебе делает честь, что ты о мертвом говоришь только хорошее, но ты так же хорошо знаешь, как и я, кто он был; и что он ходил странными путями». — Mówiąc w trzy oczy,— odparł rozweselony stary papież (jako, że na jedno oko był on ślepy) — rzeczy boskich jestem bardziej świadom, niźli Zaratustra — i powinienem nim być. „Между три очи казано — рече развеселен старият пана (защото той беше с едното око сляп), — в божите неща аз съм по-просветен от самия Заратустра, а и имам право за това. «Говоря с глазу на полуглаз, – сказал, повеселев, старый папа (ибо он был слеп на один глаз), – в вопросах Бога я просвещеннее самого Заратустры – и имею право на это. Miłość ma służyła mu długie lata, ma wola była każdej jego woli uległa. Моята любов му служи дълги години, волята ми следваше във всичко неговата воля. Моя любовь служила ему долгие годы, моя воля следовала во всем его воле. Dobry sługa wie jednak wszystko, niejedno nawet, co Pan przed samym sobą ukrywa. Ала един добър слуга знае всичко, и някои неща, които господарят му крие дори от самия себе си. Но хороший слуга знает все и даже многое, что его господин скрывает от себя самого. Był to skryty Bóg, pełen tajemniczości. Той беше потаен бог, пълен с тайнственост. Это был скрытный Бог, полный таинственности. I syna wszak posiadł nie inaczej, niż krętymi drogi. Дори при сина си той не дойде другояче, а само по потайни пътища. Поистине, даже к сыну своему шел он не иначе как потаенным путем. Na progu jego wiary widnieje wiarołomstwo. На дверите на неговата вяра стои прелюбодеянието. У дверей его веры стоит прелюбодеяние. Kto go jako Boga miłości sławi, ten niezbyt szczytnie myśli o samej miłości. Който го слави като бог на любовта, той не мисли достатъчно възвишено за самата любов. Кто его прославляет как Бога любви, тот недостаточно высокого мнения о самой любви. Czyż Bóg ten nie chciał być zarazem i sędzią? Не пожела ли този бог да стане също и съдник? Разве этот Бог не хотел быть также судьею? Atoli kochający miłuje poza nagrodą i odwetem. Ала любящият обича, без да чака награда и възмездие. Но любящий любит по ту сторону награды и возмездия. Za młodu był ów Bóg ze wschodnich krain twardy, mściwy i piekło sobie zbudował ku rozkoszy swych ulubieńców. Когато беше още млад, този бог от Изток беше жесток и отмъстителен и си съгради ад за развлечение на своите любимци. Когда он был молод, этот Бог с востока, тогда был он жесток и мстителен и выстроил себе ад, чтобы забавлять своих любимцев. W końcu zestarzał się jednak, stał się miękki, kruchy i współczujący, raczej do dziadka podobny, niźli do ojca, zaś najpodobniejszy do starej chwiejnej babki. Ала накрая той остаря и стана мекушав и малодушен, и състрадателен, приличен по-скоро на дядо, отколкото на баща, а най-много на кекава стара баба. Но наконец он состарился, стал мягким и сострадательным, более похожим на деда, чем на отца, и всего больше похожим на трясущуюся старую бабушку. I oto siedział na zapiecku, pełen zgryzoty, spowodowanej słabością nóg, światem i wolą własną umęczony i udusił się pewnego dnia nadmiarem litości. Тогава той седеше посърнал в своя кът до печката, оплаквайки немощните си крака, уморен от света, с поломена воля и един ден прекаленото му състрадание го умори.“ Так сидел он, поблекший, в своем углу на печке, и сокрушался о своих слабых ногах, усталый от мира, усталый от воли, пока наконец не задохнулся от своего слишком большого сострадания».  — Stary papieżu — wtrącił tu Zaratustra — czyś ty to własnymi oczyma oglądał? „О, ти, стар папа! — намеси се Заратустра тук. — Със собствените ли очи видя ти това? «Ты старый папа, – прервал тут Заратустра, – видел ли ты это своими глазами? Być może, iż tak się to działo: tak, lub też inaczej. Може би наистина тъй да е било, но не е изключено да е било и другояче. Могло быть и так, могло быть и иначе. Gdy bogowie umierają, konać zwykli wieloraką śmiercią. Когато умират, боговете умират винаги от различни видове смърт. Когда боги умирают, умирают они всегда разными смертями. Wszakże, stało się! Нека да не сторим! Ну что ж! Tak czy owak, tak i owak — nie masz go już! Тъй или иначе — той е умрял! Так или иначе – он умер! Uszom i oczom moim był on nie w smak; nierad źle bym o nim powiadał. Той не беше по вкуса на ушите и очите ми. По-лошо от това не бих желал да кажа за него. Он был не по вкусу моим ушам и глазам, худшего не хотел бы я о нем говорить. Kocham wszystko, co spoziera jasno i przemawia rzetelnie. Аз обичам всичко, що гледа ясно и честно говори. Я люблю все, что ясно смотрит и правдиво говорит. Jednakże on — wszak wiesz o tym, stary kapłanie, coś z waszego, z kapłańskiego zachowania było w nim — był wieloznaczny. Ала у него — та това ти знаеш най-добре, о, стари свещенико — имаше нещо от твоя род, от свещеническия род: той беше двусмислен. Но он – ты ведь знаешь это, ты, старый папа, он был немного из твоего рода, из рода священнического – его можно было разно понимать. Był też niewyraźny. Той беше също и неясен. Его часто и совсем нельзя было понять. Jakże gromił on nas za to gniewem pałający, żeśmy go źle pojmowali! Само колко го беше яд на нас, този задъхващ се от ярост гневливец, че сме го разбирали зле. Как же сердился он на нас, этот дышащий гневом, что мы его плохо понимали! Lecz czemuż nie przemawiał dobitniej? Ала защо той не говореше по-разбираемо? Но почему же не говорил он яснее! A jeśli uszu naszych w tym wina, czemuż dał nam takie uszy, co go źle rozumiały? А ако ушите ни бяха виновни за това, защо ни е дал уши, които лошо го чуват? И если вина была в наших ушах, почему дал он нам уши, которые его плохо слышали. Jeśli namuł w uszach naszych tkwił, któż go w nasze uszy włożył? Ако пък имаше кал в ушите ни, е, добре, кой я е сложил в тях? Если была грязь в наших ушах, кто же вложил ее туда? Zbyt wiele nie udało się temu garncarzowi, co wprawy jeszcze nie nabrał! Премного неща излизаха несъвършени от ръцете на този грънчар, недоучил докрай занаята си! Слишком многое не удавалось ему, этому горшечнику, не доучившемуся до конца! Że jednak mścił się na garnkach i stworzeniach swych za to, że mu się one nie udały — to było już grzechem przeciw dobremu smakowi. А пък че си отмъщаваше на своите грънци и творения, загдето не били съвършени, това беше грях против добрия вкус. Но если он еще мстил своим горшкам и творениям за то, что они ему плохо удавались, – это было уже грехом против хорошего вкуса. Gdyż i w pobożności istnieje dobry smak, który wreszcie powiada: „precz z takim Bogiem! В набожността също има добър вкус. Най-сетне той каза: «Да се махне такъв Бог! Существует и в благочестии хороший вкус; он говорит наконец: «Прочь с таким Богом! Lepiej żadnego Boga, lepiej na własną rękę dolę swą zdziaływać, lepiej szaleńcem być, lepiej samemu Bogiem się stać!” По-добре никакъв бог, по-добре на своя глава да твориш съдбата си, по-добре да бъдеш безумец, по-добре да бъдеш сам бог!»“ Лучше совсем без Бога, лучше на собственный страх устраивать судьбу, лучше быть безумцем, лучше самому быть Богом!» — Co słyszę! — rzekł stary papież, nastawiwszy czujnie uszu; o Zaratustro, tyś pobożniejszy, niźli sam myślisz, wraz z taką niewiarą! „Що чувам аз! — възкликна старият папа с изострени уши. — О, Заратустра! Ти си по-набожен, отколкото мислиш, с такова безверие! «Что слышу я! – сказал тут старый папа, навострив уши. – О Заратустра! ты благочестивее, чем ты думаешь, при таком безверии! Jakowyś Bóg w tobie nawrócił cię do twej bezbożności. Някакъв; бог вътре в тебе те е превърнал в безверник. Какой-нибудь Бог в тебе обратил тебя к твоему безбожию. Czy nie twa pobożność w Boga wierzyć ci nie daje? Та неужели самата твоя набожност не ти позволява да вярваш вече в бог? Разве не само твое благочестие не дозволяет тебе более верить в Бога? Zaś twa nadmierna rzetelność wywiedzie cię jeszcze poza dobro i zło! А твоята преголяма честност ще те отведе също и отвъд добро и зло. И твоя чрезмерная правдивость поведет тебя еще дальше, по ту сторону добра и зла! Patrz, cóż to cię jeszcze oczekuje? Masz oczy, dłoń i usta, przeznaczone od wieków do błogosławieństwa. Та виж само колко неща в тебе са останали съхранени: ти имаш очи и ръка и уста, предопределени от памтивека за благословия. Посмотри, что осталось тебе? У тебя есть глаза, руки и уста, которые от вечности предназначены для благословения. Nie samą dłonią błogosławi się. Не само с ръка се благославя. Благословляют не только рукой. W bliskości twej, aczkolwiek najbezbożniejszym chcesz mi być, czuję kadzidlne wonie tajemne ciągłych błogosławieństw: rozkosz i żal ogarniają mnie wobec tego. Съвсем близо до тебе, макар да желаеш да минеш за най-големия безбожник, аз долавям да се носи благовоние на тайно жертвоприношение и ухание на дълги благословии: радост и мъка ми навяват те. Вблизи тебя, хотя ты и хочешь быть самым безбожным, я предчувствую тайное благоухание долгих благословений; мне становится при этом хорошо и мучительно. Pozwól, o Zaratustro, abym gościem twym był bodaj na jedną noc! Позволи ми да бъда твой гост, Заратустра! За една-едничка нощ! Позволь мне быть твоим гостем, о Заратустра, на одну только ночь! Nigdzie na ziemi lepiej czuć się dziś nie będę, niż przy twoim boku! Никъде на земята не ще се чувствувам сега по-добре, отколкото при тебе!“ Нигде на земле мне не будет теперь лучше, чем у тебя!» — Amen! „Амин! «Аминь! Niech się tak stanie! — rzekł Zaratustra w wielkim zdumieniu — tędy górą wiedzie droga do jaskini Zaratustry. Така да бъде! — рече Заратустра, дълбоко учуден. — Ето там се извива пътеката, там се намира пещерата на Заратустра. Да будет так! – сказал Заратустра с великим удивлением. – Туда вверх ведет дорога, там находится пещера Заратустры. Chętnie, czcigodny, zawiódłbym cię sam, gdyż kocham wszystkich ludzi pobożnych. Воистина на драго сърце бих те аз сам придружил дотам, преподобни отче, защото обичам всички набожни люде. Поистине, я сам охотно проводил бы тебя туда, досточтимый, ибо я люблю всех благочестивых людей. Wszakże teraz wołanie na ratunek zmusza mnie, abym cię opuścił. Ала сега ме зове бързо вик за помощ далече от тебе! Но теперь меня поспешно отзывает от тебя крик о помощи. W królestwie mym nikt krzywdy zaznać nie powinien; jaskinia ma dobrą jest przystanią. В моето царство никой човек не бива да пострада: моята пещера е спокойно пристанище. В моем царстве ни с кем не должно быть несчастья; пещера моя – хорошая пристань. Zaś najchętniej każdego smutnego na twardą stawiałbym ziemię i na mocne nogi. И най-много от всичко бих желал всеки тъжен човек да изправя отново на твърда земя и на твърди крак. И больше всего хотел бы я всякого, кто печалится, опять поставить на твердую землю и на твердые ноги. Któż jednak zdejmie ten posępek z ramion twych? Ала кой ще снеме от раменете ти бремето на твоята тъга? Но кто снимет с плеч твою печаль? Jam na to za słaby. Аз съм твърде слаб за това. Для этого я слишком слаб. Długo, zaprawdę, czekać będziesz, aż póki ci ktoś twego Boga wskrzesi. Дълго наистина ще трябва да чакаме, докато някой пробуди за тебе отново твоя бог. Поистине, долго придется нам ждать, пока кто-нибудь опять воскресит тебе твоего Бога. Gdyż stary ten Bóg nie żyje; zgoła martwy jest on już. Този стар бог за жалост не живее вече: той е безвъзвратно мъртъв.“ Ибо этот старый Бог не жив более: он основательно умер». Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. Najszpetniejszy człowiek Най-уродливият човек Самый безобразный человек — I znowuż biegły stopy Zaratustry poprzez góry i lasy, a oczy jego szukały wokół, wszakże nigdzie dojrzeć nie mogły tego, kogo znaleźć pragnęły: wielkiego cierpiącego i wołającego na ratunek. И отново Заратустра закрачи през планини и гори и очите диреха и се взираха, но нигде не откриха този, когото искаха да съзрат — великия бедственик, надаващ зов за помощ. – И опять бежали ноги Заратустры по горам и лесам, и глаза его непрестанно искали, но нигде не было видно, кого искали они, кто кричал о помощи и страдал великою скорбью. W drodze tej radosnego był serca i pełnego wdzięczności. През целия си път обаче той ликуваше в сърцето си и беше изпълнен с благодарност. Всю дорогу, однако, радовался он в сердце своем и был полон признательности. „Ileż dobrego, mówił, darował mi dzień ten, wynagradzając swój zły początek! „Какви добри неща все пак ми дари този ден в отплата на това, че започна лошо! «Какие хорошие вещи, – говорил он, – подарил мне, однако, этот день в награду за то, что так скверно начался он! Z jakimiż dziwnymi ludźmi wiodłem dziś rozmowy! Какви необикновени събеседници срещнах аз! Каких редких собеседников нашел я! Długo przeżuwać pragnę ich słowa, jako dobre ziarna; niechże mi zęby tak drobno je zmielą i rozetrą, aż mi one mlekiem w duszę spłyną!” Дълго време ще предъвквам техните слова също като добри зърна; зъбите ми трябва да ги раздробят и стрият на прах, докато потекат като мляко в душата ми.“ Долго придется пережевывать мне слова их, как хорошие хлебные зерна; и зубам моим придется измолоть и истолочь их, пока не потекут они в душу мою, как молоко!» Gdy droga znowuż wokół skał zatoczyła, zmienił się widok od razu, i Zaratustra wstąpił w krainę śmierci. Ала когато пътят зави отново покрай една скала, изведнъж гледката се промени и Заратустра навлезе в някакво царство на смъртта. Но когда дорога опять обогнула скалу, сразу изменился ландшафт, и Заратустра вступил в царство смерти. Sterczały tu czarne i czerwone turnie: naokół ani źdźbła, ani krzewu, ani ptasiego głosu. Черни и червени зъбери стърчаха остро нагоре в небето, никаква трева, навред никакво дърво, дори никаква птича песен не огласяше въздуха. Здесь торчали черные и красные выступы скал; не было ни травы, ни деревьев, ни пения птиц. Była to dolina, której unikał zwierz wszelki, stroniły od niej nawet drapieżniki; tylko pewien gatunek szpetnych, grubych, zielonych węży, przypełzywać tu zwykł w starości, aby zdechnąć. Истинска долина на смъртта, която избягваха всички животни, също и грабливите зверове; само една особена порода гадини, тлъсти и зелени змии, пропълзяваха тук, когато остареят, за да умрат. Ибо это была долина, которой избегали все животные, даже хищные звери; и только змеи одной породы – безобразные, толстые, зеленые, состарившись, приползали сюда умирать. Dlatego też zwali tę dolinę pastuchy: Wężym Skonem. Затова пастирите наричаха тази долина „Змийска смърт“. Поэтому называли пастухи эту долину: Смерть змей. Zaratustrę ogarnęły czarne wspomnienia, gdyż zdało mu się, iż niegdyś był już w tej dolinie. При вида й Заратустра потъна в черен спомен, защото му се стори, че нявга през живота си е бил вече в тази долина. Но Заратустра погрузился в мрачные воспоминания, ибо ему казалось, что однажды он уже стоял в этой долине. I wiele ciężkich myśli zległo mu na duchu: tak, iż idąc powoli, zwalniał kroku coraz bardziej, wreszcie przystanął. И тежка скръб налегна сърцето му, така че започна да крачи все по-бавно и по-бавно, докато най-сетне се спря. И много тяжелого вспоминалось ему: так что шел он все тише и тише и наконец остановился совсем. Wówczas, otworzywszy oczy, ujrzał coś na drodze siedzącego: z kształtu niby człowiek, wszakże mało do człowieka podobne, ujrzał coś niewypowiedzialnego. Но когато отвори очи, видя нещо да седи на пътя, нещо, което имаше вид на човек, но едва ли беше човек, нещо неизразимо. Здесь, открыв глаза, увидел он перед собою что-то сидевшее на краю дороги, по виду напоминавшее человека или почти что человека, нечто невыразимое. I w jednej chwili opadł Zaratustrę wielki wstyd, iż coś podobnego własnymi oczyma oglądać musi: zarumienił się aż po siwy włos, odwrócił spojrzenie i uniósł już nogę, aby to złe miejsce opuścić. И в миг голям срам обхвана Заратустра, че е съзрял такова нещо с очите си: изчервен до корена на белите си власи, той извърна поглед, готов да насочи стъпките си вън от това място. И мгновенно охватил Заратустру великий стыд, что пришлось ему своими глазами увидеть нечто подобное: покраснев до корней седых волос своих, отвернулся он и хотел уже бежать из этого скверного места. Lecz oto martwa głusz ocknęła się głosem: na ziemi zabuzowało coś w bełkocie i rzężeniu, jak woda, gdy nocą w na wpół zatkanych rurach bełkocze i rzęzi; wreszcie wyłonił się z tego głos ludzki i ludzka mowa: — brzmiała ona tak: „Zaratustro! Ала тогава в мъртвата пустош проехтя звук: сякаш дълбоко от земята загъргори и захриптя той, както вода нощем през запушени тръби. Накрай прозвуча като човешки глас и човешка реч, тъй гласеше тя: „Заратустра! Вдруг мертвая пустыня огласилась шипевшими и хрипевшими звуками, поднимавшимися из самой земли, подобно тому как ночью шипит и хрипит вода в засорившейся водопроводной трубе; наконец эти звуки сложились в человеческий голос и человеческую речь – и она так гласила: «Заратустра! Zaratustro! Заратустра! Заратустра! Zgadnij mą zagadkę! Разгадай моята гатанка! Разгадай загадку мою! Powiadaj! Mów! Говори! Говори! Говори, говори! Czym jest zemsta na świadku? Що е отмъщение срещу свидетел? Что такое месть свидетелю? Ja cię wstecz przywabiam, gładki tu jest lód! Аз те примамвам назад, тук има гладка поледица! Я предостерегаю тебя, здесь скользкий лед! Baczże, bacz, aby duma twa nóg tu nie połamała! Гледай, гледай дали твоята гордост няма да си счупи тук краката. Смотри, смотри, как бы гордость твоя не сломала здесь ногу себе! Mądrym się mniemasz, dumny Zaratustro! Ти смяташ себе си за мъдър, о, горди Заратустра! Ты считаешь себя мудрым, ты, гордый Заратустра! Odgadnijże mi tę zagadkę, ty twardy orzechów łuskaczu, zagadkę, którą ja przedstawiam! Та разгадай гатанката, о, трошачо на костеливи орехи — гатанката, която съм аз! Так разгадай же загадку, ты, щелкун твердых орешков, – загадку, которую представляю я! Powiadaj więc: kimże jestem ja!” Та кажи кой съм аз?“ Скажи: кто я!» — Gdy Zaratustra te słowa usłyszał — jak sądzicie, co działo się w duszy jego? Когато Заратустра чу тези думи, що мислите, че стана в душата му? – Но когда Заратустра услыхал слова эти, как думаете вы, что случилось с душою его? Opadła go litość; i runął nagłe, jak się powala dąb, co długo licznym drwalom się opierał, — ciężko, raptownie, ku trwodze tych, którzy go ściąć pragnęli. Lecz za chwilę stał znów na nogach, a oblicze jego przybrało twardy wyraz. Състраданието го връхлетя и той се строполи на земята изведнъж като дъб, опирал се дълго на брадвата на много дървари — тежко, внезапно, за уплаха на самите тези, които са искали да го отсекат. Сострадание овладело им, и вдруг он упал ниц, как дуб, долго сопротивлявшийся многим дровосекам, тяжело, внезапно, пугая даже тех, кто хотел срубить его. Но вот он снова поднялся с земли, и лицо его сделалось суровым. — Poznaję ja cię — rzekł spiżowym głosem:— tyś jest mordercą Boga! Ала скоро той стана пак от земята и лицето му прие твърд израз: „Добре те познавам — рече той със стоманен глас, — ти си убиецът на бога! «Я отлично узнаю тебя, – сказал он голосом, звучавшим, как медь, – ты убийца Бога! Puśćże mnie. Пусни ме да си вървя! Пусти меня. Nie zniosłeś tego, kto ciebie widział, — kto cię zawsze na wskroś przezierał, ty najszpetniejszy człowieku! Ти не понесе този, който те видя, който винаги и изцяло и издъно те е прозирал, ти, най-уродлив от всички човеци! Ты не вынес того, кто видел тебя, – кто всегда и насквозь видел тебя, – самого безобразного человека! Zemściłeś się na świadku! Ти си отмъсти на свидетеля!“ Ты отомстил этому свидетелю!» Tako rzekł Zaratustra i chciał odejść precz; lecz owo niewypowiedzialne pochwyciło go za brzeg szaty, poczęło znów bełkotać i szukać słów. Тъй рече Заратустра и понечи да си тръгне, ала неизразимият го хвана за крайчеца на дрехата му и започна отново да гъргори и да търси думи. Так говорил Заратустра и хотел идти, но невыразимый схватил его за край одежды и снова стал клокотать и подыскивать слова. „Pozostań!” — rzekło wreszcie — pozostań! „Остани! — измърмори той най-сетне — остани! «Останься! – сказал он наконец – останься! Nie mijaj mnie! Не отминавай! Не проходи мимо! Zgadłem, jaka to siekiera powaliła cię z nóg: Chwała ci, o Zaratustro, że znowu stoisz! Аз отгатнах каква брадва те повали на земята. Блазе ти, о, Заратустра, че пак се изправи! Я угадал, какой топор сразил тебя: хвала тебе, о Заратустра, что ты снова встал! Odgadłeś, wiem to dobrze, jak temu jest na duszy, co jego zabił, mordercy Boga. Ти отгатна, зная добре това, какво е в душата на оня, който го уби, на убиеца на бога. Ты угадал, я знаю это, каково тому, кто его убил, – убийце Бога. Pozostań! Остани! Останься! Przysiądź się do mnie, nie po próżnicy tu siądziesz. Седни тук до мене, няма да бъде напразно.“ Присядь ко мне, это будет не напрасно. Do kogóż bo udać się pragnąłem, jeśli nie do ciebie? Към кого се стремях аз, ако не към тебе? К кому же стремился я, как не к тебе? Pozostań, siądź tutaj! Остани! Седни! Останься, сядь! Nie patrz jednak na mnie! Но не ме гледай! Но не смотри на меня! Uczcij w ten sposób — brzydotę mą! Тъй почети моята уродливост! Почти этим – безобразие мое! Prześladują mnie oni: tyś się stał mą ostatnią ucieczką. Те ме преследват и ти си сега моето сетно убежище. Они преследуют меня – теперь ты последнее убежище мое. Nie swą nienawiścią, nie szpiegi swymi: — z takich prześladowań szydząc, stałbym się dumny i radosny! Но не със своята омраза, не със своите преследвачи, о, над такова преследване аз бих се присмивал и радвал, и бих се гордеел с него! Не ненавистью своей, не своими ищейками – о, над таким преследованием смеялся бы я, гордился бы им и радовался ему! Czyż wszelkie powodzenie nie było dotychczas po stronie dobrze prześladowanych? Нима досега успехът не е бил винаги на страната на добре преследваните? Разве успех не был доселе на стороне хорошо преследуемых? Zaś kto dobrze prześladuje, śladem uległości łacno chadzać się uczy: — wszakże zwykł się znajdować — z tyłu! А който добре преследва, се учи лесно да следва, щом е тръгнал веднъж по петите! И кто хорошо преследует, легко научится следовать – раз уж он очутился – позади! Lecz ich litość to zdziałała — Od ich litości umknąłem i do ciebie przystałem. Ала от тяхното състрадание — от тяхното състрадание именно бягам аз и търся убежище при тебе. Но от их сострадания – от их сострадания бегу я и прибегаю к тебе. O, Zaratustro, chrońże mnie, ostatnia ty moja ucieczko, ty jedyny, któryś mnie odgadł: — tyś odgadł, jak temu na duszy, kto jego zabił. О, Заратустра, защити ме, о, ти, мое сетно убежище, о, едничък, който ме разгада: — ти разгада какво е в душата на оногова, който уби него Остани! О Заратустра, защити меня, ты последнее убежище мое, ты единственный, разгадавший меня: – ты угадал, каково тому, кто убил его. Pozostań! A jeśli odejść chcesz, niecierpliwy: nie idź tą drogą, którą ja przybyłem. Или пък, ако си решил да си вървиш, о, нетърпеливецо: не тръгвай по пътя, по който дойдох аз. Останься! И если ты хочешь идти, ты, нетерпеливый, – не ходи дорогою, какою я шел. Ta droga jest zła. Този път е лош. Эта дорога плохая. Złorzeczysz mi może w duchu, że cię tak długo gawędą swą udręczam? Сърдиш ли ми се, че толкова дълго вече бръщолевя? Ты сердишься, что я так долго уже заикаюсь и спотыкаюсь? Że ci rad już udzielam? Че вече ти давам съвети? Что я даю уже советы тебе? Wiedz jednak, jam jest najszpetniejszym człowiekiem, — co ma zarazem największe i najcięższe nogi. Ала знай едно, аз съм най-уродливият човек измежду всички люде, — който има също най-големите и най-тежки нозе. Но знай, что это я, самый безобразный человек, – у которого самые большие и тяжелые ноги. Kędy ja przechodziłem, droga złą się stała. Където съм минал аз, там пътят е лош. Где я шел, там дорога плохая. Ja wszystkie drogi zadeptuję na śmierć i pohańbienie. Всички пътища, по които е стъпил моят крак, носят смърт и позор. Я обращаю все дороги в смерть и позор. A że mijałeś mnie milczący; żeś się zaczerwienił na mój widok, widziałem wszak to dobrze: po tym poznałem, żeś jest Zaratustra. Но че ти ме отмина мълчаливо, че се изчерви, това добре аз видях: по това познах аз, че си Заратустра. Но по тому, как ты прошел молча мимо меня, как ты покраснел, я это видел, – я узнал в тебе Заратустру. Każdy inny rzuciłby mi jałmużnę litości wejrzeniem i mową swą. Всеки, друг би подхвърлил подаяние, състраданието си, с поглед и блага реч. Всякий другой бросил бы мне милостыню свою, сострадание свое, взором и речью. Lecz na to jam nie dość żebraczy, tyś to odgadł — na tom zbyt bogaty, bogaty we wszystko, co wielkie, okrutne, szpetne, niewypowiedzialne! Ала за това аз не съм достатъчно божек, ти отгатна това — за това аз съм пребогат, богат с велико, с ужасно, с най-уродливо, с неизразимо! Но для этого – я недостаточно нищий, это угадал ты – для этого я слишком богат, богат великим, ужасным, самым безобразным и невыразимым! Wstydem swym, o Zaratustro, uczciłeś mnie! Твоят срам, о, Заратустра, ме почете! Твой стыд, о Заратустра, почтил меня! Z wysiłkiem dobyłem się z natłoku litościwych, — aby znaleźć jedynego, co dziś poucza: „litość jest natrętna” — aby znaleźć ciebie, o Zaratustro! — natrętna, zarówno Boża, jak i człowiecza litość: litość wstydowi się przeciwi. С триста мъки се измъкнах аз от навалицата на състрадалците, за да намеря едничкия, който учи, че „състраданието е натрапливо“ — тебе, о, Заратустра! — било то състрадание, на един бог или на човек: състраданието се опълчва срещу срама. С трудом ушел я из толпы сострадательных, – чтобы найти единственного, который учит нынче: «Сострадание навязчиво», – тебя, о Заратустра! – будь оно божеским, будь оно человеческим состраданием – оно перечит стыду. Zaś nie chcieć pomóc bywa nieraz rzeczą dostojniejszą, niźli owa cnota, zawsze do pomocy skora. И нежеланието да помогнеш може да бъде по-благородно, отколкото добродетелта, която бързо се озовава на помощ. И нежелание помочь может быть благороднее, чем эта путающаяся под ногами добродетель. Lecz ona to jest dzisiaj imieniem samej cnoty pośród wszystkich małych ludzi, litość owa: — ci nie znają korności wobec wielkiego nieszczęścia, wielkiej brzydoty, wielkiego chybienia. Ала днес това, се зове добродетел дори от всички дребни хорица — именно състраданието. Те нямат страхопочит пред голямото нещастие, пред голямата уродливост, пред голямата несрета. Но сострадание называется сегодня у всех маленьких людей самой добродетелью – они не умеют чтить великое несчастье, великое безобразие, великую неудачу. Ponad tymi wszystkimi spozieram ja górą, jako pies ponad grzbietami rojnego stada owiec. Ала аз гледам над тях също както куче, което гледа над гърбовете на стълпени стада от овци. Поверх всех их смотрю я, как смотрит собака поверх спин овец, копошащихся в стадах своих. Drobne to, miękką wełną porosłe, dobrochętne i szare plemię. Тава са дребни, вълнести, доброжелателни сиви хорица. Это маленькие, мягкошерстные, доброхотные, серые люди. Jako czapla, z zarzuconą w tył głową, wzgardliwie na miałkie spogląda stawy: tako spozieram ja ponad miałkie fale, chęci i dusze. Както чапла, която гледа с презрение над плитки блата, с извърната глава, така гледам аз над гъмжилото от сиви талази и воли и души. Как цапля, закинув голову, с презрением смотрит поверх мелководных прудов, – так смотрю я поверх копошения серых маленьких волн, воль и душ. Zbyt długo przyznawano słuszność tym małym ludziom: tak, iż wreszcie dano im nawet i władzę — i oto pouczają teraz: „dobre jest to, co mali ludzie dobrem zwą”. Прекалено дълго им беше давано право — на тези дребни хорица, — та накрай им се даде и власт. Сега те учат: „Добро е само това, което дребните хорица зоват добро.“ Давно уже дано им право, этим маленьким людям, – так что дана им наконец и власть – теперь учат они: «Хорошо только то, что маленькие люди называют хорошим». Zaś „prawdą” zwie się dziś to, o czym mawiał ów kaznodzieja, co sam z nich pochodził, ów przedziwny święty i orędownik małych ludzi, który o samym sobie świadczył: „ja — jestem prawda”. И „истина“ се зове днес това, що е говорил проповедникът, който сам произхожда от тях, онзи странен светец и защитник на дребните хорица, който сам за себе си свидетелствуваше: „Аз съм «истината!» И «истиной» называется сегодня то, о чем говорил проповедник, сам вышедший из них, этот странный святой и защитник маленьких людей, который свидетельствовал о себе: «Я – истина». Ten nieskromny z dawna wbija już w pychę małych ludzi — on, co nie lada błąd głosił, pouczając: „ja — jestem prawda”. Този нескромник е виновен, че отдавна вече на малките хорица набъбна гребенът, същият този, който ги учеше не на малка заблуда, когато проповядваше: «Аз съм истината!» Этот нескромный давно уже сделал маленьких людей горделивыми – он, учивший огромному заблуждению, когда он учил: «Я – истина». Czyż nieskromnemu odpowiedziano kiedykolwiek grzeczniej? Отговаряно ли е когато и да било по-учтиво на един нескромник? Отвечал ли кто нескромному учтивее? – — Tyś, o Zaratustro, przeszedł mimo niego, mówiąc: „Nie! nie! Ала ти, о, Заратустра, го отмина и каза: «Не! Но ты, о Заратустра, прошел мимо него и говорил: «Нет! Po trzykroć nie!” Не! Трижди не!» Нет! Трижды нет!» Tyś ostrzegał przed tym błędem, tyś pierwszy ostrzegał przed litością — ostrzegałeś nie wszystkich, ani też nikogo, lecz siebie jedynie, oraz tych, co z twego są rodu. Ти ни предупреждаваше да се пазим от неговата заблуда, ти пръв искаше да предпазиш от състраданието — не всички, не всекиго, а себе си и твоего рода. Ты предостерегал от его заблуждения, ты первый предостерегал от сострадания – не всех и не каждого, но себя и подобных тебе. Wstydziłeś się wobec wstydu wielkich cierpiących, i zaprawdę, skoro mówisz: „od strony litości zbliża się wielka chmura, miejcie się na baczności, ludzie!” — skoro pouczasz: „wszyscy twórcy twardzi są, każda wielka miłość jest wyższa od swego współczucia”: — o Zaratustro, snadź świadom ty jesteś znaków zwiastujących burzę! Ти се срамуваш от срама на великия страдалец и наистина, когато казваш: «От състраданието се навдига голям облак, пазете се, о, вие, люде!» — когато учиш: «Всички творци са сурови, всяка голяма любов стои по-горе от тяхното състрадание»: о, Заратустра, колко добре, ми се струва, си изучил ти знамението на времето! Ты стыдишься стыда великих страданий; и поистине, когда ты говоришь: «От сострадания приближается тяжелая туча, берегитесь, люди!» – когда ты учишь: «Все созидающие тверды, всякая великая любовь выше их сострадания», – о Заратустра, как хорошо кажешься ты мне изучившим приметы грома! Sam jednak — przestrzeż siebie przed własną swą litością! Ала самият ти — пази дори самия себе си от своето състрадание! Но и ты сам – остерегайся ты сам своего сострадания! Gdyż wielu jest już w drodze ku tobie: wielu cierpiących, wątpiących, rozpaczających, tonących, marznących. Защото мнозина са на път към тебе, много страдалци, съмняващи се, отчаяници, удавници, зъзнещи от мраз. Ибо многие находятся на пути к тебе, многие страждущие, сомневающиеся, отчаивающиеся, утопающие, замерзающие.  Ostrzegam cię i przed sobą. Предупреждавам те да се пазиш и от мене. Я предостерегаю тебя и против меня. Odgadłeś wszak mą najlepszą i najzgubniejszą zagadkę, odgadłeś mnie samego i wszystko, com czynił. Ти разгада моята най-добра, най-лоша гатанка, самия мене и що съм сторил. Ты разгадал мою лучшую, мою худшую загадку, меня самого и что свершил я. Znam ja siekierę, która ciebie obali. Аз познавам брадвата, която те повали. Я знаю топор, сразивший тебя. On jednak — umrzeć musiał: oczyma, które wszystko widzą, — widział człowiecze głębie i dna, całą jego zatajoną sromotę i szpetność. Ала той — той трябваше да умре: той гледаше с очи, които виждаха всичко, той виждаше бездните и най-потайните кътчета на човека, целия му скрит позор и уродливост. Но он – должен был умереть: он видел глазами, которые все видели, – он видел глубины и бездны человека, весь его скрытый позор и безобразие. Jego litość wstydu nie znała: wpełzał w me najbrudniejsze zakątki. Състраданието му не познаваше срам: той пропълзя в най-мръсните ми кътчета. Его сострадание не знало стыда: он проникал в мои самые грязные закоулки. Ten najciekawszy, nad miarę natrętny, ten nadlitościwy umrzeć musiał. Този свръхлюбопитен, свръхнатраплив, свръхсъстрадателен бог трябваше да умре. Этот любопытный, сверх-назойливый, сверх-сострадательный должен был умереть. On zawsze mnie widział: na takim świadku zemstę wywrzeć musiałem — lub też sam przestać żyć. Той виждаше винаги мене, на такъв свидетел аз исках да отмъстя или самият аз да не живея повече. Он видел всегда меня: такому свидетелю хотел я отомстить – или самому не жить. Bóg, co widział wszystko, nawet i człowieka, Bóg ten umrzeć musiał! Богът, който виждаше всичко, също и човека: този бог трябваше да умре! Бог, который все видел, не исключая и человека, – этот Бог должен был умереть! Człowiek nie ścierpi, aby taki świadek żył. Та човек не понася, щото такъв свидетел да живее!“ Человек не выносит, чтобы такой свидетель жил». Tak oto mówił najszpetniejszy człowiek. Така каза най-уродливият човек. Так говорил самый безобразный человек. Zaratustra wszakże powstał w zamiarze odejścia: gdyż mroziło go aż do głębi trzew. А Заратустра се вдигна и се приготви да потегли на път, защото беше потресен чак до дъното на душата си. Заратустра же встал и собирался уходить: ибо его знобило до костей. — Ty niewypowiedzialny — rzekł — ostrzegasz mnie przed swoją drogą. „О, ти, неизразими човече — рече той, — предупреждаваш ме да не тръгна по твоя път. «Ты, невыразимый, – сказал он, – ты предостерег меня от своего пути. W podzięce za to sławię ci swoją drogę. От благодарност за това аз пък ти препоръчвам моя. В благодарность за это хвалю я тебе мой путь. Patrz, tam oto znajduje się jaskinia Zaratustry. Ето там горе се намира пещерата на Заратустра. Смотри, там вверху пещера Заратустры. Jaskinia ma jest wielka i głęboka, posiada też i wiele wnęk, najskrytszy znajdzie tam dla się kryjówkę. Пещерата ми е голяма и дълбока и има много кътчета. Там и най-скритият ще намери свое скривалище. Моя пещера велика и глубока, и много закоулков в ней; там находит самый скрытный сокровенное место свое. Zaś tuż obok niej sto nor i przełazów dla pełzającego, latającego i skaczącego zwierza. А досам нея има стотина бърлоги и дупки за влечуги, птици и бързокраки животни. И поблизости есть сотни расщелин и сотни убежищ для животных пресмыкающихся, порхающих и прыгающих. O wytrącony, coś samego siebie wytrącił, nie chcesz przebywać pośród ludzi i ludzkiej litości? О, ти, низвергнати, низвергнал се сам от обществото, ти не желаеш нали да живееш сред людете и състраданието на людете! Ты, изгнанный, сам себя изгнавший, ты не хочешь жить среди людей и человеческого сострадания? Czyń więc tak, jako ja czynię! Е, добре, тогава постъпи като мене! Ну что ж, делай, как я! I tak oto uczyć się będziesz zarazem ode mnie; tylko czyniący społem uczy się. Така ще се поучиш и от мене: само дейният човек учи. Так научишься ты у меня; только тот, кто действует, учится. Lecz pomów pierwej i przede wszystkim ze zwierzęty mymi. И преди всичко и най-напред говори с моите животни! И прежде всего разговаривай с моими животными! Najdumniejsze zwierzę i zwierzę najprzebieglejsze — one dla nas obu będą snadź nalepszymi doradcami! Най-гордото животно и най-разумното — те могат и на двама ни да бъдат истински съветници!“ Самое гордое животное и самое умное животное – пусть будут для нас обоих верными советчиками!» Tako rzekł Zaratustra i ruszył w drogę w większej niż przedtem zadumie i powolniejszym krokiem: gdyż zapytywał siebie o wiele rzeczy i nie łatwo znajdował odpowiedź. Тъй рече Заратустра и пое своя път, още по-замислен и по-бавно отпреди. Защото си задаваше много въпроси и нелесно се добираше до отговор. Так говорил Заратустра и пошел своей дорогою, еще задумчивее и еще медленнее, чем прежде: ибо он вопрошал себя о многом и нелегко находил ответы. „Jakże ubogi jest człowiek! myślał w swym sercu, jakże szpetny, bełkotliwy i jakże pełen ukrytego wstydu! „Колко беден е човек! — мислеше дълбоко в сърцето си той. — Колко уродлив, колко хъркащ, колко изпълнен с потаен срам! «Как беден, однако, человек! – думал он в сердце своем. – Как безобразен, как он хрипит, как полон скрытого позора! Powiadają mi, że człowiek samego siebie kocha: och, jakże wielka musi być ta miłość siebie! Казват ми, че човек обичал себе си, о, колко голямо трябва да е това себелюбие! Мне говорят, что человек любит себя самого, – ах, как велико должно быть это себялюбие! Ileż wzgardy ma ona przeciw sobie! Колко много презрение се крие в това себелюбие! Как много презрения противостоит ему! I tamten kochał też siebie, zarówno jak i nienawidził się, — wielkim miłośnikiem jest mi on i wielkim gardzicielem. Също и този там е обичал себе си, както е и презирал себе си — един велик себелюбец, и той за мене е един велик себепрезрител! И этот столько же любил себя, сколько презирал себя, – по-моему, он великий любящий и великий презирающий. Nie spotkałem nikogo, kto by głębiej gardził sobą: i to jest wyżyną. Досега още не съм намерил никого, който да презира себе си по-дълбоко, също и това е извисяване. Никого еще не встречал я, кто бы глубже презирал себя, – а это и есть высота. Biada, byłżeby to ów wyższy człowiek, którego krzyk słyszałem? Уви! Неужели този е възвишеният човек, чийто зов чух? Горе, быть может, это был высший человек, чей крик я слышал? Kocham wielkich gardzicieli. Аз обичам великите презрители. Я люблю великих презирающих. Człowiek jest czymś, co przezwyciężonym być winno”. Човекът обаче е нещо, което трябва да бъде превъзмогнато!“ Но человек есть нечто, что должно превзойти».  Dobrowolny żebrak Доброволният божек Добровольный нищий Gdy Zaratustra opuścił najszpetniejszego człowieka, ogarnął go chłód i poczucie samotności: snuło mu się w myślach tyle rzeczy zimnych i samotnych, że aż członki jego przy tym oziębły. Когато Заратустра напусна най-уродливия човек, побиха го студени тръпки и той се почувствува самотен: защото много студени и самотни мисли го овладяха, така че и на крайниците му стана студено. Когда Заратустра покинул самого безобразного человека, ему стало холодно и он почувствовал себя одиноким; ибо много холодного и одинокого пронеслось по чувствам его, так что даже тело его похолодело. Gdy jednak — dalej i coraz dalej przed się kroczył, wspinając się w górę, to znów na dół zstępując, tuż obok łanów zielonych, to znów poprzez dzikie kamieniste zwały, w których niecierpliwy strumień łoże sobie niegdyś słał: w wędrówce tej uczyniło mu się nagle cieplej i serdeczniej na duchu. Ала докато се катереше нагоре и се спускаше надолу, покрай зелени пасбища и запустели каменисти корита, където някога нетърпелив поток си е прокопавал легло, неусетно му стана по-топло и сърцето му заби по-весело. Но едва он поднялся дальше, по горам и долинам, миновав зеленые пастбища и пустое, каменистое русло, где прежде нетерпеливый ручей пролагал себе ложе, – ему сразу стало теплее, и сердце его укрепилось. „Cóż to się dzieje ze mną? — pytał samego siebie, — coś ciepłego i żywego orzeźwia mnie nagle, snadź w pobliżu jest coś takiego. „Какво става с мене? — се запита той. — Нещо топло и живо ме облъхва, то трябва да е някъде тук наблизо. «Что со мной? – спросил он себя. – Что-то теплое и живое подкрепляет меня, оно должно быть вблизи от меня. Mniej samotny czuję się nagle; nieświadomi towarzysze i bracia snują się wokół mnie, ciepłe ich tchnienie już mą duszę zatrąca”. Вече не се чувствувам така самотен. Непознати спътници и побратими витаят около мен, топлият им дъх докосва душата ми.“ Уже я не так одинок, неведомые спутники и братья бродят вокруг меня, их теплое дыхание волнует мне душу». Gdy jednak, szukając oczyma tych ukoicieli samotności, oglądał się naokół: patrzy, — krów zbita gromada stoi na pagórku; ich to bliskość i woń ogrzały mu serce. Ала когато се огледа и подири откъде идваше разтухата на неговата самотност, оказа се, че това бяха крави, струпани накуп на един висок рид. Тяхната близост и дъх бяха стоплили сърцето му. Осматриваясь кругом и ища утешителей в одиночестве своем, он увидел коров, столпившихся на возвышении; их близость и запах согрели сердце его. Krowy te zdawały się bacznie przysłuchiwać przemawiającemu do nich człowiekowi i nie zwracały uwagi na Zaratustrę. Тези крави обаче изглеждаше, че слушаха със затаен дъх някакъв говорещ човек и не обръщаха внимание на него, когато той се приближи. По-видимому, эти коровы старательно слушали кого-то, говорившего к ним, и не обращали внимания на вновь прибывшего. Gdy bliżej przystąpił, usłyszał najwyraźniej głos ludzki, dochodzący z gromady krów; do mówiącego zwracały krowy najoczywiściej łby swoje. Ала когато стигна съвсем близо до тях, той различи съвсем ясно да говори човешки глас из средата на кравите. А те видимо бяха обърнали всички главите си към говорещия. Когда же Заратустра подошел совсем близко к ним, услыхал он отчетливо человеческий голос из стада коров; и видно было, что все они повернули свои головы к говорившему. Zaratustra poskoczył wobec tego czym prędzej i rozegnał zwierzęta, obawiając się, że tu przytrafiło się komu coś złego, czemu współczucie krów zaradzić chyba nie zdoła. Тогава Заратустра се втурна бързо нагоре и разгони животните, защото се боеше, че тук е станало нещастие с някого, на когото състраданието на кравите мъчно би могло да помогне. Тогда Заратустра стремительно бросился на возвышение и разогнал коров, ибо он боялся, чтобы здесь не случилось с кем-нибудь несчастья, которому едва ли помогло бы сострадание коров. Omylił się jednak. Na ziemi siedział człowiek i, zdawało się, przekładał zwierzętom, aby się go nie obawiały, człek zgodny, kaznodzieja górski, z którego oczu dobroć sama za siebie przemawiała. Но той се излъга в предположението си, защото ето че там седеше на земята един човек и както изглеждаше, уговаряше животните да не се плашат от него — миролюбив човек и проповедник на планината, от чиито очи проповядваше самата добродетел. Но в этом он ошибся; ибо перед ним сидел человек на земле и, казалось, убеждал животных, чтобы они не боялись его, – миролюбивый человек и нагорный проповедник, из глаз которого проповедовала сама доброта. — Czegóż ty tu szukasz? — wołał Zaratustra zdumiony. „Що търсиш тук?“ — провикна се Заратустра с почуда. «Чего ищешь ты здесь?» – воскликнул Заратустра с удивлением. — Czego szukam tutaj? — odparł — tegoż, czego i ty, który mi spokój oto zakłócasz! szukam szczęścia na ziemi. „Що търся тук ли? — отвърна човекът. — Същото, което търсиш и ти, о, смутителю на спокойствието, сиреч щастие на земята. «Чего я здесь ищу? – отвечал он. – Того же самого, чего ищешь и ты, нарушитель мира! ищу счастья на земле. Kwoli temu chciałbym się od tych krów niejednego nauczyć. От тези крави тук аз искам да се науча на щастие. Ему хотел я научиться у этих коров. Wiedzże, iż pół dnia przemawiam już do nich, i teraz właśnie miały mnie one pouczyć. Защото знаеш ли, вече половин сутрин аз ги увещавам и тъкмо се готвеха да ми дадат отговор. Ибо, знаешь ли, половину утра говорю я к ним, и они только что собрались отвечать мне. I po cóżeś im przeszkodził? Защо обаче ти им попречи? Зачем помешал ты им? Jeśli nie nawrócimy się i nie staniemy jako krowy, nie wnijdziemy do królestwa niebieskiego. И тъй, ако ние не направим завой и не станем като кравите, няма да влезем в царството небесно. Если мы не вернемся назад и не будем как коровы, мы не войдем в Царство Небесное. Winniśmy nauczyć się od nich jednego: mianowicie przeżuwania. От тях ние трябва да научим едно-единствено нещо, да преживяме. Ибо одному должны мы научиться у них – пережевыванию. I zaprawdę, gdyby człowiek cały świat posiadł, a przeżuwania się nie nauczył: na cóż zda mu się to wszystko! И наистина, ако човек придобиеше целия свят и не се научеше на това единствено нещо — преживянето, що друго би му помогнало? И поистине, если бы человек приобрел целый мир и не научился одному – пережевыванию: какая польза была бы ему! Utrapienia swego nie pozbędzie się on — wielkiego utrapienia: a zwie się ono dziś wstrętem. Той няма да се отърве от своята скръб, — от своята велика скръб, тя обаче се назовава днес: погнуса. Он не избавился бы от скорби своей, – от великой скорби своей; но она называется сегодня отвращением. Czyjeż bo serce, usta i oczy nie są dziś pełne wstrętu? Ала на кого ли днес сърцето, устата и очите не са пълни с погнуса? А у кого же сегодня сердце, уста и глаза не полны отвращения? I twoje! Също и твоите! И у тебя! I twoje także! Също и твоите! И у тебя! Lecz spojrzyj, proszę, na te krowy! А погледни само тези крави.“ Но взгляни на этих коров!» Tak oto mówił kaznodzieja górski i teraz dopiero zwrócił spojrzenie na Zaratustrę, — dotychczas spoczywało ono z lubością na krowach —: spojrzawszy jednak, zmienił się nagle. Тъй говореше проповедникът в планината и обърна погледа си към Заратустра, защото до този миг той гледаше с любов към кравите, ала изведнъж той се преобрази. Так говорил нагорный проповедник и поднял взор свой на Заратустру: ибо до сей поры глядел он с любовью на коров – и вдруг преобразился он. — Z kimże to ja mówię? — zawołał przerażony i skoczył na równe nogi. „Кой е тази, с когото говоря? — викна той уплашен и скочи от земята. «Кто это, с кем говорю я? – воскликнул он в испуге и вскочил с земли.  — Wszak to człowiek bez wstrętu, to sam Zaratustra, pogromca wielkiego wstrętu. Zaratustry to oko, jego to usta, jego serce. Това е човекът без погнуса, това е самият Заратустра — покорителят на великата погнуса, — това е окото, това е устата, тона е сърцето на самия Заратустра.“ Это человек, свободный от отвращения, это сам Заратустра, победитель великого отвращения, это глаза, это уста, это сердце самого Заратустры». Mówiąc to, z załzawionymi oczyma, całował dłonie Zaratustry i zachowywał się, jak ktoś, komu drogocenny dar i klejnot niespodzianie z nieba spada. И като говореше тъй, той целуна на оногова, комуто говореше, ръцете с преливащи от сълзи очи и се държеше като човек, комуто непредвидена е паднал от небето скъп дар и скъпоценност. И, говоря так, он с глазами, полными слез, поцеловал руку тому, кому он говорил, и вел себя совсем как тот, кому неожиданно падает с неба драгоценный дар или сокровище. Krowy zaś przyglądały się temu wszystkiemu i dziwiły się niewymownie. А кравите гледаха всичко и се чудеха. А коровы смотрели на все это и удивлялись. — Nie mów o mnie, ty dziwny! przypochlebny człecze! — rzekł Zaratustra, broniąc się od tych czułości — powiadaj mi przede wszystkim o sobie! „Не говори за мене, о, чудни човече? Мили човече! — рече Заратустра и се бранеше от неговите нежности. — Говори по-напред за себе си! «Не говори обо мне, ты, странный, милый человек! – сказал Заратустра, защищаясь от его нежности. – Говори сперва о себе! Czy nie jesteś czasami tym dobrowolnym żebrakiem, co niegdyś wielkie bogactwa porzucił, — co powstydził się niegdyś i bogactw swych i bogaczy, i uciekł do biednych, aby im swą pełnię i serce swe ofiarować? Не си ли ти доброволният божек, който нявга захвърли от себе си голямо богатство, — който се срамуваше от богатството си и богаташите и избяга при бедните, за да им подари своето изобилие и сърцето си? Не тот ли ты добровольный нищий, который некогда отказался от большого богатства, – который устыдился богатства своего и богатых и бежал к самым бедным, чтобы отдать им избыток свой и сердце свое? Lecz oni nie przyjęli pono tych darów. Ала те не го приеха.“ Но они не приняли его». — Lecz nie przyjęli mnie oni — rzekł dobrowolny żebrak — wiesz wszak o tym. „Ала те не ме приеха — рече доброволният божек. — Та ти знаеш това. «Но они не приняли меня, – сказал добровольный нищий, – ты хороню знаешь это. Zwróciłem się więc do zwierząt i do tych krów oto. И накрая аз отидох при животните и при тези крави.“ Так что пошел я наконец к зверям и коровам этим». — Nauczyłeś się snadź tego, — przerwał mu Zaratustra — o ile trudniejsze jest właściwe dawanie — od właściwego brania, i że umieć dobrze darowywać jest sztuką i ostatnim najprzebieglejszym mistrzostwem dobroci. „Тук ти се научи — прекъсна го Заратустра — колко по-трудно е да дадеш както трябва, отколкото да вземеш както трябва и че за да даряваш добре, се изисква изкуство, и то последното, най-хитро майсторско изкуство на добротата.“ «Там научился ты, – прервал Заратустра говорившего, – насколько труднее уметь дарить, чем уметь брать, и что хорошо дарить есть искусство, и притом высшее, самое мудреное искусство доброты». — Osobliwie dzisiaj, — odparł dobrowolny żebrak — dziś, gdy wszystko niskie staje się butownicze, trwożliwe i butne: na sposób ciżby mianowicie. „Особено в днешно време — отвърна доброволният божек, — именно днес, когато всичко низко е станало бунтовно и плахо и надменно по своему: сиреч по нрава на тълпата. «Особенно в наши дни, – отвечал добровольный нищий, – особенно теперь, когда все низкое возмутилось, стало недоверчивым и по-своему чванливым: на манер черни. Gdyż nastała, jak wiesz, godzina wielkiego, złowróżbnego, długiego i powolnego buntu motłochu i niewolników: rośnie on i wzmaga się! Защото ударил е часът — та ти знаеш това сам — за големия пагубен, дълъг, муден бунт на тълпата и робите: расте ли, расте той! Ибо, ты знаешь, настал час великого восстания черни и рабов, восстания гибельного, долгого и медлительного: оно все растет и растет! Dziś oburza niskich wszelkie dobrodziejstwo i drobne oddawanie; nad miarę bogaci niech się mają na baczności! Сега тълпата се бунтува от всяко добротворство и дребни подаяния. Свръхимотните би трябвало да бъдат нащрек! Теперь возмущает низших всякое благодеяние и подачка; и те, кто слишком богат, пусть будут настороже! Kto dziś jak pękata butla z nadto wąskich szyjek sączy: — takim butelkom chętnie urywa się dziś szyję. Който днес подобно на тумбеста бутилка капе от прекалено тясно гърло — на такива бутилки днес с удоволствие счупват гърлата. Кто сегодня, подобно пузатой бутылке, сочится сквозь слишком узкое горлышко, – у таких бутылей любят теперь отбивать горлышко. Lubieżna chciwość, żółciowa zawiść, zgryźliwa mściwość, pycha plebejuszowska: wszystko to skakało mi do oczu. Хищническа алчност, жлъчна завист, стръвна жажда за отмъщение, гордост на тълпата: всичко това ми се хвърли в очите. Похотливая алчность, желчная зависть, подавленная мстительность, надмевание черни – все это бросилось мне в глаза. Nieprawdą stało się już, że ubodzy są błogosławieni. Не е вярно, че нищите са блажени. Уже не верно, что нищие блаженны. Królestwo niebieskie jest wszakże pośród krów. Царството небесно е на кравите.“ Но Царство Небесное у коров». — A czemu nie pośród bogaczy? — rozpytywał Zaratustra badawczo, odganiając krowy, które obwąchiwały poufale poczciwca. „А защо не на богатите?“ — запита Заратустра лукаво, докато отпъждаше с ръка кравите, които душеха доверчиво миролюбеца. «А почему же оно не у богатых?» – спросил испытующе Заратустра, отгоняя коров, которые дружески обдавали дыханием миролюбивого проповедника. — Czemu doświadczasz mnie? — odparł zagadnięty. „Защо ме изкушаваш? — възрази този. «К чему испытуешь ты меня? – отвечал он. – — Wszak wiesz o tym lepiej niźli ja. — Самият ти знаеш по-добре това от мене. Ты сам знаешь это лучше меня. Cóż to przygnało mnie do najbiedniejszych, o Zaratustro? Та кое ме тласкаше към най-бедните, о, Заратустра? Что же гнало меня к самым бедным, о Заратустра? разве не отвращение к нашим богачам? Czyż nie wstręt do naszych najbogatszych? — do tych więźni bogactwa, którzy swą korzyść z każdego śmietnika podjąć umieją, ludzi o zimnym oku i jurnych myślach, do tej hołoty ku niebu cuchnącej, — do tego pozłocistego sfałszowanego motłochu, którego ojcowie byli długopalcymi złodziejami, ścierwnymi ptaki lub gałganiarzami, — z kobietami dziś tak powolni, lubieżni, tak łatwo zapominający: — wszak oni wszyscy są bliscy nierządnicy. Не беше ли погнусата от нашите най-богати люде? — от каторжниците на богатството, които събират печалбата си от всяка смет, със студени очи, похотливи мисли, от тая сбирщина, що вони чак до небесата, — от тая позлатена лъжлива тълпа, чиито бащи са били крадци или лешояди, или вехтошари, раболепни към жените, похотливи, забравили — всички те не се различават много от курвите. – к каторжникам богатства, извлекающим выгоды свои из всякого мусора, с холодными глазами и похотливыми мыслями, к этому отребью, от которого подымается к небу зловоние, – к этой раззолоченной, лживой черни, предки которой были воришками, или стервятниками, или тряпичниками, падкими до женщин, похотливыми и забывчивыми: ибо все они недалеко ушли от блудницы. Motłoch w górze, motłoch na dole! Тълпа горе, тълпа долу! Чернь сверху, чернь снизу! Czymże są dziś „ubodzy” i „bogaci”! Що е днес още «беден» и «богат»! Что значит сегодня «бедный» и «богатый»! Tej różnicy oduczyłem się już, — i oto umknąłem od nich, umykałem coraz dalej, aż wreszcie do tych oto krów trafiłem. Тази разлика забравих аз — па побягнах оттам, все по-далече и по-далече, докато дойдох при тези крави.“ Эту разницу забыл я, – и бежал я все дальше и дальше, пока я не пришел к этим коровам». Tak mówił poczciwiec, sapał zaś przy tym i pocił się przy swych słowach: tak, że krowy dziwiły się ponownie. Тъй говореше миролюбецът и се задъхваше и потеше при думите си, та кравите отново се почудиха. Так говорил миролюбивый проповедник, а сам тяжело пыхтел и потел при своих словах – так что коровы снова удивлялись. Zaratustra wszakże przy tych twardych jego słowach spoglądał mu w twarz z uśmiechem i potrząsał głową w milczeniu. А Заратустра продължаваше да го гледа с усмивка на лицето, докато той говореше тъй безпощадно, и поклащаше от време на време мълчаливо глава. Но Заратустра, пока он так сурово говорил, смотрел ему с улыбкою в лицо и молча качал при этом головою. — Przemoc czynisz ty sobie, kaznodziejo górski, używając słów tak twardych. „Ти вършиш насилие над себе си, о, проповедниче на планината, когато употребяваш такива сурови думи. «Ты совершаешь над собою насилие, ты, нагорный проповедник, употребляя такие суровые слова. Do takiej tężyzny nie dorosły twoje usta i oko. На такава суровост устата ти не е способна, нито очите ти. Для такой суровости не годятся ни твои уста, ни твои глаза. I, jak sądzę, nawet i żołądek twój: nie służy jemu wszelki gniew, nienawiść i wszelkie wzburzenie. И както ми се струва, дори и самият ти стомах: той не понася такъв гняв и омраза и пенлива ярост. И, как мне кажется, даже желудок твой: ему противны всякий гнев и всякая ненависть с пеною. Żołądek twój pragnie łagodniejszej strawy: ty nie jesteś mięsożernym. Стомахът иска по-нежни неща: ти не си стръвно животно. Твой желудок требует более мягкой пищи: ты не любитель мяса. Wydajesz mi się raczej jaroszem i miłośnikiem korzonków. По-скоро ми изглеждаш тревопасно и кореноядец. Скорее кажешься ты мне любителем растительной пищи и собирателем трав и корней. Może nawet ziarna mielesz. Може би дъвчеш зърна. Быть может, жуешь ты зерна. Lecz z pewnością uciechom mięsnym skłonny nie jesteś i bardzo lubisz miód. Сигурно избягваш насладата от месна храна и обичаш меда.“ Во всяком случае ты не находишь удовольствия в мясе и любишь мед». — Odgadłeś mnie doskonale — odparł dobrowolny żebrak z uczuciem ulgi na sercu. „Отгатна правилно — отвърна доброволният божек с облекчено сърце. «Ты угадал, – отвечал добровольный нищий с облегченным сердцем. – — Lubię miód, mielę też i ziarna, gdyż poszukiwałem zawsze strawy o miłym smaku i czystym tchnieniu: — oraz takiej, co długiego potrzebuje czasu, jako dzieło ruchu całodziennego dla łagodnych bezczyńców i nicponi. — Аз обичам меда и дъвча зърна, защото търсех онова, което е приятно на вкуса и прави дъха чист: — също и онова, за което е потребно дълго време, катадневна работа за устата на кротки люде без работа и лентяи. Я люблю мед и жую зерна, ибо я ищу того, что приятно на вкус и делает дыхание чистым; – а также что требует много времени и над чем трудятся целые дни рты кротких лентяев и тунеядцев. Najdalej oczywiście zaszły pod tym względem krowy: one wynalazły przeżuwanie i wylegiwanie się w słońcu. Най-далек, несъмнено, стигнаха естествено кравите, те си изнамериха прежи`вянето и излежаването на слънце. Но дальше всех ушли в этом эти коровы: они изобрели пережевывание и лежание на солнце. Powstrzymują się one również od wszelkich ciężkich myśli, które rozdymają serce. Все още те се въздържат от всякакви тежки мисли, които надуват сърцето.“ И они воздерживаются от всяких тяжелых мыслей, от которых пучит сердце». — Dobrze więc! — rzekł Zaratustra — winieneś wobec tego ujrzeć i moje zwierzęta: orła mego i węża, — nie masz bo dziś równych im na świecie. „Отлично — рече Заратустра, — ти би трябвало да видиш и моите животни, моя орел и змията ми — никъде по света няма вече равни днес на тях. «Ну что ж! – сказал Заратустра. – Тебе бы следовало увидеть и моих зверей, орла моего и змею мою, – равных им не существует теперь на земле. Patrz, tędy oto wiedzie droga do jaskini Zaratustry: bądź gościem u mnie tej nocy. Ето, виж, там води пътят към моята пещера: бъди тази нощ неин гост. Смотри, там дорога ведет к пещере моей: будь гостем ее этой ночью. I mów ze zwierzęty mymi o szczęściu zwierząt, aż póki ja nie powrócę. И разговаряй с моите животни за щастието на животните, — докле аз самият се завърна у дома. И поговори со зверями моими о счастье зверей, – пока я сам не вернусь. Gdyż teraz oto wołanie na ratunek każe mi spiesznie cię opuścić. Защото сега ме зове вик за помощ бързо далеч от теб. А теперь меня поспешно отзывает от тебя крик о помощи. Znajdziesz i miód świeży u mnie: lodowo świeży plastrowy miód złocisty: jedzże go! Ще намериш при мене също и пресен мед, леденосвеж златист мед от пчелни пити, яж от него! Также найдешь ты новый мед у меня, в свежих янтарных сотах: ешь его! A teraz pożegnaj czym prędzej swe krowy, ty dziwaczny! ujmujący! aczkolwiek niełatwo ci to pożegnanie przyjść winno. А сега сбогувай се бързо с кравите си, о, ти, чудни човече! Приятни, мили човече! А теперь простись поскорее со своими коровами, странный милый человек! как бы тебе тяжело это ни было. Gdy są to wszak najcieplejsi twoi przyjaciele i mistrze! Колкото и да ти е тежка раздялата, защото те са твоите най-горещи приятели и наставници!“ Ибо это лучшие учителя твои и друзья!» — Wyjąwszy jednego, którego jeszcze bardziej miłuję — odparł dobrowolny żebrak. „С изключение на едного, когото аз обичам още повече — отговори доброволният божек. – «За исключением одного, которого я люблю еще больше, – отвечал добровольный нищий. – — Ty sam jesteś dobry, lepszy nawet niż krowa, o Zaratustro!” — Самият ти си добър, дори и по-добър от крава, о, Заратустра!“ Ты сам добрый и лучше еще, чем всякая корова, о Заратустра!» — Precz, precz ode mnie, nieznośny pochlebco! — wołał Zaratustra złośliwie — czemu psujesz mnie tą pochwałą i tym miodem przypochlebnym? „Махни се, махни се от мене! Ти, коварен ласкателю! — извика Заратустра със злост. — Защо ме покваряваш ти с такива хвалби и медени думи на ласкателство?“ «Прочь уходи от меня! ты низкий льстец! – закричал Заратустра со злобою. – Зачем портишь ты меня такой похвалой и медом лести?» „Precz, precz ode mnie!” — krzyknął raz jeszcze, wymachując kijem w stronę tkliwego żebraka: ów zaś umykał co tchu. „Махни се, махни се от мене!“ — се провикна той още веднъж и замахна с тоягата си по нежния божек. Ала този бързо избяга от него. «Прочь, прочь от меня!» – закричал он еще раз и замахнулся своей палкой на нежного нищего; но тот поспешно бежал от него. Cień Сянката Тень Ledwie że dobrowolny żebrak uciekł i Zaratustra na chwilę sam pozostał, gdy odezwał się za nim inny głos: „Stój Zaratustro! Но едва-що бе избягал доброволният божек и Заратустра отново бе останал сам със себе си, когато чу зад гърба си нов глас. Той викаше: „Стой, Заратустра! Но едва убежал добровольный нищий и Заратустра остался опять один с собою, как услыхал он позади себя новый голос, взывавший: «Стой, Заратустра! Poczekajże chwilę! to ja jestem, Zaratustro, ja, twój cień!” Почакай де! Аз съм, о, Заратустра, аз, твоята сянка!“ Подожди же меня! Ведь это я, о Заратустра, я, тень твоя!» Lecz Zaratustra nie czekał, gdyż ogarnęła go nagła niechęć do tego zbiegowiska i natłoku w jego górach. Ала Заратустра не се спря, защото го връхлетя ненадейна досада от големия наплив и навалица в неговите планини. Но Заратустра не остановился, ибо внезапная досада овладела им, что так тесно стало в горах у него. „Gdzież się podziała ma samotność?” rzecze do siebie. „Къде отлетя моята самота? — се запита той. «Куда же девалось уединение мое? – говорил он.  „Zaprawdę, nadto mi już tego; te góry roją się od ludzi, me królestwo już nie jest z tego świata, innych potrzebuję gór. — Наистина това вече е прекалено много за мене: та планината гъмжи от хора моето царство не е вече от този свят, имам аз нужда от нови планини. Поистине, это становится слишком много для меня; эти горы кишат людьми, царство мое уже не от мира сего, мне нужны новые горы. Cień mój woła mnie? Моята сянка ли ме вика? Моя тень зовет меня? Lecz czymże mi mój cień! Какво ме е грижа за нея? Что мне до тени моей! Niech mnie goni! ja zaś — ucieknę mu”. Нека ме гони! Аз ще избягам и от нея!“ Пусть бежит себе за мною! я – убегу от нее». Co rzekłszy do swego serca, pobiegł naprzód. Тъй рече Заратустра на сърцето си и търти на бяг. Так говорил Заратустра в сердце своем и бежал дальше. Lecz ten, co za nim szedł, przyśpieszył również kroku: tak, iż niebawem widać było trzech goniących się: przodem śpieszył dobrowolny żebrak, za nim Zaratustra, na ostatku biegł cień jego. Ала сянката му зад него го последва, така че се оказаха трима души, които бягаха един след друг, именно: най-напред доброволният божек, после — Заратустра, а най-подир — сянката му. Но тот, кто был позади его, следовал за ним: так что образовалось трое бегущих один за другим – впереди бежал добровольный нищий, потом Заратустра, и позади всех тень его. Niedługo wszakże gonili się tak, gdyż Zaratustra przyszedł wnet do zastanowienia nad własnym szaleństwem, i otrząsnął z siebie natychmiast wszelką niechęć i przesyt wszelki. Не след дълго обаче Заратустра осъзна глупостта си и на един дъх се отърси от всякаква досада и тегота. Но недолго бежали они так, ибо Заратустра скоро опомнился от своего неразумия и сразу стряхнул с себя всякую досаду и всякое отвращение. „Tam do licha! — rzekł — czyż nie działy się z dawien dawna najśmieszniejsze rzeczy pomiędzy nami, starymi pustelnikami i świętymi? „Как — си каза той, — нима от край време не са ставали при нас, старите пустинници и светци, най-смешните неща? «Как! – говорил он. – Разве самые смешные вещи с давних пор не случались с нами, старыми отшельниками и святыми? Zaprawdę, nierozsądek mój wyrósł wysoko pośród gór! Наистина моята глупост е порасла високо в планината. Поистине, безумие мое сильно выросло в горах! Oto słyszę, jak sześć starych błazeńskich nóg skrzypi w gonitwie za sobą! Сега чувам аз шест стари нозе на безумци да топуркат тук едни след други! И вот теперь слышу я, как шесть старых дурацких ног топочут одна за другой! Czyż godzi się Zaratustrze lękać cienia? Нима Заратустра трябва да се бои от една сянка? Но разве Заратустра имеет право бояться какой-нибудь тени? I zda mi się wreszcie, że posiada on dłuższe nogi, niźli ja”. Пък освен това тя има, струва ми се, и по-дълги крака от мене.“ И наконец, мне кажется, что ноги ее длиннее моих». Tako rzekł Zaratustra, śmiejąc się śmiechem oczu i trzewi, po czym zatrzymał się i zawrócił nagle — i omal że nie zwalił z nóg swego naśladowcę i cienia: tak blisko następował mu on na pięty i tak wątły był on zarazem. Тъй рече Заратустра със смях в очите и сърцето, спря се и бързо се обърна — и ето че за малко не катурна своята следовница, сянката си, на земята: толкова близко до него го следваше тя по петите, а и толкова слаба беше. Так говорил Заратустра, смеясь глазами и всем нутром своим; он остановился и быстро обернулся назад, так что чуть было не опрокинул на землю тень, которая преследовала его: так близко следовала она по пятам его и так слаба была она. Gdy Zaratustra oczyma go zmierzył, przeraził się jego, jak upiora: tak chudy, sczerniały, czczy i przeżyty wydał mu się ten jego naśladowca. Защото когато той я измери с очи, уплаши се като пред някой внезапен призрак: толкова тънка, потъмняла, куха и немощна изглеждаше тази негова следовница. Ибо, когда он измерил ее глазами, испугался он, как перед внезапным призраком: так худ, черен, изможден и призрачен был этот преследователь. — Kim jesteś? — pytał Zaratustra gwałtownie — i czego tu się snujesz? „Коя си ти? — запита Заратустра буйно. — Що правиш тук? «Кто ты? – спросил Заратустра грубо. – Что делаешь ты здесь? I dlaczego zwiesz się moim cieniem? И защо се назоваваш моя сянка? И почему называешь ты себя моей тенью? Nie podobasz ty mi się. Не ми се нравиш ти!“ Ты не нравишься мне». — Daruj, — odparł cień — że ja to jestem; a jeślim ci się nie spodobał, wiedzże, Zaratustro, chwalę za to ciebie i dobry twój smak. „Прости ми — отговори сянката, — че това съм аз. И ако не ти се нравя, отлично, Заратустра. За това похвалявам тебе и добрия ти вкус! «Прости меня, – отвечала тень, – что это я; и если я тебе не нравлюсь, ну что ж! о Заратустра, я хвалю тебя и твой хороший вкус. Pielgrzymem jestem, który z dawna już wędruje śladem twoich stóp: zawszem ja w podróży, a zawsze bez celu, i nigdzie nie jestem u siebie: tak iż, zaprawdę, niewiele się różnię od Żyda wiecznego tułacza, prócz tym chyba, żem ani wieczny, ani Żyd. Аз съм пътник, който много често те е следвал по петите. Винаги на път, ала без цел, дори и без дом: така че малко наистина ми липсва, за да бъда вечният евреин, а именно, че не съм нито вечен, нито пък евреин. Я – странник, который уже много ходил по пятам твоим; вечно в дороге, но без цели и даже без родины; так что мне, поистине, немногого недостает до вечного жида, разве только что не вечен я и не жид. Jakże to? Как? Как? Mamże być zawsze w podróży? Нима трябва винаги да бъда на път? Неужели должна я всегда быть в пути? Każdym wichrem miotany, chwiejny, przed się party? От всеки навей на вятъра разпиляван, тласкан, гонен? Увлекаемой и гонимой каждым ветром? O ziemio, stałaś mi się zbyt krągła! О, земя! Ти стана за мене много валчеста! О земля, ты стала для меня слишком круглой! Na każdej powierzchni siadywałem już, jako znużony kurz zasypiałem na zwierciadłach i szybach okiennych: wszystko bierze ode mnie, nic nie obdarza, staję się cienki, — do cienia jestem nieomal podobny. На всяка повърхност съм седял вече, подобно на уморен прах спях върху огледала и стъкла на прозорци, всичко взема от мене, а нищо не ми дава, аз изтънявах все повече — приличам вече на сянка. На всякой поверхности побывала я уже; как усталая пыль, спала я на зеркалах и оконных стеклах: все берет от меня, но ничто не дает, я становлюсь тощей – почти похожу я на тень. Za tobą wszakże, o Zaratustro, latałem i krążyłem najdłużej, i aczkolwiek dobrze się przed tobą ukrywałem, byłem wszakże twym najlepszym cieniem: gdzieś ty siadywał, tam siedziałem i ja. Ала след тебе, о, Заратустра, аз летях и вървях най-продължително и макар да се криех от тебе, все пак аз бях твоя най-добра сянка: където и да седнеше ти, аз също сядах там. Но за тобой, о Заратустра, я следовала и преследовала тебя дольше всего, и, если я и пряталась от тебя, все-таки я была твоей верной тенью: где бы ни сел ты, садилась и я. Wraz z tobą obchodziłem najodleglejsze, najmroźniejsze światy jako upiór, co dobrowolnie po zimowych dachach i po śniegu lata. С тебе пребродих аз най-далечните, най-студените светове, подобно на призрак, който доброволно пробягва по зимни покриви и снегове. С тобой обошла я самые далекие, самые холодные миры, как призрак, который охоч бегать зимою по крышам и по снегу. Wraz z tobą dążyłem do wszystkiego zakazanego, najgroźniejszego, najdalszego: i jeśli cośkolwiek we mnie cnotą jest, będzie nią snadź ten brak trwogi przed wszelkim zakazem. С тебе се стремях към всичко забранено, най-лошо, най-далечно и ако има нещо в мене, което може да се нарече добродетел, то е това, че аз не се побоях от никаква забрана. Вместе с тобою стремилась я ко всему запретному, самому дурному и дальнему: и если что-нибудь во мне может быть названо добродетелью, так это то, что не боялась я никакого запрета. Wraz z tobą burzyłem to wszystko, co kiedykolwiek me serce czciło, obalałem wszystkie kamienie rubieżne i posągi, ubiegałem się za najniebezpieczniejszymi pragnieniami, — zaprawdę, poprzez wszelaki występek przeskakiwałem ja niegdyś. С тебе аз разруших това, което моето сърце нявга е почитало, всички гранични камъни и капища съборих, най-опасни желания гоних аз, наистина не остана престъпление, което да не опитах веднъж. Вместе с тобою разбила я все, что когда-либо чтило сердце мое, все пограничные столбы и всех идолов опрокинула я, за самыми опасными желаниями гонялась я, – поистине, по всем преступлениям однажды прошлась я. Wraz z tobą oduczyłem się wiary w wielkie słowa, wartości i imiona. С тебе се отучих да вярвам в думи и ценности и големи имена. Вместе с тобою разучилась я вере в слова, ценности и великие имена. Gdy diabeł linieje, czyż nie odpada wówczas i jego imię? I ono jest również wyliną. Когато дяволът сменя кожата си, не отпада ли тогава също и неговото име, защото и то е кожа. Когда черт меняет кожу, не отпадает ли тогда также и имя его? Ибо имя есть только кожа. I diabeł sam jest może — naskórkiem. Може би и самият дявол е кожа. И сам черт, быть может, – только кожа. „Nic nie jest prawdziwe, wszystko jest dozwolone”, — tak oto przekonywałem siebie. «Нищо не е истинно, всичко е позволено» — тъй се утешавах аз вътре в себе си. «Нет истины, все позволено» – так убеждала я себя. W najchłodniejsze wody rzucałem się głową i sercem. Гмурках се в най-студените води с глава и сърце. В самые холодные воды погружалась я сердцем и головою. Och, jakże często wystawałem potem nagi, jak rak czerwony! Ах, колко често стоях аз там поради това гол като червен рак! Ах, как часто стояла я поэтому нагая и красная, как рак! Och, dokądże pierzchło wszelkie dobro, wszelki wstyd, wszystka wiara w dobrych! Ах, къде изчезна цялата доброта и целият срам, й цялата вяра в добрите люде? Ах, куда девалось все доброе, и весь стыд, и вся вера в добрых! Och, gdzież się zapodziała owa zakłamana niewinność, jaką niegdyś posiadałem, niewinność dobrych i ich szlachetne kłamstwa! Ах, къде отлетя лъжливата невинност, която притежавах някога, невинността на добрите люде и на техните благородни лъжи? Ах, куда девалась та изолгавшаяся невинность, которой некогда обладала я, невинность добрых и их благородной лжи! Zbyt często, zaprawdę, prawdzie na pięty następowałem: i oto zwracała się nagle, uderzałem w nią głową. Наистина твърде често следвах аз истината по самите й пети, тогава тя се изстъпваше пред мене. Слишком часто, поистине, следовала я по пятам за истиной: и она давала мне пинка. Nieraz zdawało mi się, iż kłamię, lecz oto, wtedy dopiero utrafiałem — prawdę. Понякога си въобразявах, че лъжа, а ето че тъкмо тогава улучвах истината! Много раз думала я, что лгу, и только тогда прикасалась я – к истине. Zbyt wiele wyjaśniło mi się: obecnie nic już mnie nie obchodzi. Премного неща ми се изясниха, сега вече нищо не ме интересува. Слишком многое прояснилось для меня: теперь оно уже не касается меня. Nie żyje już nic, co bym kochał, — jakżebym miał samego siebie jeszcze kochać? Нищо вече не живее, което обичам — как бих могъл тогава да обичам и самия себе си? Уже ничто не живо, что я люблю, – как могла бы я еще любить самое себя? „Żyć wedle swych chęci, lub wcale nie żyć”: tego pragnę, nawet najświętszy człowiek takie ma pragnienie. «Да живея, както аз желая, или никак да не живея»: тъй искам аз, тъй иска също и най-големият светец. «Жить, как мне нравится, или вовсе не жить» – так хочу я, так хочет даже святой. Lecz, biada mi! skądże wezmę jeszcze — chęci? Ала уви! Какво желание имам аз още? Но, увы! есть ли еще для меня – радость? Mamże ja — jeszcze cel? Имам ли аз още някаква цел? Есть ли еще у меня – цель? Mamże ja przystań, do której mój żagiel wiedzie? Пристани, към които се носи моята платноходка? Пристань, куда бежит парус мой? Mamże ja pomyślne wiatry? Попътен вятър ли? Попутный ветер? Och, ten tylko, który wie, dokąd żegluje, wie zarazem, który wiatr jest dobry i dla jego żeglugi pomyślny. Ах, само този, който знае къде пътува, знае също кой вятър е благоприятен и негов попътен вятър. Ах, только тот, кто знает, куда он едет, знает также, какой ветер ему по пути. I cóż mi pozostało? Какво ми е останало още? Что еще осталось мне? Serce znużone i bezczelne; wola niestateczna; skrzydła łopoczące; złamany krzyż. Едно уморено и дръзко сърце, непостоянна воля, треперливи криле, прекършен гръбнак. Усталое, дерзкое сердце; беспокойная воля; крылья негодные, чтобы летать; разбитый хребет. To szukanie mojej siedziby: O, Zaratutro, wierzaj mi, całe to poszukiwanie było tylko siedziby szukaniem i pokuszeniem mym; — trawi mnie ono. Това търсене на свой дом, о, Заратустра, ти знаеш много добре, това търсене беше моето изпитание, то ще ме погуби. А это искание своего дома: о Заратустра, ты ведь знаешь, это искание было взысканием моим, оно пожирает меня. Gdzież jest — moja siedziba? — Къде е моят дом? «Где – дом мой?» O tom pytał, tegom szukał i szukał bez końca, — nie znalazłem jej. За него разпитвам аз и го търся и го търсих, но не го намерих. Я спрашиваю о нем, ищу и искала его и нигде не нашла. O, wieczne „wszędy”, wieczne „nigdzie”, o wieczne — „daremnie!” О, това вечно навсякъде, о, това вечно никъде, о това вечно — напусто!“ О вечное везде, о вечное нигде, о вечное – напрасно!» Tak oto mówił cień, a Zaratustry oblicze wydłużyło się przy tych słowach. Тъй говореше сянката и лицето на Заратустра се удължаваше при нейните думи. Так говорила тень, и лицо Заратустры вытягивалось при словах ее. — Ty jesteś mym cieniem! — rzekł wreszcie, ze smutkiem. „Ти си моята сянка“ — промълви той най-сетне с тъга. «Да, ты – моя тень, – сказал он наконец с грустью.  — Niemałe jest twe niebezpieczeństwo, duchu ty wolny i pielgrzymi! „Твоята опасност не е малка, о, ти, свободен дух и пътниче! И не малая опасность грозит тебе, ты, вольнодумец и странник! Zły miałeś dzień, bacz, aby jeszcze gorszy wieczór po nim nie nastąpił! Ти прекара лош ден, гледай да не настъпи за тебе още по-лоша вечер! Плохой день был у меня: смотри, как бы не наступил еще худший вечер! Takim niestatecznym zda się wreszcie więzienie nawet błogim schroniskiem. На такива скитници като тебе дори и затворът би им се сторил блаженство. Таким беспокойным, как ты, может наконец даже тюрьма показаться блаженством. Czyś widział kiedy, jak śpią schwytani przestępcy? Виждал ли си ти някога как спят престъпниците зад решетките? Видела ли ты когда-нибудь, как спят заключенные преступники? Śpią oni spokojnie: korzystają z nowego bezpieczeństwa. Те спят спокойно, те се радват на новата си сигурност зад заключените врати. Они спят спокойно, они наслаждаются впервые своей безопасностью. Strzeż się, aby cię nie zniewoliła w końcu jakaś ciasna wiara, twardy i surowy omam! Пази се накрая да не те плени някоя тесногръда вяра, някоя сляпа, заблудна мания! Берегись, чтобы тебя наконец не уловила в сети какая-нибудь узкая вера, какое-нибудь жестокое, суровое заблуждение! Ciebie zwodzi i doświadcza obecnie wszystko, co jest zwarte i mocne. Сега тебе те прелъстява и съблазнява всяко нещо, което е тесногръдо и правоверно. Ибо теперь соблазняет и искушает тебя все узкое и твердое. Straciłeś cel: biada, jakże przebolejesz teraz tę stratę lekkomyślną? Ти загуби целта си. О, тежко ти! Как ще прежалиш и превъзмогнеш тази загуба? Ты утратила цель; увы, как прошутишь и как утешишь ты эту утрату? Wraz z nim — zgubiłeś i drogę swą sprzed oczu! А заедно с нея си загубил и пътя си! Вместе с ней ты – потеряла и дорогу! Biedny ty, bałamutnie i kapryśnie bujający, znużony motylu! Czybyś nie zechciał na ten oto wieczór znaleźć odpoczynek i schronisko? О, беден скитниче, мечтателю, о, ти морна пеперудо! Искаш ли тази вечер да намериш отдих и подслон? Бедный, блуждающий мечтатель, уставший мотылек! не хочешь ли ты на этот вечер иметь пристанище и отдых? Idźże więc do mej jaskini! Тогава върви горе, в моята пещера! Так иди вверх в пещеру мою! Tędy mknie droga do mej jaskini. Ето там води пътят за моята пещера. Эта дорога ведет к пещере моей. A teraz uciekam czym prędzej od ciebie. А сега аз бързо ще се отделя от тебе. А теперь я скорее убегу от тебя. Zległo to wszystko na mnie jako cień. Сякаш ляга вече сянка върху мене. Уже ложится как бы тень на меня. Sam chcę teraz pobiec, aby znów jasno uczyniło się wokół mnie. Аз искам самичък да вървя, за да стане отново светло около мене. Я побегу один, чтобы опять стало светло вокруг меня. K'woli temu muszę długo i raźno krzątać się na nogach. Затова ще трябва още дълго да се държа бодро на краката си. К тому же я еще долго должен быть весел и на ногах. Zaś dziś wieczorem — tańce będą u mnie! А довечера у дома — ще се танцува!“ Вечером же будут у меня – танцы!» Tako rzecze Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. W południe По пладне В полдень — Śpieszył więc Zaratustra i śpieszył coraz dalej, i nie spotykał już nikogo, i był sam jeden, i raz wraz myślą do siebie powracał, i rozkoszował się samotnością, i chłonął ją, i rozmyślał o wielu dobrych rzeczach, — całymi godzinami. И Заратустра все вървеше и вървеше и вече не срещаше никого, и беше самичък, и все отново намираше себе си и се радваше и се опиваше от самотата си, и мислеше за хубави неща — по цели часове. – И Заратустра все бежал, и не находил никого больше. Он был один и продолжал встречать только себя, он наслаждался и упивался своим одиночеством и думал о хороших вещах – целыми часами. Czasu południa, gdy słońce wprost nad głową Zaratustry stało, mijał on krzywe, sękate drzewo, bujną miłością winnego krzewu tak ogarnięte, że aż przed samym sobą ukryte: z krzewu tego zwieszały się ku wędrowcowi obfite żółte grona. По пладне обаче, когато слънцето стоеше точно над главата му, Заратустра мина покрай едно старо криво и чворесто дърво, обгърнато отвсякъде и скрито от самото себе си от щедрата любов на една лоза. По нея висяха множество кехлибареножълти гроздове примамливо за погледа на пътника. В полуденный час, когда солнце стояло прямо над головой Заратустры, проходил он мимо старого дерева, кривого и суковатого, которое было увито обильной любовью виноградной лозы и скрыто от себя самого; с него свешивались путнику пышные желтые гроздья. Wówczas wzięła go ochota ugasić niewielkie pragnienie i zerwać takie grono; gdy jednak ramię już wyciągnął, zrodziła się w nim inna, jeszcze większa chętka: mianowicie zlec pod tym drzewem w tę godzinę doskonałego południa i zasnąć. Тогава му се поиска да утоли малко жаждата си и да си откъсне един грозд. Ала едва протегнал ръка към него, прищя му се още по-неудържимо нещо друго: да се изтегне под дървото в часа на знойното пладне и да поспи. Тогда захотелось ему утолить маленькую жажду и сорвать одну кисть; но едва протянул он к ней руку, как овладело им другое желание, более сильное, – лечь под деревом в самый полдень и уснуть. Tak też uczynił; i zaledwie zległ na ziemię w ciszę i przytulność barwistej murawy, już o swym niewielkim pragnieniu zapomniał i zasnął. Така и направи. И щом легна на земята, в безмълвието и тайнствената тишина на пъстроцветната трева, той вече забрави своята малка жажда и заспа. Так и сделал Заратустра; и лишь только он лег на землю, среди таинственной тиши пестрой травы, как забыл он тотчас о своей маленькой жажде и заснул. Gdyż, jak głosi przysłowie Zaratustry: jedno jest niezbędniejsze od drugiego. Защото според поговорката на Заратустра: едното е по-необходимо от другото. Ибо, как гласит поговорка Заратустры: одно бывает необходимее другого. Tylko że oczy jego pozostały otwarte: — nie mogły się one nasycić widokiem drzewa i miłości winnego krzewu, — nasycić i nauwielbiać. Само че очите му останаха отворени, тъй като не можеха да се наситят да гледат и да облажават дървото и любовта на лозата. Только глаза его оставались открытыми: ибо они не могли досыта насмотреться и насладиться деревом и любовью к нему виноградной лозы. W zasypianiu jednak przemawiał Zaratustra tak oto do swego serca: „Cicho! Но в просъница Заратустра рече тъй на сърцето си: „Тихо! Но, засыпая, так говорил Заратустра в сердце своем: «Тише! Cicho! Тихо! Тише! Czyż nie doskonałym stał się właśnie świat? Не стана ли ей сега светът съвършен! Не стал ли мир совершенен? Cóż to ze mną dzieje się? Що става с мене? Что же, однако, происходит со мной? Jak pieściwe wiatru tchnienie po taflowej morza toni tańczy niewidzialnie, lekko, jak puch zwinnie: tak oto — sen po mnie pląsa. Сякаш нежен зефир невидимо танцува по гладкото като мрамор море, плъзга се леко като перце: така сънят танцува по мене. Как легкий ветерок невидимо танцует по гладкому морю, легкий, как перышко, так – сон танцует на мне. Oka mi nie zmruży, duszę w jawie pozostawia. Той ми не затваря очите, не приспива душата ми. Глаз не смыкает он мне, душу оставляет он бодрствовать. Lekki jest, zaprawdę! ten puchowy sen. Лек е той, наистина лек като перце. Легок он, поистине! легок, как перышко. Podmawia mnie on, nie wiem jak to czyni? dotyka mnie wnętrznie przypochlebną dłonią i zniewala mnie. Той ме увещава, не зная как, той докосва душата ми с милваща ръка, той ме покорява. Он убеждает меня, я не знаю, как? он дотрагивается внутри меня ласкающей рукою, он принуждает меня. Zniewala mnie sen, by się dusza wyciągnęła: — — jak się nuży i wyciąga, ma przedziwna dusza! Да, той принуждава с милувката си душата ми да се изтегне: — колко дълга и морна става тя, моята чудна душа! Да, он принуждает мою душу потягиваться – какой она становится длинной и усталой, моя странная душа! Czyżby dnia siódmego wieczór zaszedł ją w południe? Да не би да я е спогодила вечерта на някой седми ден тъкмо на пладне? Неужели вечер седьмого дня пришелся для нее как раз в полдень! Czy za długo już pośród dobrych, źrzałych rzeczy szczęsna się snowała? Дали не е скитала тя вече прекалено дълго блажена сред хубави и зрели неща? Уж не блуждала ли она слишком долго, блаженная, среди добрых и зрелых вещей? Tak się pręży i wyciąga, — i wydłuża wciąż! w spokoju już zległa, ma przedziwna dusza. Тя се изтяга по дължина — все по-дълго и по-дълго! Тя лежи безмълвно, моята чудна душа. Долго потягивается она, – все больше и больше! она лежит тихо, странная душа моя. Za wiele dobrego smakowała już, dławi smutek ją ten złoty, więc się krzywi usty. Премного добро е вкусила вече тя, тази златна тъга я потиска, тя смръщва устните й. Слишком уж много доброго вкусила она; эта золотая печаль гнетет ее, она сковывает уста. — Jako nawa, co w swą cichą wpłynęła zatokę: — o ziemię wsparła się wreszcie, długą drogą umęczona i niepewną tonią. Като кораб, който навлиза в своето най-тихо пристанище — сега той се опира на земята, уморен от дълги странствувания в несигурни морета. – Как корабль, зашедший в самую тихую пристань свою, – теперь опирается он на землю, усталый от долгих странствий и неведомых морей. Wszakże ziemia najwierniejsza? Не е ли земята по-вярна? Разве земля не надежнее? Gdzie się nawa taka do lądu przygarnie, do lądu przytuli: — tam pająka z lądu starczy, jednej jego nici. Когато такъв кораб пусне котва, той любовно се притиска към сушата — достатъчно е само един паяк от сушата да изпреде паяжината си до него. Когда такой корабль пристает к берегу, жмется к нему – тогда достаточно, чтобы паук протянул от земли к нему паутину свою. Mocniejszej tu liny zgoła nie potrzeba. Тогава не са нужни по-яки въжета. В более крепкой веревке нет надобности. Jak znużona taka łódź w najcichszej zatoce, tak spoczywam ziemi bliski, wierny, ufny, czekający, najniklejszą nicią do niej przywiązany. Подобно на такъв морен кораб в най-тихо пристанище и аз си отпочивам тъй сега близо до сушата, верен, доверчив, изпълнен с очакване, привързан към нея с най-тънки нишки. Как такой усталый корабль в тихой пристани, так отдыхаю и я теперь близко к земле, преданный, доверчивый, ожидающий, привязанный к ней тончайшими нитями. O szczęście! О, щастие! О счастье! Szczęście me! О, щастие! О счастье! Snadź śpiewać chcesz, o duszo ma? Искаш да запееш ли, о, моя душа! Не хочешь ли ты запеть, о душа моя? W murawie zległaś wszak. Ти лежиш в тревата. Ты лежишь в траве. Lecz czas to jest tajemny, uroczysty czas, kiedy żaden pasterz fletni się nie ima. Ала сега е потайният тържествен час, когато никой овчар не надува своята цафара. Но теперь таинственный, торжественный час, когда ни один пастух не играет на свирели своей. Płosz się! Имай страх! Берегись! Południowy skwar drzemie nad łanami! Пладнешки зной спи над ливадите. Жаркий полдень спит на нивах. Nie śpiewaj! Недей пя! Не пой! Cicho! Тихо! Тише! Świat jest doskonały. Светът е съвършен. Мир совершенен. Zamilcz, traw skrzydlaty tworze, nie śpiewaj, duszo ma! Недей пя, о, полска птичко, о, моя душа! Не пой, ты, полевая птичка, о душа моя! I szeptu też zaniechaj! Недей дори тананикай! Не шепчи даже! Spójrz — cicho! stare śpi południe, ustami wraz porusza: czyż nie spija ono właśnie szczęścia jednej kropli — tej brunatnej, starej kropli złocistego szczęścia, złocistego wina? Та виж — каква тишина! Старата планина спи, тя си мърда устните: не пие ли тя тъкмо сега капка щастие, — една стара потъмняла капка златно щастие, златисто вино? Смотри – кругом тишина! старый полдень спит, он шевелит губами: не пьет ли он сейчас каплю счастья – старую, потемневшую каплю золотого счастья, золотого вина? Szczęście po nim się pomyka, szczęście śmieje się. То се разлива по нея, нейното щастие се смее. Счастье пробегает по нему, его счастье смеется. Tak się śmieje — Bóg. Тъй се смее бог! Так – смеется Бог. Cicho! Тихо! Тише!  — „Do szczęścia — jakże niewiele do szczęścia potrzeba!” За щастието, колко малко е нужно вече за щастието! – «Для счастья, как мало надо для счастья!» Takem mawiał niegdyś, i mądrym się mniemałem. Тъй говорех аз някога и се мислех за умен. – так говорил я когда-то и считал себя мудрым. Słowa te bluźnieniem były: tegom świadom dziś. А всъщност това е било богохулство: сега разбрах това. Но это была хула, этому научился я теперь. Sowizdrzały mądre lepiej powiadają. Умни глупци приказват по-добре. Мудрые дурни говорят лучше. Owóż to najmniejsze, to najcichsze, to najlżejsze, jaszczurki jednej szmer, jedno tchnienie, jeden mig, oka jedno mgnienie: — mało, oto przymiot najlepszego szczęścia. Тъкмо най-малкото, най-тихото, най-лекото — прошумоляване на гущер, лек полъх, плясъкът на криле, кратък миг — малкото създава същността на най-доброто щастие. Ибо все самое малое, самое тихое, самое легкое, шорох ящерицы, дуновение, мгновение, миг – малое, вот что составляет качество лучшего счастья. Cicho! Тихо! Тише! — Cóż się dzieje ze mną: bacz! Що става с мене? Слушай! – Что случилось со мною: слушай! Czyż nie pierzchnął czas? Дали отлетя времето? Не улетело ли время? Czy nie spadam ja? Не падам ли? Не падаю ли я? Czy nie spadłem — bacz! w studnię wieczności? Не съм ли паднал аз? Слушай! В кладенеца на вечността? Не упал ли я – слушай! – в колодец вечности? — Cóż się dzieje ze mną? Що става с мене? – Что происходит со мною? Cicho! Тихо! Тише! Razi mnie — o biada — w serce? Убоде ме — уви — в сърцето. Меня кольнуло – о, горе! – в сердце? W serce mnie uraża! В сърцето ли? В самое сердце! O złam się, złam me serce po szczęściu tym, po razie tym serdecznym! О, разбий се, разбий се, сърце, след такова убождане! О, разбейся, разбейся, сердце, после такого счастья, после такого укола! — Jakże to? Как? – Как? Czyż nie doskonały stał się właśnie świat? Не стана ли светът тъкмо сега съвършен? Не стал ли мир сейчас совершенен? Krągły, źrzały? Кръгъл и зрял? Круглым и зрелым? O, ta złota, krągła obręcz — dokąd mknie też ona? О, златен кръгъл обръч! — Накъде лети той? О золотой круглый зрак – куда летит он? Hejże, za nią sam polecę! Тичам ли аз подир него? Разве я бегу за ним! W mig! Хвър! Тише! Cicho” — (tu przeciągnął się Zaratustra i poczuł, że śpi.) Тихо…“ (Тук Заратустра се отпусна и почувствува, че спи.) Тише» (– тут Заратустра потянулся и почувствовал, что спит). „Wstawaj! — wołał do siebie samego — ospalcze ty! „Стани! — рече той на себе си. — О, ти сънливецо! «Вставай, ты, сонливец! – говорил он самому себе. – Ty śpiochu o południu! О, пладнешки сънливецо! Ты, спящий в полдень! Hejże, hejże, stare nogi! Хайде, размърдайте се, стари нозе! Ну, вставайте, вы, старые ноги! Czas już na was, czas najwyższy, dobry kawał drogi jeszcze na was czeka Време е, отдавна вече е време, предстои ви немалък път. Уже пора, давно пора, еще добрый конец пути остался вам.  Wszak wyspałyście się już, jakże długo trwało to? Отспахте си вече, и то немалко! Теперь вы выспались, долго ли спали вы? Połowę wieczności. Цяла половин вечност. Половину вечности? Hejże, hejże stare serce! Хайде, ставай, мое сърце. Ну, вставай теперь, мое старое сердце! Jakże długo będziesz ty po takim śnie — docucać się?” Колко време ти трябва сега, след толкова сън, истински да се пробудиш?“ Много ли нужно тебе времени после такого сна – чтобы проснуться?» (Lecz tu zasnął Zaratustra ponownie, a dusza przeciwiała mu się, broniła i zległa znowuż.) — „Zaniechaj mnie! (Ала той сега заспа отново и душата му се бунтуваше против него и се бранеше и си легна повторно.) „Та остави ме! (Но тут он снова заснул, а душа его противилась, защищалась и опять легла) – «Оставь же меня! Cicho! Не стана ли светът тъкмо сега съвършен! Тише! Czyż nie doskonały stał się właśnie świat? О, златно валчесто кълбо!“ Не стал ли мир сейчас совершенен? O, ta krągła złota piłka!” „Ставай — рече Заратустра — Ти, малка крадло, ти, лентяйке! О золотой круглый шар!» „Wstawaj — rzekł Zaratustra — ty złodziejko mała, mitrężąca dzienny czas! Как? «Вставай, – говорил Заратустра, – ты, маленькая воровка, тунеядка! Jakże to? Нима още ще се изтягаш и прозяваш, още ли ще въздишаш и падаш в дълбоки кладенци? Как? Jeszcze ciągle przeciągać się chcesz, ciągle ziewać, wzdychać i w głębokie studnie padać? Та коя си ти? Все еще потягиваться, зевать, вздыхать и падать в глубокие колодцы? Kimże jesteś! O duszo ma!” О, моя душа!“ Кто же ты, о душа моя!» (i tu przeraził się Zaratustra, gdyż promień słoneczny padł mu z nieba prosto w twarz). (Тук той се изплаши, защото един слънчев лъч падна от небето върху лицето му.) (и тут испугался он, ибо солнечный луч упал с неба на лицо ему). „O nieba stropie ponade mną, westchnął i przysiadł na ziemi, przyglądasz mi się ty? „О, небе над мене — каза той с въздишка и седна полуизправен, — гледаш ли ме ти? «О небо надо мной, – сказал он, вздыхая, и сел, – ты глядишь на меня? Słuchasz duszy mej przedziwnej? Вслушваш ли се в моята чудна душа? Ты слушаешь странную душу мою? Kiedyż spijesz ty tę kroplę rosy, co na wszystkie ziemskie rzeczy spadła, — kiedyż spijesz duszę tę przedziwną — kiedy, studnico wieczności! ty pogodna, dreszczem rozkoszy wstrząsająca przepaści południowa! kiedyż duszę mą spijesz ty z powrotem?” Кога ще изпиеш ти тази капка роса, паднала над всички земни неща — кога ще изпиеш тази чудна душа, — кога, кладенецо на вечността, о, ведра страхотна пладнешка бездно! Кога ще погълнеш ти отново моята душа!“ Когда выпьешь ты эту каплю росы, упавшую на все земное, – когда выпьешь ты эту странную душу, – когда, о родник вечности! ты, радостная, ужасающая полуденная бездна! когда обратно втянешь ты в себя мою душу?» Tako rzekł Zaratustra i podniósł się ze swego leża pod drzewem, jak z nieznanego mu upojenia: patrzy, a tu słońce wciąż jeszcze stoi wprost nad jego głową. Тъй говореше Заратустра и се изправи от ложета си под дървото като от някакво неизпитано дотогава опиянение: а слънцето стоеше все още в своя зенит точно над главата му. Так говорил Заратустра и поднялся с ложа своего у дерева, как бы после странного опьянения; а солнце все еще стояло прямо над головою его. Z tego atoli mógłby niejeden słusznie wywnioskować, że niedługo spał wówczas Zaratustra. От това някой би могъл с право да заключи, че Заратустра тогава не бе спал дълго време. Из этого вполне можно было заключить, что Заратустра в тот раз спал недолго. Powitanie Приветствието Приветствие Na podwieczerz dopiero po długim szukaniu i błądzeniu daremnym powrócił Zaratustra do swej jaskini. Беше вече късно следпладне, когато Заратустра подир дълго и напразно търсене и кръстосване насам-натам се завърна отново в пещерата си. Лишь поздно вечером, после долгих напрасных исканий и блужданий, Заратустра опять вернулся к пещере своей. Lecz gdy znalazł się naprzeciw niej o niespełna dwadzieścia kroków, stało się coś, czego najmniej oczekiwał: usłyszał ponownie wielkie wołanie na pomoc. Ала когато спря пред нея, на не повече от двадесет крачки разстояние, тогава се случи това, което той най-малко очакваше сега: отново той чу мощния зов за помощ. Но когда он остановился перед нею не более как в двадцати шагах, случилось то, чего он теперь ожидал всего менее: снова услыхал он великий крик о помощи. I, rzecz zdumiewająca! tym razem dochodziło to wołanie z jego jaskini. И — чудо на чудесата! Този път зовът идеше от собствената му пещера. И, поразительно! на этот раз крик исходил из его собственной пещеры. Był to długi wieloraki dziwny krzyk i Zaratustra odróżniał najwyraźniej, iż składa się on z wielu głosów: aczkolwiek słyszany z dala, mógł się wydawać krzykiem jednych ust. Но той беше продължителен многогърлен странен вик и Заратустра ясно разпозна, че се състоеше от много гласове. Доловен отдалече, той би могъл да звучи като вик от една-единствена уста. Но это был долгий, сложный, странный крик, и Заратустра ясно различал, что он состоит из многих голосов: только издали можно было принять его за крик из одних только уст. Wówczas poskoczył Zaratustra do jaskini, patrzy! i oto jakie widowisko oczekiwało go po tym wstępie dźwiękowym! Заратустра се спусна тогава към пещерата си и ето какво зрелище го очакваше след този многогласен хор. Тогда Заратустра бросился к пещере своей, и вот какое зрелище ожидало его тотчас после этого слушалища! Siedzieli tam społem ci wszyscy, których za dnia spotkał: król po prawej, król po lewej, stary wiła, papież, dobrowolny żebrak, cień, sumienny z ducha, smutny wróżbiarz i osieł. Najszpetniejszy człowiek zaś wsadził sobie na głowę koronę i zarzucił na siebie dwa płaszcze purpurowe, — gdyż lubiał, jako wszyscy szpetni, występować w przebraniu i upiększeniu. Защото там седяха струпани един до друг всички, с които бе разговарял през деня: кралят отдясно, кралят отляво, старият магесник, папата, доброволният божек, сянката, добросъвестникът на духа, тъжният прорицател и магарето. А най-уродливият човек си беше турил корона на главата и бе препасал два пурпурни пояса, тъй като подобно на всички грозни хора обичаше да се труфи и докарва. Там сидели в сборе все, с кем провел он день: король справа и король слева, старый чародей, папа, добровольный нищий, тень, совестливый духом, мрачный прорицатель и осел; а самый безобразный человек надел на себя корону и опоясался двумя красными поясами – ибо он любил, как все безобразные, красиво одеваться. W pośrodku tego chmurnego towarzystwa stał orzeł Zaratustry, napuszony i niespokojny, gdyż musiał odpowiadać na wiele pytań, na które duma jego nie znajdowała odpowiedzi; mądry wąż zawisał mu na szyi. А посред това опечалено общество седеше орелът на Заратустра, настръхнал и развълнуван, тъй като трябваше да отговаря на много въпроси, за които неговата гордост нямаше отговор. А мъдрата змия висеше около шията му. Посреди же этого печального общества стоял орел Заратустры, взъерошенный и тревожный, ибо он должен был на многое отвечать, на что у гордости его не было ответа; а мудрая змея висела вокруг шеи его. Przyglądał się Zaratustra temu wszystkiemu w wielkim zdumieniu; po czym badał jednak każdego ze swoich gości z uprzejmą ciekawością, odczytywał ich dusze i dziwił się ponownie. Всичко това Заратустра възприе с голямо учудване, но след това разгледа поотделно всеки един от гостите си с благосклонно любопитство, надникна в душите им и отново го изпълни учудване. На все это смотрел Заратустра с великим удивлением; затем разглядел он отдельно каждого из гостей своих со снисходительным любопытством, читал в душе их и удивлялся снова. Zebrani powstali tymczasem z miejsc i oczekiwali w pokorze, póki Zaratustra mówić nie pocznie. През това време гостите се вдигнаха от местата си и зачакаха със страхопочит Заратустра да заговори. Тем временем собравшиеся поднялись с мест своих и почтительно ожидали, чтобы Заратустра заговорил. Zaratustra zaś rozpoczął tymi słowy: — Wy rozpaczający! А Заратустра рече тъй: „О, отчаяни люде! Заратустра же говорил так: «Вы, отчаявшиеся! Dziwni wy ludzie! Вие, странни люде! Вы, странные люди! Więc to wasz krzyk słyszałem? Аз чух вашия зов за помощ! Это ваш крик о помощи слышал я? Teraz wiem wreszcie, gdzie szukać tego, któregom daremnie dzień cały poszukiwał: gdzie szukać wyższego człowieka —: — w mej własnej jaskini siedzi ów wyższy człowiek! И сега зная също къде трябва да търся този, когото днес напусто дирих: възвишения човек! Той седи в моята собствена пещера, възвишеният човек! И теперь знаю я, где надо искать того, кого тщетно искал я сегодня: высшего человека – в моей собственной пещере сидит он, высший человек! Lecz czemuż ja się dziwię! Ала защо се чудя! Но чему удивляюсь я! Czyż nie przywabiłem go tu sam, obiatą miodową i podstępnym wabieniem mego szczęścia? Та не го ли примамих самият аз при мене с медени жертви и хитри съблазнителни призиви на моето щастие? Не сам ли я привлек его к себе медовыми жертвами и хитрыми приманками счастья своего? Lecz zda mi się, że do wspólnego towarzystwa mało wy się nadajecie, serca obciążacie sobie wzajemnie, wy ratunku wzywający, siedząc tak oto społem? Но на мене ми се струва, че не подхождате за такова едно общество, вие взаимно настройвате сърцата си тъжно, о, вие, зовящи за помощ, когато седите тук заедно, нали? Однако мне кажется, что вы не годитесь для совместного общества, вы, взывающие о помощи, вы смущаете сердце друг другу, сидя здесь вместе. Winien przyjść tu ktoś, — co was znowu śmiać się nauczy, dobry i wesoły kuglarz, tancerz, wietrznik i trzpiot, stary sowizdrzał przyjść tu winien: — i cóż wy na to? Трябва първо да дойде тук друг някой, — някой, който ще ви накара отново да се смеете, някой добър, весел шегобиец, някой танцувач, забавен веселяк и луда, глава, някакъв стар глумец — е, как ви се струва? Сперва должен прийти некто, – некто, который опять заставит вас смеяться, добрый, веселый шутник, танцор, ветер, сорвиголова, какой-нибудь старый дурень – как кажется вам? Wybaczcież mi, rozpaczający, że tak lichymi słowy przemawiam do was, słowy niegodnymi, zaprawdę, takich gości! Простете ми, вие, отчаяници, че аз ви говоря с такива прости думи, недостойни наистина за такива високи гости! Но простите мне, вы, отчаявшиеся, что я обращаюсь к вам с такой ничтожной речью, недостойной, поистине, таких гостей! Lecz nie odgadniecie chyba, co me serce tak zuchwałym czyni: — wy to sami sprawiacie i widok wasz, darujcież mi! Ала вие се досещате кое вдъхва дързост на сърцето ми, — вие самите предизвиквате това и вашият вид, простете ми! Но вы не догадываетесь, что делает бодрым сердце мое, – вы сами и вид ваш, простите меня! Każdy bowiem staje się odważnym, gdy na rozpaczającego spogląda. Защото всеки става дързък при вида на един отчаян човек. Ибо всякий, кто смотрит на отчаявшегося, становится бодрым. Dodawać otuchy rozpaczającemu — ku temu każdy wydaje się sobie dostatecznie silny. Да утешава някой отчаян човек — за тази задача всеки смята себе си достатъчно силен. Чтобы утешить отчаявшегося – для этого считает себя каждый достаточно сильным. I mnie oto obdarzyliście tą siłą, — dobry to dar zaprawdę, czcigodni moi goście! На мене самия вие вдъхнахте тая сила — великолепен дар, мои високи гости! Мне самому придали вы эту силу – драгоценный дар, мои высокие гости! Rzetelny gościniec! Порядъчен дар от гости. Настоящий подарок гостей! Nie gniewajcież się więc, że wam moje ofiaruję dary. Хайде, не ми се сърдете, че сега аз на свой ред пак ви предлагам своя. Ну что ж, не сердитесь, что я предлагаю вам свой. Moje to państwo i moje panowanie: wszakże co moim jest, tego wieczora i nocy tej do was również należeć winno. Това тук е мое царство и мое господарство: но за тази вечер и тази нощ нека моето да е и ваше. Здесь царство мое и владения мои: но все мое на этот вечер и эту ночь должно быть и вашим. Me zwierzęta niech wam usługują: ma jaskinia niech będzie dla was miejscem wytchnienia! Моите животни нека ви прислужват, а моята пещера нека ви бъде място за отдих! Пусть звери мои служат вам; пусть будет пещера моя местом отдохновения вашего! W domu i siedlisku moim nikt rozpaczać nie powinien, w moim obszarze strzegę każdego od złych jego zwierząt. При мене, в моя дом и край моите животни никой не бива да изпада в отчаяние, в своя ловен участък аз закрилям всекиго пред неговите диви животни. В моем доме, у очага моего никто не должен отчаиваться, в моих владениях защищаю я каждого от диких зверей их. I oto rzecz pierwsza, którą wam ofiaruję: bezpieczeństwo! И първото, което ви предлагам в дар, е: безопасност! И первое, что предлагаю я вам, – безопасность! Wtóra zaś jest: mój mały palec. А второто е: моя малък пръст. Второе же – мой мизинец. Wszakże, gdy jego już macie, bierzcież i dłoń całą, hejże! bierzcież i serce w dodatku! А хванете ли един път него, вземете и цялата ми ръка, така да е! А и сърцето ми на това отгоре! И если он у вас, возьмите и всю руку, ну что ж! и сердце в придачу! Witam was, witam, goście i przyjaciele! Добре ми дошли, добре дошли в моя дом, скъпи гости!“ Милости просим, поклон вам, желанные гости мои!» Tako rzekł Zaratustra i śmiał się pełen miłowania i złośliwości. Тъй рече Заратустра и се засмя от обич и злост. Так говорил Заратустра и смеялся, полный любви и злобы. Po tym powitaniu skłonili się goście powtórnie i milczeli w pokorze; wreszcie król po prawej odparł w ich imieniu. Подир това приветствие гостите се поклониха втори път и замълчаха почтително, а кралят отдясно му отговори от тяхно име. После этого приветствия гости его вторично поклонились ему в почтительном молчании; король же справа отвечал ему от их имени. — Po tym, o Zaratustro, jakeś podaniem dłoni i ukłonem powitał, poznajemy, żeś Zaratustra. „По начина, о, Заратустра, по който ни предложи ръка и приветствие, ние опознахме в твое лице Заратустра. «По тому, о Заратустра, как ты предложил нам руку и привет свой, узнаем мы в тебе Заратустру. Poniżyłeś się przed nami; nieomal, że zadrasnąłeś naszą pokorę —: — któż by jednak zdołał z taką, jak ty, poniżyć się dumą? Ти унизи себе си пред нас: току-речи, ти оскърби нашата почит: — ала кой би бил в състояние подобно на тебе да се себеунижи с такава гордост? Ты унизился перед нами, почти оскорбил наше уважение к тебе – но кто сумел бы, как ты, унизиться с такой гордостью? Tym i nas podźwignąłeś, pokrzepieniem jest to dla oczu i serc naszych. Това вдъхва кураж на самите нас, то е балсам за нашите очи и нашето сърце. Это – ободряет нас самих, это услада для глаз и сердец наших. Ażeby choć to tylko zobaczyć, weszlibyśmy chętnie na wyższe nawet góry, niźli ta. Единствено само за да видим това, ние охотно бихме се изкачили на още по-високи планини от тази планина. Чтобы видеть только это, мы охотно поднялись бы на более высокие горы, чем эта гора. Chciwi widowiska przybyliśmy tutaj, pragnęliśmy ujrzeć to, co zasępione oczy rozjaśnia. Ние дойдохме именно като любители на гледки, а сега искаме да видим що връща на замъглени от печал очи блясъка. Ибо, как любители зрелищ, пришли мы, мы хотели видеть, что делает ясным печальный взор. I patrz, już po naszych wołaniach na ratunek. И ето че секна вече всякакъв наш зов за помощ. И вот, уже прекратился всякий крик наш о помощи. Otworem stanęły już duch i serce, zachwyt je ogarnął. Мисълта и сърцето ни са вече открити и възхитени. Уже открыты мысли и сердца наши и восхищены. Niewiele brakuje, aby się ta nasza ochoczość swawolą stała. Само малко нещо липсва: и куражът ни ще стане дързък. Еще немного – и наше мужество станет бодрым. Nic radośniejszego, o Zaratustro, nie wzrasta na ziemi, ponad wysoką, silną wolę: ona jest najpiękniejszą rośliną. Нищо, о, Заратустра, не вирее по-буйно на земята от възвишена мощна воля. Тя е нейното най-красиво растение. Ничего, о Заратустра, не растет на земле более радостного, как высокая, сильная воля: она прекраснейшее из произведений ее. Cały krajobraz orzeźwia się od takiego drzewa. Цялата гледка се разхубавява от едно такова дърво. Целый ландшафт оживляется от одного такого дерева. Do pinii przyrównywam tego, kto wyrósł jako ty, o Zaratustro: smukły, milczący, twardy, samotny, o najlepszym, najgiętszym drzewie, świetny, — i sięgający wreszcie zielonymi gałęźmi po swoje panowanie, potężnymi zagadnieniami nagabując wichry i nawałnice, oraz to wszystko, co w górach ma swoje siedlisko, — potężniej jeszcze odpowiadając na nie, jako rozkazodawca i zwycięzca: o, dla oglądania takiej roślinności, któż na wysokie góry wspinać się nie winien? На пиния оприличавам аз, о, Заратустра, човек, израсъл като тебе: строен, мълчалив, крепък, самотен, от най-добро гъвкаво дърво издялан, великолепен, — а накрая извисяващ нашироко яки зелени стволи над своето владение, поставящ мощни въпроси на ветрове и бури и на всичко, що битува във висините, — още по-мощно отговарящ — повелител, победоносец, о, кой не би се изкачил на високи планини, за да види такива растения? С пинией сравниваю я, о Заратустра, всякого, кто вырастает подобно тебе: высокий, молчаливый, твердый, одинокий, сделанный из лучшего гибкого дерева, господственный, – простирающий крепкие зеленые ветви за пределы господства своего, мощно вопрошающий ветры и бурю и все, что от века близко к высотам, – еще мощнее отвечающий, повелевающий, победоносный; о, кто бы ни поднялся на высокие горы, чтобы только посмотреть на такие деревья? Twe drzewo, o Zaratustro, orzeźwia nawet chmurnych i nieudanych, na twój widok nawet niestateczny staje się pewnym i serce swe koi. Тук, под твоето дърво, Заратустра, и най-мрачният, несретникът се разведрява, твоят вид вдъхва покой на неспокойния, изцелява сърцето му. Под деревом твоим, о Заратустра, оживляется и печальный и неудачник, при виде тебя успокаивается беспокойный и исцеляется сердце его. I zaprawdę, ku twej górze i ku drzewu twemu zwraca się dziś wiele oczu; wielka rozwarła się tęsknica i niejeden pytać się nauczył: kim jest Zaratustra? И наистина към твоята планина и твоето дърво са обърнати днес много очи: голям копнеж изпълва сърцата и не един и двама се научиха да питат: «Кой е Заратустра?» И, поистине, на гору твою и к дереву твоему обращены сегодня многие взоры; возникла великая тоска, и многие научились спрашивать: кто такой Заратустра? A komu pieśń lub miód w uszy kiedykolwiek wsączyłeś: wszyscy ci ukryci, samotni i samowtórni rzekli nagle do swych serc: „Żyjeż jeszcze Zaratustra? И всеки, комуто си капвал когато и да било в ухото своята песен и своя мед, всички стълпници, отшелници, пустинници, живеещи по двойки, заговориха отведнъж на сърцето си: «Жив ли е още Заратустра? И все, кому ты некогда по каплям вливал в уши песню свою и мед свой; все, кто прятался, кто жил одиноко или одиночествовал вдвоем, заговорили сразу к сердцу своему: Nie warto już żyć, wszystko jest obojętne, wszystko daremne: lub też — z Zaratustrą żyć nam chyba jedynie!” Не си струва да живее човек повече. Всичко е еднакво. Всичко е напразно: или — ние трябва да живеем със Заратустра!» «Жив ли еще Заратустра? Не стоит больше жить, все равно, все тщетно, – или мы должны жить с Заратустрой!» „Czemu nie przychodzi on, który się tak długo zapowiadał? wielu tak oto zapytuje; czy pochłonęła go samotność? «Защо не идва този, който толкова отдавна възвести идването си?» Така питат мнозина. Самотата ли го погълна? «Почему не приходит тот, кто так давно возвестил о себе? – так вопрошают многие. – Не поглотило ли его одиночество? Lub winniśmy może my do niego pójść?” Или може би ние трябва да отидем при него? Или мы должны сами пойти к нему?» Zdarza się, że i samotność nawet murszeje, rozpadając się, jak grób, co się rozwala i zmarłych swych utrzymać już nie może. Сега често се случва, че самата самота прогнива и рухва подобно на гробница, която не може да задържа повече мъртъвците си. Теперь случается, что само одиночество истлело и распадается, подобно могиле, которая распадается и не может больше держать мертвецов своих. Wszędzie widać zmartwychwstałych. Навсякъде се срещат възкръснали люде. Всюду видны воскресшие. Oto rosną i wzbierają fale wokół twej góry, o Zaratustro! Сега вълните се издигат все по-високо и по-високо, о, Заратустра, около твоята планина. Теперь волны поднимаются все выше и выше вокруг горы твоей, о Заратустра. I jakkolwiek wysoka jest twa wyżyna, wiele z tych fal dosięgnąć jej musi: łódź twa niedługo już na lądzie spoczywać będzie. И колкото и да е висока твоята висина, мнозина трябва да се издигнат до тебе: твоят чълн не ще се заседи дълго на суша. И как ни высока высота твоя, многие должны подняться к тебе; твой челн уже недолго останется на суше. Zaś to, żeśmy, rozpaczający, do twej przyszli jaskini, wróżbą jest i przepowiednią tylko, iż lepsi są już w drodze do ciebie, — gdyż owo ciągnie ku tobie ostatnia pozostałość Boga w człowieku: wszyscy ci ludzie wielkiej tęsknoty, wielkiego wstrętu, wielkiego przesytu, — ci wszyscy, co żyć nie chcą, chyba że się nauczą nadzieję mieć — chyba że się od ciebie, Zaratustro, wielkiej nauczą nadziei! И това, че ние, отчаяните, дойдохме сега в твоята пещера и вече не изпадаме в отчаяние, е само знак и поличба за това, че по-добри от нас са на път към тебе, — защото сам той е на път към тебе — онзи, който е последна останка от бога сред людете, сиреч всички люде на великия копнеж, на голямата погнуса, на голямата досада, — всички онези, които не искат да живеят или които ще се научат отново да се надяват — или които ще се научат от тебе, о, Заратустра, на великата надежда!“ И то, что мы, отчаявшиеся, теперь пришли в пещеру твою и уже свободны от отчаяния, – служит лишь предзнаменованием, что лучшие находятся на пути к тебе, – ибо он сам находится на пути к тебе, последний остаток Бога среди людей, а таковы именно: все люди великой тоски, великого отвращения, великого пресыщения, – все, что не хотят жить, если только не научатся снова надеяться – если только не научатся у тебя, о Заратустра, великой надежде!» Tak rzekł król po prawej i pochwycił dłoń Zaratustry, aby ją ucałować; lecz Zaratustra wzbraniał się od tego uczczenia i cofnął się przerażony, milczący i jakby nagle w odległe odlatujący dale. Така каза кралят отдясно и посегна към ръката на Заратустра, за да я целуне, ала Заратустра отказа да приеме този знак на почит и се отдръпна стъписан и мълчалив и пренесен сякаш в недостижими далечини. Так говорил король справа и схватил руку Заратустры, чтобы поцеловать ее; но Заратустра уклонился от его почитания и отступил с испугом, молча и как бы внезапно отлетая в широкую даль. Po chwili jednak powrócił duchem do swych gości, spojrzał na nich badawczym okiem i rzekł: — Goście moi, wy ludzie wyżsi, chcę z wami mówić po niemiecku i wyraźnie. Подир малко обаче той беше отново между гостите си, гледаше ги с ясни, изпитателни очи и рече: „Мили мои гости, о, вие, възвишени люде, бих желал да поприказвам ясно и разбрано — по немски — с вас. Но немного спустя был он уже опять у гостей своих, смотрел на них ясным, испытующим взором и говорил: «Гости мои, вы, высшие люди, я хочу говорить с вами по-немецки и ясно. Nie na was oczekiwałem ja w tych górach. Не вас очаквах аз тук в тези планини.“ Не вас ожидал я здесь, в этих горах». („Po niemiecku i wyraźnie? („По немски, ясно и разбрано ли? («По-немецки и ясно? Pożal się Boże! — rzekł król po lewej, na stronie — znać, że lubych Niemców nie zna ten mędrzec ze wschodu! Боже, смили се“ — промълви кралят отляво встрани. — „Личи си, той не познава миличките немци, този мъдрец от Изток! Боже упаси! – сказал тут король слева в сторону; заметно, он не знает милых немцев, этот мудрец с востока! Lecz on chce powiedzieć »po niemiecku i z prostacka«. Ала сигурно иска да каже: «по немски и грубо» — така да е! Но он хочет сказать «по-немецки и грубо» – ну что ж! Nie jest to dziś w najgorszym jeszcze smaku!”). За днешно време това още не е най-лошият вкус!“) По нынешним временам это еще не худший вкус!») — Możeście wy zaprawdę wszyscy społem wyższymi ludźmi: dla mnie — nie jesteście ani dość wysocy, ani dość krzepcy. „Нека всички заедно да сте наистина възвишени люде — продължи Заратустра — ала за мене вие не сте достатъчно високи и силни. Пусть, поистине, вы будете, вместе взятые, высшими людьми; но для меня – вы недостаточно высоки и недостаточно сильны. Dla mnie, znaczy: dla tej nieubłagalności, która we mnie milczy, lecz nie zawsze milczeć będzie. За мене, сиреч: за неумолимото, което мълчи вътре в мене, ала невинаги ще продължава да мълчи. Для меня это значит: для неумолимого, что молчит во мне, но не всегда будет молчать. A jeśli przynależycie do mnie, to wszakże nie jako me prawe ramię. И ако вие ми принадлежите, все пак не ми принадлежите като моята дясна ръка. Если вы и принадлежите мне, то все же не так, как правая рука моя. Albowiem ten, kto, jako wy, na chorych i wątłych nogach stoi, ten chce przede wszystkim wiednie czy skrycie, aby go oszczędzano. Който стои на болни и крехки крака подобно на вас, той именно иска преди всичко — все едно дали знае това, или го скрива от себе си — да бъде щаден. Ибо кто сам ходит на больных и слабых ногах, подобно вам, тот хочет прежде всего, знает ли он это или скрывает от себя: чтобы щадили его. Ramion i nóg moich nie oszczędzam ja wszakże, nie szczędzę wojowników swych: jakżebyście chcieli nadać się do mojej wojny? Ръцете си и краката си обаче аз не щадя, аз не щадя моите воини: как бихте могли да бъдете вие годни за моята война? Но ни рук моих, ни ног моих не щажу я, я не щажу своих воинов: как же могли бы вы годиться для моей войны? Z wami zepsułbym sobie każde zwycięstwo. С вас аз бих си проиграл и всяка победа. С вами погубил бы я всякую победу. A niejeden z was obaliłby się już, zasłyszawszy tylko moich bębnów łoskot. Не един от вас би вече паднал, още щом чуеше гръмливото тремоло на барабаните ми. И многие из вас упали бы, услыхав громкий бой барабанов моих. Nie jesteście mi również dość urodziwi i dobrze urodzeni. А освен това вие не сте за мене достатъчно красиви и благородни. Также вы для меня недостаточно прекрасны и недостаточно благородны. Potrzebuję gładkich zwierciadeł dla swej nauki, na waszej powierzchni wykoszlawia się nawet ma własna podobizna. Аз употребявам чисти, гладки огледала за моите учения: а върху вашата повърхност се разкривява дори и моят собствен образ. Я употребляю чистые и гладкие зеркала для учения своего; а на вашей поверхности искажается даже собственный образ мой. Na ramionach waszych cięży niejedno brzemię, niejedno wspomnienie; niejeden zły karzeł przyczaja się w waszych kątach. Вашите рамене потиска не едно бреме, не един спомен; не едно зло джудже се гуши във вашите скрити кътчета. Ваши плечи давит много тяжестей, много воспоминаний; много злых карликов сидят, скорчившись, в закоулках ваших. Tkwi też w was i motłoch ukryty. Има дори скрита тълпа у вас. Даже в вас есть скрытая чернь. I aczkolwiek jesteście ludźmi wysokiego i wyższego pokroju: wiele jest krzywego i nieforemnego. И дори да сте вие високи и от по-високо потекло, много неща у вас са изкривени и безформени. И пусть вы высоки и более высокого рода: многое в вас криво и безобразно. Nie masz takiego kowala na świecie, który by was wyprostować i wyrównać zdołał. Няма ковач по света, който да би ви прековал както трябва по моя вкус. Нет в мире кузнеца, который мог бы исправить и выпрямить вас. Jesteście tylko pomostami: niechże wyżsi po was kroczą! Вие сте само мостове: нека по-високи минат по вас на отвъдния бряг! Вы только мост: пусть высшие перейдут через вас! Oznaczacie stopnie: nie złorzeczcież temu, co się po was na swoją wyżynę wspina! Вие означавате стъпала. Затова не се сърдете на онзи, който ще се изкачи по вас към своята висина! Вы означаете ступени; не сердитесь же на того, кто по вас поднимается на высоту свою! Z waszego nasienia wyrośnie może i dla mnie prawdziwy syn i dziedzic: lecz przyszłość to daleka. От вашето семе може би един ден да израсне за мене моят истински син и съвършен наследник, ала това е още далече. Быть может, из семени вашего некогда вырастет настоящий сын и совершенный наследник мой – но это еще далеко. Wy sami nie jesteście tymi, do których me dziedzictwo i imię należy. Самите вие не сте тези, които ще наследят моето имане и име. Сами вы не те, кому принадлежит наследство мое и имя мое. Nie na was oczekuję w tych górach, nie z wami wolno mi będzie znijść po raz ostatni. Не вас очаквах аз тук в тези планини, не с вас ми е отредено за последен път да се спусна в долината. Не вас жду я здесь, в этих горах, не с вами спущусь я вниз в последний раз. Przyszliście tu do mnie, jako zwiastuni, że wyżsi są już w drodze, — a nie są to ludzie wielkiej tęsknoty, wielkiego wstrętu i wielkiego przesytu, oraz tego, co pozostałością Boga nazwaliście, — nie! Nie! Po trzykroć nie! Само като знамение дойдохте вие при мене, че по-високи люде са вече на път към мене, — не людете на великия копнеж, на великата погнуса, на великата досада и това, което вие назовавахте останка от бога, — не! не! трижди не! Только как предзнаменование пришли вы ко мне, что высшие люди находятся уже на пути ко мне, – не люди великой тоски, великого отвращения, великого пресыщения и не те, кого назвали вы последним остатком Бога. – Нет! нет! трижды нет! Na innych czekam ja w tych górach i bez nich nogą stąd nie ruszę, — czekam na wyższych, bardziej krzepkich i zwycięskich, bardziej ochoczych, na tych, co są umiernie zbudowani na ciele i duchu: śmiejące się lwy przyjść tu muszą! Други очаквам аз тук в тия планини и няма да повдигна крак оттук без тях, — по-високи, люде, по-мощни, по-победни, по-дръзновени, такива, които са съразмерно построени по тяло и душа: смеещи се лъвове трябва да дойдат! Других жду я здесь, в этих горах, и без них не шевельну я ногой, чтобы уйти отсюда. – высших, более сильных, победоносных, более веселых, таких, у которых прямоугольно построены тело и душа: смеющиеся львы должны прийти! O goście moi i przyjaciele, dziwni wy, — czyście nic nie słyszeli o dzieciach moich? О, гости мои, о, чудни люде! Нима още нищо не сте чули за моите чеда? О желанные гости мои, вы, странные люди, – неужели вы еще ничего не слыхали о детях моих? Ani o tym, że podążają już ku mnie? И че са на път към мене? И что они находятся на пути ко мне? Mówcież mi o moich ogrodach, o mych wyspach szczęśliwości, o mym nowym urodziwym gatunku — czemuż nie mówicie o tym? Говорите ми за моите градини, за блажените острови, за хубавия ми вид — защо не ми говорите за тях? Говорите же мне о садах моих, о блаженных островах моих, о новом прекрасном потомстве моем, – почему не говорите вы мне о них? O ten gościniec dopraszam się od waszej ku mnie miłości, abyście mi o dzieciach mych mówili. Като дар за моето гостоприемство измолвам аз от вашата любов да ми разкажете за моите чеда. Об этом даре прошу я у любви вашей, чтобы говорили вы мне о детях моих. K'woli temu jestem bogaty, k'woli temu stałem się ubogi: czegóż nie oddałem, — czegóż bym jeszcze nie oddał, w zamian za to jedno: za te dzieci, ten żywy posiew, te drzewa życia mej woli i mej najwyższej nadziei! С това съм аз богат, заради това аз обеднях: — що не бих дал аз, за да имам само едно: теза чеда, този жив кълн, тези дървеса на живота на моята воля и на моята най-върховна надежда!“ Ими богат я, через них обеднел я: чего не отдал я, – чего ни отдал бы я, чтобы иметь лишь одно: этих детей, эти живые насаждения, эти деревья жизни воли моей и моей высшей надежды!» Tako rzekł Zaratustra i zatrzymał się nagle w swej mowie: gdyż owładnęła nim tęsknota, zamknął oczy i usta w poruszeniu serdecznym. Тъй рече Заратустра и внезапно замлъкна сред речта си, защото го връхлетя копнежът му. От вълнението на сърцето си той затвори очи и уста. Так говорил Заратустра и внезапно прервал речь свою: ибо им овладела тоска его, и он сомкнул глаза и уста, так велико было движение сердца его. I goście jego milczeli również: stali niemowni i zmieszani: tylko stary wróżbiarz rękoma i miną dawał jakieś znaki. Също и всичките му гости мълчаха и стояха неподвижни и смаяни. Само старият магесник даваше знаци с ръце и жестове. И все гости его также молчали, неподвижные и смущенные: один только старый прорицатель делал знаки рукою и выражением лица своего. Wieczerza Тайната вечеря Тайная вечеря W tym mianowicie miejscu przerwał wróżbiarz powitanie Zaratustry z gośćmi: przecisnął się naprzód, jak ktoś co nie ma czasu do stracenia, pochwycił dłoń Zaratustry i zawołał: — Ależ Zaratustro! На това място именно пресече прорицателят приветствието на Заратустра и неговите гости: той се изстъпи напред като някой, който няма време за губене, хвана ръката на Заратустра и се провикна: „О, Заратустра! На этом месте прорицатель прервал приветствие Заратустры и гостей его: он протеснился вперед, как тот, кому нельзя терять времени, схватил руку Заратустры и воскликнул: «Но, Заратустра! Jedno jest niezbędniejsze od drugiego, sam to powiadasz: a więc jedno jest mi obecnie niezbędniejsze od drugiego. Едно е по-необходимо от другото — тъй говориш самият ти, чудесно! Едно ми е сега по-необходимо, отколкото всичко друго. Одно бывает необходимее другого, так говоришь ты сам: ну что ж, одно для меня теперь необходимее всего остального. Słówko w porę: czyż nie zaprosiłeś mnie na posiłek? Една дума тъкмо навреме: не ме ли покани самият ти на гощавка? Кстати: разве не пригласил ты меня на трапезу? A jest tu wielu takich, co z długiej podróży przybyli? А тук има мнозина, извървели дълъг път. И здесь находятся многие совершившие длинный путь. Chceszże nas mowami nakarmić? Да не би да искаш да ни нахраниш с думи? Не речами же хочешь ты накормить нас? Rozmyślaliście mi również nadto o zamarznięciu, utonięciu, uduszeniu, oraz o innych niedolach cielesnych: nikt zaś jeszcze nie wspomniał o mojej niedoli, mianowicie o zagłodzeniu А и всички вие твърде много говорихте за измръзване, удавяне, удушване и други телесни неволи, ала нито един от вас не помисли за моята неволя, именно че може да умра от глад.“ Кроме того, все мы уже слишком много говорили о замерзании, утоплении, удушении и других телесных бедствиях: но никто не вспомнил о моей беде, о страхе умереть с голоду».  (Tak mówił wróżbiarz; a gdy zwierzęta Zaratustry usłyszały te słowa, uciekły przerażone. Spostrzegły one, że wszystko, co za dnia zniosły, nie wystarczy nawet dla zapchania samego tylko wróżbiarza). (Тъй рече прорицателят. Когато чуха тези думи, животните на Заратустра се разбягаха уплашени на всички страни, защото знаеха, че всичко, което бяха натрупали през деня у дома, не ще стигне да насити глада дори само на прорицателя.) (Так говорил прорицатель; но, когда звери Заратустры услыхали слова эти, они со страху убежали. Ибо они видели, что всего принесенного ими в течение дня будет недостаточно, чтобы накормить досыта одного только прорицателя.) — Łącznie z pragnieniem — ciągnął dalej wróżbiarz. — Aczkolwiek słyszę, że woda tu pluska niby mowy mądrości, równie obficie i niezmordowanie, ja wszakże — chcę wina! „Като се включи в сметката и това, че може да умра от жажда — продължи прорицателят, — и макар да чувам вече да клокочи тук някъде вода подобно на мъдри речи, сиреч изобилно и неуморно, заявявам: аз искам вино! «Включая сюда и страх умереть от жажды, – продолжал прорицатель. – И хотя я слышу, что вода здесь журчит, подобно речам мудрости, в изобилии и неустанно: но я – хочу вина! Nie każdy jest, jak Zaratustra, urodzonym spijaczem wody. Не всеки е като Заратустра роден водопиец. Не всякий, как Заратустра, пьет от рожденья одну только воду. Woda nie zda się wreszcie na nic dla znużonych i zwiędłych: nam należy się wino, — ono dopiero darzy nagłym uzdrowieniem i krzepkością pochopną! Пък и вода не подхожда за уморени и повехнали люде: на нас прилича вино — само то лекува бързо и мигом възстановява здравето!“ Вода не годится для усталых и поблекших: нам подобает вино – только оно дает внезапное выздоровление и импровизированное здоровье!» Przy tej sposobności, gdy wróżbiarz dopominał się wciąż o wino, stało się, że przemówił także król po lewej, najbardziej ze wszystkich milczący. При този случай, когато прорицателят пожела вино, се обади и взе думата и кралят отляво, мълчаливият. При этом удобном случае, пока прорицатель просил вина, удалось и королю слева, молчаливому, также промолвить слово. — O wino — rzekł — dbaliśmy już razem z moim bratem, z królem po prawej: wina mamy dosyć, — nasz osieł jest pełen wina. „За вино — рече той, — взехме ние грижата — аз ведно с моя брат, краля отдясно, имаме достатъчно вино, цяло натоварено магаре. «О вине, – сказал он, – мы позаботились, я с моим братом, королем справа: у нас вина достаточно – осел целиком нагружен им. Nie brak więc niczego oprócz chleba. Така че нищо не липсва освен хляб.“ Так что недостает только хлеба». — Chleba? — odparł Zaratustra i zaśmiał się. „Хляб ли? — възрази Заратустра и се засмя при това. «Хлеба? – возразил Заратустра, смеясь. – — Otóż chleba właśnie nie miewają pustelnicy. — Тъкмо хляб пустинниците нямат. Как раз хлеба и не бывает у отшельников. Wszelako człowiek nie tylko chlebem żyje, lecz i mięsem dobrych jagniąt, których mam tu dwoje: — Należy je zarżnąć czym prędzej i szałwią korzennie zaprawić: tak je lubię spożywać. Ала човек не живее само с хляб, а също и с месо от тлъсти агнета, каквито имам две, — нека ги заколят бързо и да ги сготвят с подправки от дъхави билки: тъй ги обичам аз. Но не хлебом единым жив человек, но и мясом хороших ягнят, а у меня их два: – пусть скорее заколют их и приправят шалфеем: так люблю я. Nie brak też u mnie korzeni i owoców, przydatnych nawet dla łakotnisiów i smakoszów, znajdą się też i orzechy oraz inne zagadki do łuskania. А не липсват също и корени и плодове, достатъчно вкусни дори за лакомци и чревоугодници. Има още и орехи и други гатанки за трошене. Также нет недостатка в кореньях и плодах, годных даже для лакомок и гурманов; есть также орехи и другие загадки, чтобы пощелкать. Tak więc zgotujemy niebawem dobrą ucztę. Така в кратко време ще сготвим вкусно ястие. Мы скоро устроим знатный пир. Lecz kto spożywać ją pragnie, winien też i rękę do niej przyłożyć, nie wyłączając króli. Само че който иска да яде, трябва да помогне да приготвим ястието, също и кралете. Но кто хочет в нем участвовать, должен также приложить руку, даже короли. U Zaratustry nawet król kucharzem być może. Защото при Заратустра дори и един крал може да бъде готвач.“ Ибо у Заратустры даже королю не зазорно быть поваром». To wezwanie przemówiło każdemu do serca: wyjąwszy dobrowolnego żebraka, który dąsał się na mięso, wino i korzenie. Предложението беше прието от всички на драго сърце, само доброволният божек се произнесе против месо и вино, и подправки. Это предложение пришлось всем по сердцу; только добровольный нищий был против мяса, вина и пряностей. — Patrzcież mi na tego żarłoka Zaratustrę! — rzekł żartobliwie — czyż na to idzie się w góry i w jaskinie górskie, aby takie spożywać uczty? „Я го ви лете тоя гуляйджи? Заратустра! — рече той шеговито. — Затова ли се оттегля човек в пещери и високи планини, за да урежда такива гощавки? «Слушайте-ка этого чревоугодника Заратустру! – сказал он шутливо. – Для того ль идут в пещеры и на высокие горы, чтобы устраивать такие пиры? Teraz rozumiem wreszcie, czego was niegdyś uczył: „Błogosławionym niech będzie małe ubóstwo!” i dlaczego żebraków usunąć chciał. Сега естествено разбирам какво ни учеше той нявга: «Хвала на малката бедност!» и защо иска да премахне божеците.“ Теперь понимаю я, чему он некогда нас учил, говоря: «Хвала малой бедности!», почему и он хочет уничтожить нищих». — Bądź wesołej myśli — odparł mu Zaratustra — podobnie jak i ja. „Бъди в добро настроение — възрази му Заратустра. «Будь весел, как я, – отвечал Заратустра. – Pozostań przy swych obyczajach, ty nieoceniony, miel twe ziarna, pijaj wodę, wysławiaj swe krowy: skoro cię ten obyczaj radością darzy! — Като мене запази навиците си, о, превъзходни човече, дъвчи своите зърна, пий своята вода, хвали кухнята си, стига само тя да те радва! Оставайся при своих привычках, превосходный человек! жуй свои зерна, пей свою воду, хвали свою кухню – если только она веселит тебя! Jam jest zakonem dla swoich tylko ludzi, nie jestem prawem dla wszystkich. Аз съм закон само за своите, аз не съм закон за всички. Я – закон только для моих, а не закон для всех. Wszakże kto do mnie należy, winien być człowiekiem o mocnych kościach i lekkich stopach, — ochoczy zarówno do wojny, jak i do uczty, nie mruk, ani ospały marzyciel, gotów zarówno do rzeczy najcięższych, jak i do uczty, — zdrowy a krzepki. Ала който е с мене, той трябва да има яки кости, а също тъй и леки нозе, — да бъде изпълнен с желание за войни и празници, а не изпълнен с мрачни мисли, не празен фантазьор — трябва да бъде готов за най-трудното като за свой празник, да бъде здрав и читав. Но кто принадлежит мне, должен иметь крепкие кости и легкую поступь, – находить удовольствие в войнах и пиршествах, а не быть букой и Гансом-мечтателем, быть готовым ко всему самому трудному, как к празднику своему, быть здоровым и невредимым. Wszystko co najlepsze należy do moich ludzi i do mnie; a gdy nam tego nie dadzą, weźmiemy to sobie: najlepszy pokarm, najczystsze niebo, najtęższe myśli, najpiękniejsze kobiety! Най-доброто принадлежи на моите и мене, и ако не ни се даде, ние сами си го вземаме: най-добрата храна, най-лазурното небе, най-мощните мисли, най-красивите жени!“ Лучшее принадлежит моим и мне; и если не дают нам его, мы сами его берем: лучшую пишу, самое чистое небо, самые мощные мысли, самых прекрасных женщин!» Tako rzekł Zaratustra; zaś król po prawej odparł: — Szczególne! Тъй рече Заратустра, а кралят отдясно възрази: „Странно! Так говорил Заратустра; но король справа заметил: «Странно! Słyszał kto kiedy tak rozsądne słowa z ust mędrca? Чул ли е някога човек такива умни мисли от устата на мъдрец? Слыханы ли когда-нибудь такие умные речи из уст мудреца? I zaprawdę, rzeczą najszczególniejszą w mędrcu jest to, gdy bywa w dodatku nawet i rozsądnym, i nie osłem. И наистина най-странното у един мъдрец е, ако той на всичкото отгоре е дори умен, а не магаре?“ И, поистине, весьма редко встречается мудрец, который был бы умен и вдобавок не был бы ослом». Tak mówił król po prawej i dziwił się; osieł zaś na te jego słowa rzekł złośliwie: ta-ak. Тъй рече кралят отдясно и се чудеше. А магарето добави със зла умисъл към неговата реч: „И-А!“ Так говорил король справа и удивлялся; осел же злорадно прибавил к его речи И-А. Taki był początek długiej uczty, która w opowieściach historycznych zwie się „wieczerzą”. Та това беше началото на дългата вечеря, наречена в аналите на историята „Тайната вечеря“. Это и было началом той продолжительной беседы, которая названа «тайной вечерей» в исторических книгах. Nie mówiono zaś przy niej o niczym innym, tylko o wyższym człowieku. А през време на нея не се приказваше за нищо друго освен за възвишения човек. Но за нею не говорилось ни о чем другом, как только о высшем человеке. O człowieku wyższym За възвишения човек О высшем человеке 1. 1. 1.0 Gdym po raz pierwszy do ludzi przyszedł, szaleństwo pustelnika popełniłem wówczas, wielkie szaleństwo: ustawiłem się na rynku. Когато слязох за пръв път при людете, извърших глупостта на пустинник, най-голямата глупост, застанах на тържището. Когда в первый раз пошел я к людям, совершил я глупость отшельника, великую глупость: я явился на базарную площадь. I przemawiając do wszystkich, nie mówiłem do nikogo. И когато се обърнах с речта си към всички, всъщност не говорех никому. И когда я говорил ко всем, я ни к кому не говорил. Pod wieczór zaś linoskocy byli towarzyszami mymi oraz trupy; ja sam trupem byłem nieomal. А надвечер мои събеседници бяха въжеиграчите и трупове. И самият аз бях кажи-речи труп. Но к вечеру канатные плясуны были моими товарищами и трупы; и я сам стал почти что трупом. Wraz z nowym porankiem nawiedziła mnie wszakże nowa prawda: wówczas nauczyłem się mawiać „I cóż mnie rynek obchodzi, co motłoch, motłochu wrzawa i długie jego uszy!” С новия ден обаче ме осени и нова истина: тогава аз се научих да казвам: „Какво ме е грижа мене за тържището и за тълпата, и гълчавата на тълпата, и дългите уши на тълпата.“ Но с новым утром пришла ко мне и новая истина – тогда научился я говорить: «Что мне до базара и толпы, до шума толпы и длинных ушей ее!» O ludzie wyżsi, nauczcież się tego ode mnie: na rynku nikt w ludzi wyższych nie wierzy. О, вие, възвишени люде, поучете се на това от мене. На тържището не вярва никой във възвишени люде. Вы, высшие люди, этому научитесь у меня: на базаре не верит никто в высших людей. Gdy jednak przemawiać tam chcecie, baczenie miejcie! И ако ви се поревне да говорите там, тогава на добър час! И если хотите вы там говорить, ну что ж! Gdyż motłoch pomruguje oczyma: „jesteśmy wszyscy równi”. Тълпата обаче смигва: „Ние всички сме равни!“ Но толпа моргает: «Мы все равны». „Wy ludzie wyżsi, — tak oto pomruguje ciżba, — nie ma ludzi wyższych, jesteśmy wszyscy równi, człowiek jest człowiekiem, przed Bogiem — jesteśmy wszyscy równi!” „О, вие, възвишени люде“ — тъй смигва тълпата — „Няма възвишени люде, ние всички сме равни, човекът е човек, пред бога — всички ние сме равни!“ «Вы, высшие люди, – так моргает толпа, – не существует высших людей, мы все равны, человек есть человек, перед Богом – мы все равны!» Przed Bogiem! Пред Бога! Перед Богом! – — Lecz oto Bóg ten umarł. Сега обаче умря този Бог. Но теперь умер этот Бог. Przed motłochem wszakże równi być nie chcemy. Ала пред тълпата ние не желаем да сме равни. Но перед толпою мы не хотим быть равны. O ludzie wyżsi, opuszczajcie rynki! О, възвишени люде, махнете се от тържището! Вы, высшие люди, уходите с базара! 2. 2. 2.0 Przed Bogiem! Пред Бога! Перед Богом! – — Lecz oto Bóg ten umarł! Сега обаче този Бог умря! Но теперь умер этот Бог! O ludzie wyżsi, ten Bóg był waszym największym niebezpieczeństwem. О, възвишени люде, този Бог беше вашата най-голяма опасност. Вы, высшие люди, этот Бог был вашей величайшей опасностью. Od czasu gdy on w grobie legł, wyście dopiero zmartwychwstali. Откакто той лежи в гроба, вие за пръв път възкръснахте. С тех пор как лежит он в могиле, вы впервые воскресли. Teraz dopiero zbliża się wielkie południe, teraz dopiero człowiek wyższy staje się — panem! Едва сега ще настъпи великото пладне, сега едва възвишеният човек ще стане господар! Только теперь наступает великий полдень, только теперь высший человек становится – господином! Czyście pojęli to słowo, o bracia moi! Разбрахте ли добре това слово, о, братя мои? Поняли ли вы это слово, о братья мои? Jesteście przerażeni: serca wasze zawrót ogarnia? Вие се изплашихте. Зашемети ли се сърцето ви? Вы испугались: встревожилось сердце ваше? Przepaść wam się tu rozwiera? Пропаст ли зина пред вас? Не зияет ли здесь бездна для вас? Pies ognisty, zda się wam, tu naszczekuje? Адското куче ли ви залая тук? Не лает ли здесь адский пес на вас? Hejże! Hej! Ludzie wy wyżsi! Хайде! Напред! О, възвишени люде! Ну что ж! вперед! высшие люди! Teraz dopiero rodzi góra ludzkiej przyszłości. Едва сега се замъчи планината да роди човешкото бъдеще. Только теперь гора человеческого будущего мечется в родовых муках. Bóg umarł: niechże za naszą wolą, — nadczłowiek teraz żyje. Бог умря: сега ние искаме свръхчовекът да живее! Бог умер: теперь хотим мы, чтобы жил сверхчеловек. 3. 3. 3.0 Najtroskliwsi pytają dziś: „jak zachować człowieka?” Най-загрижените люде питат днес: „Как да се съхрани човекът?“ Самые заботливые вопрошают: «Как сохраниться человеку?» Zaratustra wszakże pyta, jako pierwszy i jedyny: „jak przezwyciężyć człowieka? Заратустра обаче пита едничък и пръв: „Как да се превъзмогне човекът?“ Заратустра же спрашивает, единственный и первый: «Как превзойти человека?» Nadczłowiek leży mi na sercu, on jest mą pierwszą i jedyną rzeczą, — a nie człowiek: nie bliźni, nie najbiedniejsi, nie najbardziej cierpiący, nie najlepsi. Свръхчовекът лежи на сърцето ми, той е моята първа и единствена грижа — а не човекът изобщо, не ближният, най-бедният, не най-страдащият, не най-добрият. К сверхчеловеку лежит сердце мое, он для меня первое и единственное, – а не человек: не ближний, не самый бедный, не самый страждущий, не самый лучший. O, bracia moi, kochać mogę w człowieku to, iż jest on przejściem i zanikiem. О, братя мои, това, което мога да обичам аз у човека, е, че той е преход и залез. О братья мои, если что я могу любить в человеке, так это только то, что он есть переход и гибель. I w was jest wiele takiego, co mnie do umiłowania i nadziei zmusza. И у вас има много неща, които ме карат да обичам и да се надявам. И даже в вас есть многое, что пробуждает во мне любовь и надежду. A że gardzicie, wyżsi wy ludzie, to nadzieję mieć mi każe. Че сте презирали, о, възвишени люде — това ме кара да се надявам. Ваша ненависть, о высшие люди, пробуждает во мне надежду. Albowiem wielcy wzgardziciele są wielkimi czcicielami. Защото великите презрители са тъкмо и велики почитатели. Ибо великие ненавистники суть великие почитатели. To, że rozpaczacie, w tym wiele uszanować należy. Че сте отчаяни — в това има много нещо, което заслужава почит. Ваше отчаяние достойно великого уважения. Gdyż nie nauczyliście się ulegać, nie nabyliście małych przezorności. Защото не сте се научили как да се покорявате, не сте се научили на малките благоразумия. Ибо вы не научились подчиняться, вы не научились маленькому благоразумию. Albowiem dziś mali ludzie panami się stali: każą oni wszyscy uległość, przestawanie na małym, roztropność, pilność oraz to długie „i tak dalej” małych cnót. Днес станаха именно малките хорица господари: всички те проповядват: покорство и скромност, и благоразумие, и прилежание, и съобразяване, и дългото „и-тъй-нататък“ на малките добродетели. Ибо теперь маленькие люди стали господами: они все проповедуют покорность, скромность, благоразумие, старание, осторожность и нескончаемое «и так далее» маленьких добродетелей. Wszystko, co kobiece, co ze służalczego pochodzi rodu, zwłaszcza ta motłochu mieszanina: panem doli człowieczej stać się to wszystko chce — o, wstręt! wstręt! wstręt! Всичко, що по произход е с женствена и ратайска душа и особено тълпата-от-кол-и-от-въже: това иска сега да бъде господар на цялата човешка съдба — о, погнуса! Погнуса! Погнуса! Все женское, все рабское, и особенно вся чернь: это хочет теперь стать господином всей человеческой судьбы – о отвращение! отвращение! отвращение! Wszystko to pyta bez końca i nie nuży się tym pytaniem: „jak zachować człowieka najlepiej, najdłużej, najprzyjemniej?” То разпитва и не се уморява да разпитва: „Как може да се съхрани човек най-добре, най-дълго, по най-приятен начин?“ Они неустанно спрашивают: «как лучше, дольше и приятнее сохраниться человеку?» I tym stają się oni — panami dnia. С това те са господарите на днешния ден. И потому – они господа сегодняшнего дня. Panów dnia dzisiejszego przezwyciężcie mi, o bracia moi, — tych małych ludzi: oni to są największym niebezpieczeństwem nadczłowieka! Тия господари на днешния ден превъзмогнете, о, мои братя — тия малки хорица: те са най-голямата опасност за свръхчовека! Этих господ сегодняшнего дня превзойдите мне, о братья мои, – этих маленьких людей: они величайшая опасность для сверхчеловека! Przezwyciężcie mi, o ludzie wyżsi, te małe cnoty, małe roztropności, te pyłkowe względy, to rojenie się mrówcze, tę żałosną błogość, to „szczęście najliczniejszych” —! Превъзмогнете, о, възвишени люде, малките добродетели, благоразумия, дребните като песъчинки съображения, мравешкото суетене, „жалките удобства“, „щастието на многолюдието“! Превзойдите мне, о высшие люди, маленькие добродетели, маленькое благоразумие, боязливую осторожность, кишенье муравьев, жалкое довольство, «счастье большинства»!  I raczej rozpaczajcie, niżbyście ulegać mieli. И по-скоро се отчайвайте, отколкото да се предавате. И лучше уж отчаивайтесь, но не сдавайтесь. I, zaprawdę, kocham was za to, że dzisiaj żyć nie umiecie, wy ludzie wyżsi! И наистина аз ви обичам за това, че вие не знаете днес да живеете, о, възвишени люде! И поистине, я люблю вас за то, что вы сегодня не умеете жить, о высшие люди! Gdyż to właśnie jest waszym życiem — najlepszym! Но тъкмо тъй вие живеете най-добре! Ибо так вы живете – лучше всего! 4. 4. 4.0 Macież wy odwagę, o bracia moi? Имате ли мъжество, о, братя мои? Есть ли в вас мужество, о братья мои? Zali jesteście krzepcy sercem? Сърцати ли сте? Есть ли сердце в вас? Nie odwagę przed świadkami, lecz odwagę pustelnika i orła, któremu żaden Bóg już się nie przygląda? Не мъжество пред свидетели, а мъжество на пустинник, на орел, мъжество, което не вижда вече никой бог. Не мужество перед свидетелями, а мужество отшельника и орла, на которое уже не смотрит даже Бог? Dusze zimne, muły, ślepce i opoje krzepkimi sercem dla nas nie są. Студени души, мулета, слепци, пияници — не се назовават според мене сърцати. У холодных душ, у мулов, у слепых и у пьяных нет того, что называю я мужеством. Serce posiada, kto trwogę zna, lecz ją zmaga; kto przepaść widzi, lecz widzi ją z dumą. Сърце има, който знае, що е страх, но надмогва страха, който вижда пропастта, нос гордост. Лишь у того есть мужество, кто знает страх, но побеждает его, кто видит бездну, но с гордостью смотрит в нее. Kto w przepaść spoziera, lecz orłowymi oczy, — kto orła szponami przepaści się chwyta: ten posiada odwagę. Който вижда пропастта, но с орлови очи, който с орлови нокти хваща бездната — той има мъжество. Кто смотрит в бездну, но глазами орла, кто хватает бездну когтями орла – лишь в том есть мужество. 5. 5. 5.0 „Człowiek jest zły” — mówili mi ku pociesze wszyscy najmędrsi. „Човекът е зъл“ — тъй ми казваха за утеха всички най-мъдри люде. «Человек зол» – так говорили мне в утешение все мудрецы. Och, gdybyż to dziś prawdą jeszcze było! Ах, кам да важеше тази истина и за днес! Ах, если бы это и сегодня было еще правдой! Gdyż zło jest w człowieku największą siłą! Защото злината е най-добрата сила на човека. Ибо зло есть лучшая сила человека. „Człowiek stać się musi lepszy i gorszy” — tak oto ja pouczam. „Човекът трябва да стане по-добър и по-зъл“ — така уча аз. «Человек должен становиться все лучше и злее» – так учу я. Najgorsze jest w nadczłowieku niezbędne do najlepszego. Най-злото е потребно за най-доброто на свръхчовека. Самое злое нужно для блага сверхчеловека. Dobre to snadź było dla onego kaznodziei małych ludzi, iż cierpiał on i dźwigał społem grzech człowieczy. Може би да е било добро за онзи Проповедник на малките люде, че е страдал и понесъл греха на човека. Могло быть благом для проповедника маленьких людей, что страдал и нес он грехи людей. Ja zaś doznaję wielkiego grzechu jako największej pociechy. Аз обаче се радвам на големия грях като на своя голяма утеха. Но я радуюсь великому греху как великому утешению своему. Nie powiada się tego wszakże dla długich uszu! Такова нещо обаче не се казва за дълги уши. Но все это сказано не для длинных ушей. Nie każde słowo też każdej gębie przystoi. И не всяка дума подхожда за всяка уста. Не всякое слово годится ко всякому рылу. Subtelne to i dalekie rzeczy: niech owiec racice po nie nie sięgają! Това са тънки, далечни неща: към тях не бива да посягат копита на овце! Это тонкие, дальние вещи: копыта овец не должны топтать их! 6. 6. 6.0 Mniemacie wy może, ludzie wyżsi, żem na to jest, by poprawiać, coście licho zdziałali? О, вие, възвишени люде, мислите ли, че аз съм тук, за да превръщам в добро това, което вие сте направили лошо? О высшие люди, не думаете ли вы, что я здесь для того, чтобы исправить то, что сделали вы дурного? Lub że pragnę wam cierpiącym, wygodniej na przyszłość słać? Или че бих искал за в бъдеще да положа вас, страдалците, в по-удобно легло? Или что хочу я отныне удобнее уложить вас спать, страдающих? Wam niestatecznym, zbłąkanym, na górnych drogach zaprzepaszczonym nowe lżejsze ścieżki wskazywać? Или да посоча на вас, скиталците, заблудените, неуморните катерачи по планините нови, по-достъпни пътеки? Или указать вам, беспокойным, сбившимся с пути и потерявшимся в горах, новые, более удобные тропинки? Nie! Не! Нет! Nie! Не! Нет! Po trzykroć nie! Трижди не! Трижды нет! Coraz to więcej, coraz to lepsi waszego pokroju ginąć mi muszą, — gdyż coraz to zgubniejsze i coraz to twardsze winno być dla was życie. Все повече и повече, все подобри и по-добри от вашия род трябва да погиват, защото животът ви трябва да става все по-лош и по-лош и по-труден. Все больше все лучшие из рода вашего должны гибнуть, – ибо вам должно становиться все хуже и жестче. Tak jedynie Само така Ибо только этим путем — jedynie tak wyrasta człowiek ku górze, gdzie go grom trafia i łamie: wyrasta dość wysoko dla gromu! — само така израства човек до висината, където ще го улучи мълнията и срази: достатъчно високо за мълнията! – только этим путем вырастает человек до той высоты, где молния порождает и убивает его: достаточно высоко для молнии! Ku rzeczom nielicznym, długim a odległym zmierzają dumy i tęsknoty me: czymże mi są wasze małe, liczne i krótkie nędze! Към малкото, към продължителното, към далечното се стреми моята мисъл и копнежът ми, що ме е грижа вашата малка, честа, кратка неволя? На немногое, на долгое, на дальнее направлена мысль моя и тоска моя – что мне до вашей маленькой, обыкновенной и короткой нищеты! I niedostateczne są mi jeszcze cierpienia wasze! Според мене вие не сте достатъчно страдали! По-моему, вы еще недостаточно страдаете! Gdyż wy cierpicie nad sobą, nie cierpieliście jeszcze nad człowiekiem. Защото вие страдате за себе си и все още не сте страдали заради човека. Ибо вы страдаете собой, вы еще не страдали человеком. Kłamalibyście, mówiąc inaczej! Бихте излъгали, ако твърдите обратното! Вы солгали бы, если бы сказали иначе! Nikt z was nie cierpiał nad tym, nad czym ja cierpiałem. Никой от вас всички ви не страда за това, за което страдах аз… Никто из вас не страдает тем, чем страдал я.  7. 7. 7.0 Nie dość mi tego, że grom szkody już nie czyni. За мене не е достатъчно мълнията да не поразява вече. Мне недостаточно, чтобы молния не вредила больше. Nie pragnę go odwodzić: winien się nauczyć, jakby dla mnie — pracował. Не желая да намеря гръмоотвод за нея. Тя трябва да свикне да работи за мене. Не отвращать хочу я ее: она должна научиться работать – для меня. Mądrość ma zbiera się już długo jako chmura, staje się cichszą i ciemniejszą. Моята мъдрост се наслоява вече отколе подобно на буреносен облак, тя става все по-спокойна и по-мрачна. Моя мудрость собирается уже давно, подобно туче, она становится все спокойнее и темнее. Tak czyni każda mądrość, co kiedyś błyskawice rodzić ma. Така прави всяка мъдрост, която трябва да роди един ден светкавици. Так бывает со всякою мудростью, которая должна некогда родить молнии.  Dla tych ludzi dnia dzisiejszego światłem być nie chcę, światłem zwać się nie pragnę. За днешните люде аз не искам да бъда нито светлина, нито да се наричам светлина. Для этих людей сегодняшнего дня не хочу я быть светом, ни называться им. Ich — oślepić chcę: błyskawico mądrości mej! wykłuj oczy im! Тях аз искам да ослепя. Светкавице на моята мъдрост, избоди очите им! Их – хочу я ослепить: молния мудрости моей! выжги им глаза! 8. 8. 8.0 Nie pragnijcie nigdy ponad to, co zdziałać jesteście w stanie: istnieje niedobry fałsz pośród tych, co ponad swą możność chcą. Не пожелавайте нищо свръх вашите възможности: има нелепа лъжливост у тия, които желаят нещо над своите възможности. Вы не должны ничего хотеть свыше сил своих: дурная лживость присуща тем, кто хочет свыше сил своих. Osobliwie, gdy pragną wielkich rzeczy! Особено ако желаят големи неща! Особенно когда они хотят великих вещей! Gdyż oni budzą nieufność do rzeczy wielkich, ci zręczni fałszerze i aktorzy: — i stają się wreszcie fałszywi przed samymi sobą, to zezujące, szminką pokryte, robaczywe plemię, strojne w płaszcz wielkich słów, cnót okazowych i błyskotliwych, a fałszywych dzieł. Защото те събуждат недоверие към големите неща, тези изтънчени подправячи на пари и фокусници: — докато един ден станат подправячи и пред себе си — кривогледи, съблазнителна отвън чревоядина, прикрити зад гръмки фрази, зад рекламната фасада на добродетели, зад блестящи лъжливи подвизи! Ибо они возбуждают недоверие к великим вещам, эти ловкие фальшивомонетчики, эти комедианты – пока наконец они не изолгутся, косые, снаружи окрашенные, но внутри разъедаемые червями, прикрытые великими словами, показными добродетелями, блестящими поддельными делами. Miejcież to na baczności, ludzie wyżsi! Предпазвайте се добре от тях, о, възвишени люде! Будьте тут особенно осторожны, о высшие люди! Nie maż bo dziś nic cenniejszego i rzadszego ponad rzetelność. Защото за мене няма днес нищо по-скъпоценно и по-рядко от честността. Ибо нет для меня сегодня ничего более драгоценного и более редкого, чем правдивость. Czyż to „dziś” nie należy do motłochu? Не е ли това „днес“ на тълпата? Не принадлежит ли это «сегодня» толпе? Motłoch zaś nie wie, co wielkie, co małe, co proste, co rzetelne: on jest niewinnie koszlawy, on zawsze łże. Тълпата обаче не знае що е велико и що е малко, що е право и що е честно: тя е невинно изкълчена душевно, тя лъже винаги. Но толпа не знает, что велико, что мало, что прямо и правдиво: она криводушна по невинности, она лжет всегда. 9. 9. 9.0 Bądźcie dziś nieufni, wy, ludzie wyżsi, wy serdeczni! wy otwarci! Имайте днес голямо недоверие, о, възвишени люде! О, сърцати люде! О, откровени люде! Будьте сегодня недоверчивы, о высшие люди, люди мужественные и чистосердечные! I ukrywajcie dowody wasze! И пазете основанията си в тайна! И держите в тайне основания ваши! To „dziś” do motłochu wszak należy. Защото това „днес“ е на тълпата. Ибо это «сегодня» принадлежит толпе. W co motłoch bez dowodów uwierzył, jakżebyście to chcieli dowodami — obalić? Онова, на което тълпата без основание се е научила някога да вярва, кой би могъл да го обори пред нея с основание? Чему толпа научилась верить без оснований, кто мог бы у нее это опровергнуть – основаниями? Zaś na rynku przekonywa się gestami. И на тържището се убеждава с жестове. На базаре убеждают жестами. Dowody wszakże budzą w motłochu nieufność. Основанията обаче правят тълпата недоверчива. Но основания делают толпу недоверчивой. A jeśli się zdarzy, że prawda zwycięży, pytajcież w słusznym niedowierzaniu: „jakaż niedorzeczność walczyła za nią?” И ако там истината понякога е пожънвала победа, запитайте се с голямо недоверие: „Каква ли мощна заблуда е ратувала за нея?“ И если когда-нибудь истина достигала там торжества, то спрашивайте себя с недоверием: «Какое же могучее заблуждение боролось за нее?» I strzeżcież się uczonych! Пазете се вие също тъй и от учени люде! Остерегайтесь также ученых! Nienawidzą was oni: gdyż bezpłodni są! Те ви мразят, тъй като са безплодни! Они ненавидят вас: ибо они бесплодны! Mają zimne wyschłe oczy, ptak każdy bez piór przed nimi leży. Те имат студени, пресъхнали очи, пред тях лежи всяка птица с оскубана перушина. У них холодные, иссохшие глаза, перед ними лежит всякая птица ощипанной. Tacy chełpią się tym, że nie kłamią, wszakże od niemocy kłamstwa daleko do umiłowania prawdy. Такива се пъчат с това, че не лъжат: ала немощта да лъжеш далече не е още любов към истината. Они кичатся тем, что они не лгут: но неспособность ко лжи далеко еще не есть любовь к истине. Miejcież się na baczności! Пазете се! Остерегайтесь! Niepodleganie febrze nie jest jeszcze poznaniem. Да нямаш треска, далече не значи още да имаш познание! Отсутствие лихорадки далеко еще не есть познание. Wychłodzonym duchom nie dowierzam ja. На застинали умове аз не вярвам. Застывшим умам не верю я. Kto kłamać nie umie, nie wie, czym jest prawda. Който не умее да лъже, той не знае що е истина. Кто не может лгать, не знает, что есть истина. 10. 10. 10.0 Jeśli ku wyżynie zmierzasz, własnych używaj nóg! Искате ли да се издигнете, разчитайте на собствените си нозе! Если вы хотите высоко подняться, пользуйтесь собственными ногами! Nie pozwalaj się wnosić, nie siadaj na cudze grzbiety i głowy! Не допускайте да ви носят нагоре, не сядайте на чужди гърбове и глави! Не позволяйте нести себя, не садитесь на чужие плечи и головы! Lecz ty na konia oto wskakujesz? Ама си се качил на кон? Но ты сел на коня? I oto cwałujesz szybko do swego celu? Препускаш сега чевръсто нагоре към целта си ли? Ты быстро мчишься теперь вверх к своей цели? Pięknie, przyjacielu mój! Отлично, приятелю мой! Ну что ж, мой друг! Lecz oto twa chroma noga wraz z tobą na koniu siedzi! Ала и твоят куц крак ли също е яхнал коня наред с тебе? Но твоя хромая нога также сидит на лошади вместе с тобою! A gdy u celu swego się znajdziesz, gdy z konia zeskoczysz: na swojej właśnie wyżynie — potykać się będziesz! Когато стигнеш до целта си, когато скочиш от коня, тъкмо на своята висина, о, възвишени човече, ти ще се препънеш! Когда ты будешь у цели своей, когда ты спрыгнешь с коня своего, – именно на высоте своей, о высший человек, – ты и споткнешься! 11. 11. 11.0 Wy twórcy, wyżsi wy ludzie! О, вие, творци! Вие възвишени люде! Вы, созидающие, вы, высшие люди! Własnym dzieckiem brzemiennym się tylko bywa. Човек може да носи в утробата си само собствено дете! Бывает беременность только своим ребенком. Nie pozwalajcież wgadywać w siebie niczego i wmawiać! Не позволявайте да ви увещаят, да ви предумат! Не позволяйте вводить себя в заблуждение! Któż to jest waszym bliźnim? Кой е вашият ближен? Кто же ближний ваш? Aczkolwiek działacie „dla bliźniego”, — nie tworzycie wszak dla niego! И макар да работите за „ближния си“, вие все пак не създавате за него! И если действуете вы «для ближнего», – вы созидаете все-таки не для него! Oduczcież mi się tego „dla”, wy twórcy: cnota wasza właśnie chce, byście żadnej rzeczy nie czynili „dla”, „aby” i „ponieważ”. Отучете се от това „за“, о, вие, творци. Тъкмо вашата добродетел изисква от вас да не вършите нищо в името на „за“ и „заради“, и „защото“. Разучитесь же этому «для» вы, созидающие: ибо ваша добродетель требует, чтобы вы не имели никакого дела с этим «для», «ради» и «потому что». Na te małe, fałszywe słowa zatykajcie uszy swe. Би трябвало да запушите ушите си за тези малки лъжливи думички. Заткните уши свои от этих поддельных, маленьких слов. Owo „dla bliźniego” jest cnotą małych ludzi: u nich to obowiązuje „swój swemu” i „ręka rękę myje”: — oni nie mają ani prawa, ani siły do waszego samolubstwa! Това „за ближния“ е добродетел само на малките хорица: там то се изразява така: „какъвто единият, такъв и другият“ и „ръка ръка мие“. Те нямат нито право, нито сила за вашето користолюбие! «Для ближнего» – это добродетель только маленьких людей: у них говорят: «один стоит другого» и «рука руку моет»; у них нет ни права, ни силы для вашего эгоизма! W waszym samolubstwie, wy twórcy, jest przezorność, opatrzność brzemiennych! Във вашето користолюбие, о, вие, творци, има предпазливост и предвидливост на бременна жена. В эгоизме вашем, вы, созидающие, есть осторожность и предусмотрительность беременной женщины! Czego oczyma nikt jeszcze nie ujrzał, owoc: on to chroni, osłania i żywi całą waszą miłość. Онова, което още никой не е съзрял с очи — плодът, приютява, закриля и храни цялата ваша обич. Чего никто еще не видел глазами, плод, – он охраняет, бережет и питает всю вашу любовь. Gdzie jest cała miłość wasza, przy dziecku, tam bywa i całkowita cnota wasza! А където е цялата ваша обич — при детето, — там е също и цялата ваша добродетел. В ребенке вашем вся ваша любовь, в нем же и вся ваша добродетель! Wasze dzieło, wola wasza jest waszym „bliźnim”: nie pozwalajcie wmawiać w siebie fałszywych wartości! Вашето дело, вашата воля е ваш „ближен“. Не позволявайте да ви внушават никакви лъжливи ценности! Ваше дело, ваша воля – «ближний» ваш; не позволяйте навязывать себе ложных ценностей! 12. 12. 12.0 Wy twórcy, wyżsi wy ludzie! О, вие, творци, вие, възвишени люде! Вы, созидающие, вы, высшие люди! Kto rodzić musi, jest chory, kto zaś porodził, bywa nieczysty. Който трябва да ражда, той е болен, а който е родил, е нечист. Кто должен родить, тот болен; но кто родил, тот не чист. Pytajcie kobiet: nie rodzi się wszak dla przyjemności. Попитайте жените: човек не ражда, защото това му прави удоволствие. Спросите у женщин: родят не потому, что это доставляет удовольствие. Ból to kurom i poetom gdakać każe. Болката кара квачки и поети да кудкудякат. Боль заставляет кудахтать кур и поэтов. Wy twórcy, wiele w was nieczystego. О, вие, творци, у вас има много нечистота. Вы, созидающие, и в вас есть много нечистого. Jako że matkami musieliście się stać. Тя се дължи на това, че е трябвало да станете майки. Это потому, что вы должны быть матерями. Nowe dziecko!… O, ileż brudu przyszło wraz z nim na świat! Новородено дете, о, колко много кал е дошла заедно с него на света! Новорожденный: о, как много новой грязи появилось с ним на свет! Uchodźcież na stronę! Отдръпнете се настрана! Посторонитесь! Kto zaś porodził, niech duszę swą umywa! А който е родил, трябва да се изкъпе и очисти душата си! И кто родил, должен омыть душу свою! 13. 13. 13.0 Nie bądźcie cnotliwi ponad własne siły! Не бъдете добродетелни свръх силите си. Не будьте добродетельны свыше сил своих! I nie wymagajcie od siebie niczego nad podobieństwo! И недейте изисква от себе си нищо невероятно! И не требуйте от себя ничего невероятного! Chodźcie tymi śladami, którymi już cnota waszych ojców chadzała! Jakże to chcecie wysoko się wspiąć, gdy cnota ojców waszych z wami się nie wspina? Вървете по стъпките, оставени от добродетелта на бащите ви, как иначе вие бихте могли да се изкачите високо, ако не се изкачваше с вас волята на бащите ви? Ходите по стонам, по которым уже ходила добродетель отцов ваших! Как могли бы вы подняться высоко, если бы воля отцов ваших не поднималась с вами? Kto z rodu swego pierwszym być chce, niech baczy, aby się nie stał ostatnim! А който желае да мине за пръв покорител, да гледа да не стане последен! Но кто хочет быть первенцем, пусть смотрит, как бы не сделаться ему последышем! A w czym nałogi ojców waszych tkwiły, świętymi w tym być nie pragnijcie! И където са пороците на вашите бащи, не се стремете да се представяте за светци! И где есть пороки отцов ваших, там не должны вы желать разыгрывать святых! Czyi ojcowie zabawiali się kobietami, tęgim winem i łowami na dziki: jakżeby ten mógł czystoty od siebie wymagać? А чиито бащи са имали връзки с жени и са обичали силни вина и диви свине, как биха изглеждали те, ако изискваха от себе си целомъдрие? Что было бы, если бы потребовал от себя целомудрия тот, чьи отцы посещали женщин и любили крепкие вина и кабанов? Szaleństwem byłoby to! Би било наистина безумие! Это было бы безумием! Zaprawdę, wiele, zda mi się, czyni już taki, gdy jest mężem jednej, dwóch lub trzech kobiet. Много по-редно би ми се струвало наистина, ако такъв един човек е съпруг на една, две или три жени. Для него, поистине, будет уже много, если будет он мужем одной, двух или трех женщин. I choćby klasztory ustanawiał i ponad drzwiami swymi wypisywał: „droga do świętości”, — rzekłbym mimo to: po co! wszak to nowe tylko szaleństwo! И ако той основеше свещени обители и окачеше над портите надпис: „Път към светеца“, все пак аз бих възразил: Защо? Та това е ново безумие! И если бы основывал он монастыри и писал над дверью: «дорога к святому», – я все-таки сказал бы: к чему! ведь это новое безумие! Ustanowił on sam dla siebie więzienie i ucieczkę: niech mu służą! Той си е основал сам затвор и прибежище: да му е честито! Он основал для себя самого смирительный дом и убежище, – на здоровье! Lecz nie wierzę ja w to. Ала аз не вярвам в това! Но я не верю этому. W samotności wyrasta, co człowiek w nią wniesie, nawet bydlę wewnętrzne. В самотата продължава да расте това, що човек е донесъл със себе си в нея, дори и вътрешният скот. В уединении растет то, что каждый вносит в него, даже внутренняя скотина. Tym sposobem odradza się samotność wielu ludziom. По тази причина мнозина избягват самотата. Поэтому отговариваю я многих от одиночества. Czyż bywało coś niechlujniejszego na świecie ponad świętych pustelników? Имало ли е досега на земята нещо по-скверно от пустинници светци? Существовало ли до сих пор на земле что-нибудь более грязное, чем пустынножители? Wokół nich rozpasywał się nie tylko diabeł — lecz i świnia. Около тях е вилнеел свободно не само дяволът, а също така и нерезът. Около них срывался с цепи не только дьявол, – но и свинья. 14. 14. 14.0 Spłoszeni, zawstydzeni, niezręczni, podobni do tygrysa, gdy mu się skok nie udał: tak oto wy, ludzie wyżsi, przemykaliście mi się na ubocze. Наплашени, засрамени, несръчни, подобни на тигър след несполучлив скок, така, о, възвишени люде, ви виждах аз често да се отдръпвате крадешком встрани. Оробевшими, пристыженными, неловкими, похожими на тигра, которому не удался прыжок его: такими, о высшие люди, видел я часто вас, когда крались вы стороною. Nie udał wam się rzut. В един хвърлей на зарове щастието ви измени. Игра в кости не удалась вам. Aliści, gracze moi, cóż na tym zależy! Ала що от това, о, играчи на зарове! Но что ж из этого, вы, играющие в кости! Nie nauczyliście się grać i szydzić zarazem, jak grać i szydzić należy! Вие не сте се научили да играете, както е редно да играе и да се подиграва човек. Вы не научились играть и смеяться, как нужно играть и смеяться! Czyż nie siedzimy stale przy wielkim stole gry i szyderstwa? Не седим ли ние винаги на голямата маса за подигравки и комар? Не сидим ли мы всегда за большим столом насмешек и игр? A gdy wam rzecz wielka chybiła, czyście wy przeto — chybieni? И ако не сте сполучили във великото, следва ли от това, че самите вие сте несполучливи създания? И если вам не удалось великое, значит ли это, что вы сами – не удались? A skoroście wy nawet chybieni, czyż chybionym jest przeto — człowiek? И ако вие сте несполучливи създания, несполучлив ли е поради това и човекът? И если не удались вы сами, не удался и – человек? Gdy wszakże człowiek jest chybiony: hejże! hejże więc! Ако ли пък и човекът е несполучлив, е тогава, тъй да е! Если же не удался человек – ну что ж! 15. 15. 15.0 Im wyższego rzecz gatunku, tym rzadziej udaje się ona. Колкото от по-горен разред е нещо, толкова по-рядко излиза сполучливо. Чем совершеннее вещь, тем реже она удается. O ludzie wyżsi, nie jesteścież wszyscy społem — nieudani? Вие, о, възвишени люде, не сте ли вие всички несполучливи създания? О высшие люди, разве не все вы – не удались? Bądźcie dobrej myśli, bo cóż na tym zależy! Не губете дух, какво значение има това? Будьте бодры, что из этого! Ileż bo możliwości pozostaje jeszcze! Колко много е още възможно? Сколь многое еще возможно! Uczcie się śmiać z samych siebie, jako śmiać się należy! Приучете се да се смеете сами над себе си, както трябва да се смее човек. Учитесь смеяться над собой, как надо смеяться! I cóż dziwnego, żeście się nie udali lub udali połowicznie, wy na poły rozbici! А и какво чудно има в това, че сте несполучливи, полусполучливи, о, полусломени люде! Что ж удивительного, что вы не удались или что удались наполовину, вы, полуразбитые! Czyż nie prze i nie rozpiera się w was — przyszłość ludzka? Не напира ли и не хлопа ли на вратата у вас човешкото бъдеще? Не бьется ли и не мечется ли в вас – будущее человека? Człowieka dole i głębie największe, wyżyny gwiezdne, jego niesłychana siła: czyż to wszystko nie pieni się i nie burzy niezgodnie w waszym garnku? Човешкото най-далечно, най-дълбоко, най-звездно-високо, неговата чудовищна мощ: нима всичките тези неща не предизвикват общ кипеж във вашето гърне? Все, что есть в человеке самого далекого, самого глубокого, звездоподобная высота его и огромная сила его, – все это не бродит ли в котле вашем? I cóż dziwnego, że niejeden garnek pęka! А и какво чудно има в това, че някое гърне не издържа на този кипеж и се пръсва? Что ж удивительного, если иной котел разбивается! Uczcie się śmiać z samych siebie, jako śmiać się należy! Приучете се да се смеете сами над себе си, както трябва да се смее човек! Учитесь смеяться над собой, как надо смеяться! O ludzie wyżsi, ileż jest jeszcze możliwości! О, вие, възвишени люде, о, колко много неща са още възможни! О высшие люди, сколь многое еще возможно! I zaprawdę, ileż udało się już! И наистина колко много нещо е излязло сполучливо. И, поистине, сколь многое удалось уже! Jakże zasobna jest ziemia w małe dobre doskonałe rzeczy, w rzeczy udane! Колко е богата тази земя с малки добри съвършени неща, е напълно сполучливи неща! Как богата эта земля маленькими, хорошими, совершенными вещами, вещами, вполне удавшимися! Otaczajcie się, ludzie wyżsi, doskonałymi rzeczami! Сложете малки добри съвършени неща около себе си, о, вие, възвишени люде! Окружайте себя маленькими, хорошими, совершенными вещами, о высшие люди! Ich złote obręcze koją serce. Златната им зрялост изцелява сърцето. Их золотая зрелость исцеляет сердце. Doskonałość uczy nadziei. Съвършеното учи да се надяваш. Все совершенное учит надеяться. 16. 16. 16.0 Jakiż to największy grzech popełniono dotychczas na świecie? Кое е било тук — на земята — досега най-големият грях? Что было здесь на земле доселе самым тяжким грехом? Czyż nie były nim słowa tego, który rzekł: „Biada tym, którzy się śmieją!” Не беше ли словото на тоя, който рече: „Горко на тия, които тук се смеят!“ Не были ли этим грехом слова того, кто говорил: «Горе здесь смеющимся!» Czyż nie znalazł powodu do śmiechu chociażby na ziemi tej? Не е ли намерил самият той тук на земята никакви основания за смях? Разве не нашел он на земле никаких оснований для смеха? Snadź źle szukał. Тогава той просто е търсил зле. Значит, искал он плохо. Dziecko nawet znajdzie tu powody. Дори едно дете намира тук основания. Дитя находит здесь основания для смеха. On — nie dość kochał: inaczej ukochałby nas, śmiejących się! Той не е обичал достатъчно: иначе щеше да обича и нас, смеещите се! Он – недостаточно любил: иначе он полюбил бы и нас, смеющихся? Aliści on nienawidził nas i urągał nam, skowyty i zębów zgrzytania zalecając nam. Но той ни мразеше и ни се присмиваше. Ридания и скърцане със зъби ни предвещаваше той. Но он ненавидел и позорил нас, плач и скрежет зубовный предрекал он нам. Czyż należy natychmiast kląć, gdzie kochać nie można? Трябва ли човек да проклина там, където не обича? Надо ли тотчас проклинать, где не любишь? Mniemam — że zły to smak. Струва ми се, това е белег на лош вкус. Это – кажется мне дурным вкусом. Lecz tak on czynić zwykł, ten bezwzględny. А точно тъй правеше той, този безкомпромисник! Но так делал он, этот безусловный. Z motłochu pochodził. Той произхождаше от тълпата. Он происходил из толпы. Sam on tylko nie dość kochał: inaczej mniej by złorzeczył, że się jego nie kocha. И самият той не обичаше достатъчно: иначе би се по-малко сърдил, че не го обичат. И он сам недостаточно любил; иначе он меньше сердился бы, что не любят его. Każda wielka miłość pragnie nie miłości: — ona chce czegoś więcej. Всяка голяма обич изисква не обич: тя изисква нещо повече. Всякая великая любовь хочет не любви: она хочет большего. Uchodźcie z drogi wszystkim tym bezwzględnym! Отдръпнете се от пътя на всички такива безкомпромисници! Сторонитесь всех этих безусловных! Biedny to i chory lud, z rodu motłochu: niechętnie na życie on spogląda, złe wejrzenie ma on dla tej ziemi. Те са бедна болна порода люде, те са рожба на тълпата. Те са врагове на този живот, гледат с лошо око на тази земя. Это бедный, больной род, род толпы – они дурно смотрят на эту жизнь, у них дурной глаз на эту землю. Uchodźcie z drogi wszystkim tym bezwzględnym! Отдръпнете се от пътя на всички такива безкомпромисници! Сторонитесь всех этих безусловных! Ciężkie mają oni nogi i odęte serca: — tańczyć nie umieją. Те имат тежки нозе и душни сърца: те не умеят да танцуват. У них тяжелая поступь и тяжелые сердца – они не умеют плясать. Jakżeby im ziemia lekką być miała! И как ли наистина земята за такива би могла да бъде лека! Как могла бы для них земля быть легкой! 17. 17. 17.0 Krzywo zbliżają się do swego celu wszystkie dobre rzeczy. Изгърбени стигат всички добри дела към целта си. Кривым путем приближаются все хорошие вещи к цели своей. Jako koty wyginają grzbiet, mruczą wobec bliskiego szczęścia, — wszystkie dobre rzeczy tańczą. Подобно на котки те извиват гръб, те мъркат в предчувствие на своето щастие — всички добри неща се смеят. Они выгибаются, как кошки, они мурлычут от близкого счастья своею, – все хорошие вещи смеются. Krok wskazuje, czy ktoś po swojej drodze kroczy: patrzcież, jak chodzę! Стъпките издават дали някой върви по своя път: та вижте мене как вървя! Походка обнаруживает, идет ли кто уже по пути своему, – смотрите, как я иду! Kto zaś do celu swego się zbliża, ten tańczy. Ала който се приближава към целта, си, той танцува. Но кто приближается к цели своей, тот танцует. I, zaprawdę, posągiem nie stałem się ja, jeszcze nie stoję sztywny, zdrętwiały, kamienny jako kolumna; lubię szybki bieg. И наистина аз не съм станал статуя, още не стоя аз там неподвижен, окаменял, един стълб. Аз обичам бързия ход. И, поистине, статуей не сделался я, еще не стою я неподвижным, тупым и окаменелым, как столб; я люблю быстрый бег. A choć na ziemi są też i bagniska oraz grząskie posępki: kto lekkie ma nogi, po mule nawet przebiega prędki i tańczy po nim, jak po zamiecionym lodzie. И макар по земята да има още тресавища и дълбока печал, който притежава леки нозе, все пак се плъзга по тинята и танцува като по пометена пързалка. И хотя есть на земле трясина и густая печаль, – но у кого легкие ноги, тот бежит поверх тины и танцует, как на расчищенном льду. Wznoście serca ku górze, bracia moi, wysoko! jeszcze wyżej! Извисете сърцата си, братя мои, високо! Още по-високо! Возносите сердца ваши, братья мои, выше, все выше! Nie zapominajcie mi też i nóg! Не забравяйте и нозете! И не забывайте также и ног! Podnoście i nogi, dobrzy tancerze, lub lepiej jeszcze: na głowie też stawajcie! И нозете си издигнете, о, вие, отлични танцувачи, а още по-добре изправете се на главите си! Возносите также и ноги ваши, вы, хорошие танцоры, а еще лучше – стойте на голове! 18. 18. 18.0 Tę koronę śmiejącego się, tę różańcową koronę: sam włożyłem sobie na skroń, sam uświęciłem śmiech swój. Този венец на смеещия се, тоз венец от рози: аз самият увенчах главата си с него, аз самият назовах смеха си свещен, не намерих днес друг достатъчно силен да стори това. Этот венец смеющегося, этот венец из роз, – я сам возложил на себя этот венец, я сам признал священным свой смех. Nie znalazłem nikogo o dostatecznej ku temu mocy. Заратустра танцувачът, Заратустра безтегловният, който размахва криле, готов всеки миг да полети, приветствуващ всички птици, готов за полет, блажен лекомисленик. Никого другого не нашел я теперь достаточно сильным для этого. Zaratustra tancerz, Zaratustra lekki, skrzydłami powiewający, polotny, wszystkim ptakom pozdrowienia ślący, gotów i ochoczy, lekkoduch ten błogi: Zaratustra prawdowróżek, Zaratustra prawdośmieszek, ani niecierpliwy, ani też bezwzględny, jeden z tych, co skoki i uskoki ukochał; sam tę koronę włożyłem sobie na skroń! Заратустра прорицателят, Заратустра, който осмива с истината, въоръжен с търпение, не безкомпромисникът, а който обича подскоците встрани: аз самият положих този венец на главата си. Заратустра танцор, Заратустра легкий, машущий крыльями, готовый лететь, манящий всех птиц, готовый и проворный, блаженно-легко-готовый Заратустра вещий словом, Заратустра вещий смехом, не нетерпеливый, не безусловный, любящий прыжки и вперед, и в сторону; я сам возложил на себя этот венец! 19. 19. 19.0 W górę serca, bracia moi, wysoko! jeszcze wyżej! Извисете сърцата си, братя мои, високо! Още по-високо! Возносите сердца ваши, братья мои, выше! все выше! A nie zapominajcie też i nóg! Не забравяйте и нозете! И не забывайте также и ног! Podnoście też i nogi wasze, dobrzy tancerze, lub lepiej czyńcie: na głowie też stawajcie! И нозете си издигнете, о, вие, отлични танцувачи, а още по-добре изправете се на главите си! Поднимайте также и ноги ваши, вы, хорошие танцоры, а еще лучше – стойте на голове! Bywają stworzenia ociężałe nawet w szczęściu, bywają niezdary od urodzenia. В щастието също има тромави животни, има поначало животни, с тромави крака. Существуют и в счастье тяжеловесные звери, есть неуклюжие от рожденья. Przedziwnie mozolą się oni, niby słoń, co na głowie stanąć zamierza. Странно се измъчват те подобно на слон, който се мъчи да се изправи на главата си. Они делают смешные усилия, как слон, старающийся стоять на голове. Lepiej oszaleć ze szczęścia, niźli oszaleć z niedoli, lepiej niezdarnie tańczyć, niźli chromo chodzić. Ала по-добре е да си побъркан от щастие, отколкото да си побъркан от нещастие, по-добре да танцуваш тромаво като мечка, отколкото да куцаш. Но лучше быть дурашливым от счастья, чем дурашливым от несчастья, лучше неуклюже танцевать, чем ходить, хромая. Nauczcież się wreszcie mej mądrości: nawet najlichsza rzecz ma dwie dobre strony, — nawet najlichsza rzecz posiada dobre nogi taneczne: nauczcież się wreszcie, o ludzie wyżsi, stawiać samych siebie na właściwe nogi! И тъй научете тази мъдрост от мене: също и най-лошото нещо има две добри обратни страни, — също и най-лошото нещо има добри нозе за танц: та научете се сами вие, о, добри възвишени люде, да заставате на своите истински крака! Учитесь же у мудрости моей: даже у худшей вещи есть две хорошие изнанки, – даже у худшей вещи есть хорошие ноги для танцев: так учитесь же вы сами, о высшие люди, становиться на настоящие ноги свои! Oduczcież mi się utrapień i wszelkiej motłochu osmętnicy! Та отучете се в замяна на това да изпадате в меланхолия и всякаква печал на тълпата! Разучитесь же скорби и всякой печали толпы! O, jakże żałośni wydają mi się dziś kuglarze motłochu! О, колко печални ми се струват днес още палячовците на тълпата! О, какими печальными кажутся мне сегодня народные шуты. To „dziś” wszakże do tłumu należy. Но „днес“ принадлежи на тълпата. Но это «сегодня» принадлежит толпе. 20. 20. 20.0 Czyńcie mi jako wicher, gdy się z górskich czeluści rwie: w takt własnych dud pląsać on rad, a morza drżą i skaczą pod jego tąpaniem. Постъпвайте като вятъра, когато той се навдига от своите планински усойни дебри, по своята собствена свирка той желае да танцува. Моретата тръпнат и подскачат под неговите нозе. Подражайте ветру, когда вырывается он из своих горных ущелий: под звуки собственной свирели хочет он танцевать, моря дрожат и прыгают под стопами его. Który osłom skrzydła daje, a lwice doi, sławiony niech będzie ten dobry niepohamowany duch, co każde dziś i ciżbę każdą jako burzowy nawiedza wichr, — wszystkim zrzędom i mitrężnym głowom wrogi, wszystkim liściom zwiędłym i chwastom wszelkim: sławiony niech będzie ten dziki dobry wolny wichrowy duch, który po trzęsawiskach i pognębięniach jak po łanach pląsa! Хвала на този добър, необуздан дух, който дава криле на магаретата, който дои лъвиците, който връхлита като вихър всяко „днес“ и всяка тълпа, — който е враг на всички цъфнали бодили и дребнави буквоеди и на всички повехнали листа и плевели; хвала на този див, добър свободен дух на вихър, който танцува по тресавища и скърби като по морава! Хвала доброму неукротимому духу, который дает крылья ослам, который доит львиц, который приходит, как ураган, для всякого «сегодня» и для всякой толпы: – который есть враг всем чертополошным и взбалмошным головам, всем увядшим листьям и сорным травам; хвала этому духу бурь, дикому, доброму и свободному, который танцует по болотам и по печали, как по лугам! Który motłochu psiego plemienia nienawidzi oraz wszelkich nieudanych, ponurych pomiotów: sławiony niech będzie ten wolnych duchów duch, ten śmiejący się wichr, co wszelkim czarnowidom i ropiejącym pył w oczy dmie! Хвала на тоя дух, който мрази охтичавите кучета на тълпата и всяко недъгаво мрачно котило, на тоя дух на всички свободни духове, смеещата се буря, която пръска прах в очите на всички черногледци и гнойници! Который ненавидит чахлых псов из толпы и всякое неудачное мрачное отродье; хвала этому духу всех свободных умов, смеющейся буре, которая засыпает глаза пылью всем, кто видит лишь черное и сам покрыт язвами! O ludzie wyżsi, najlichszym w was jest to, żeście się wszyscy tańczyć jeszcze nie nauczyli, jako tańczyć należy, — w pląsach poza siebie wybiegać! О, вие, възвишени люде, вашето най-лошо е в това: ни един от вас не се е научил да танцува, както трябва да се танцува — да танцува високо над главата си! О высшие люди, ваше худшее в том, что все вы не научились танцевать, как нужно танцевать, – танцевать поверх самих себя! I cóż z tego, żeście się nie udali! Какво значение има, че сте несполучливи създания! Что из того, что вы не удались! Ileż bo rzeczy jest jeszcze możliwych! Колко много е още възможно! Сколь многое еще возможно! Nauczcież się więc śmiechem poza siebie wybiegać. Затова се научете да се смеете високо над главите си! Так научитесь же смеяться поверх самих себя! Wznoście serca ku górze, dobrzy tancerze, wyżej! jeszcze wyżej! Извисете сърцата си, о, вие, отлични танцувачи — високо, още по-високо! Возносите сердца ваши, вы, хорошие танцоры, выше, все выше! A nie zapominajcie przy tym i o śmiechu! И не забравяйте също и веселия смях! И не забывайте также и доброго смеха! Tę koronę śmiejącego się, tę koronę różańcową, wam przerzucam ja ją, o bracia moi! Този венец на смеещия се, този венец от рози: на вас, о, братя мои, хвърлям този венец! Этот венец смеющегося, этот венец из роз, – вам, братья мои, кидаю я этот венец! Uświęciłem śmiech; o ludzie wyżsi, nauczcież mi się — śmiać! Смеха назовах свещен! О, вие, възвишени люде, научете се да се смеете! Смех признал я священным; о высшие люди, научитесь же у меня – смеяться! Pieśń posępku Тъжна песен Песнь тоски 1. 1. 1.0 Gdy Zaratustra te mowy kończył, stał on blisko wyjścia; wraz z ostatnimi słowy wymknął się gościom swoim i uciekł z jaskini na chwilę. Когато говореше тъй, Заратустра стоеше близо до входа на пещерата си: след последните слова обаче той се измъкна от своите гости и за кратко време избяга на открито. Когда Заратустра говорил эти речи, стоял он близко ко входу в пещеру свою; но с последними словами незаметно ускользнул он от гостей и выбежал на короткое время на чистый воздух. — O czyste wokół mnie woni, — zawołał — o błogosławiona wokół mnie ciszo! „О, чисти благоухания около мене“ — се провикна той, — о, свещена тишина околовръст! «О чистый запах, – воскликнул он, – о блаженная тишина, меня окружающие! Lecz gdzież są zwierzęta me? Ала къде са моите животни? Но где звери мои? Bywaj orle, bywaj wężu mój! Елате насам! Ела ти, мой орльо, и ти, моя змийо! Сюда, сюда, орел мой и змея моя! Powiedzcież mi, zwierzęta: ci ludzie wyżsi, wszyscy społem — czyżby oni niemiłą wydawali woń? Я ми кажете, о, мои животни: всички тези възвишени люде заедно, не издават ли те лоша миризма? Скажите мне, звери мои: эти высшие люди все вместе – быть может, они пахнут не хорошо? O, czyste wokół mnie woni! „О, чисти благоухания около мене! О чистый запах, окружающий меня! Teraz dopiero wiem i czuję jak ja was kocham, zwierzęta me. Едва сега разбирам и чувствувам, мои животни, колко много ви обичам.“ Теперь только знаю и чувствую я, как я люблю вас, звери мои». — I Zaratustra powtórzył po raz drugi: „kocham was, zwierzęta me!” И още веднъж Заратустра рече: „Аз ви обичам, мои животни!“ – И Заратустра повторил еще раз: «Я люблю вас, звери мои!» Orzeł zaś i wąż garnęli się doń, słysząc te jego słowa, i spozierali ku niemu. А орелът и змията се притиснаха към него, след като той изрече тези думи, и издигнаха взор към него. Орел же и змея приблизились к нему, когда он произнес эти слова, и подняли на него взоры свои. I tak oto stali wszyscy troje, chłonęli i spijali społem czyste powietrze. Така те стояха безмълвно тримата един до друг и дишаха, и гълтаха заедно чистия въздух. Так стояли они тихо втроем и вдыхали и втягивали в себя чистый воздух. Gdyż tu na zewnątrz jaskini lepsze było powietrze, niźli pośród ludzi wyższych. Защото тук, на открито, въздухът бе по-добър, отколкото в пещерата при възвишените люде. Ибо воздух здесь, снаружи, был лучше, чем у высших людей. 2. 2. 2.0 Zaledwie jednak Zaratustra opuścił swą jaskinię, podniósł się stary wiła, obejrzał się chytrze naokoło siebie i rzekł: — Już wyszedł! Ала едва Заратустра бе напуснал пещерата си, ето че старият магесник се надигна, огледа се лукаво наоколо и каза: „Той излезе! Но едва покинул Заратустра пещеру свою, как поднялся старый чародей, лукаво оглянулся и сказал: «Он вышел! I zaledwie to uczynił, o ludzie wyżsi — gdyż chcę wam tym samym schlebiać imieniem i tą samą chwalbą łechtać, jak on to czynił — już opada mnie zły mój czar i omam, mój szatan posępny, — który Zaratustrze jest przeciw z głębi duszy: wybaczcież mu to! И преди още да ви погъделичкам, и аз, подобно на него, о, възвишени люде, с това похвално и ласкателно име — вече ме облада моят зъл измамник дух и чародеен дух, моят меланхолен дявол, — най-върл враг на този Заратустра: простете му това! И вот уже, о высшие люди, – позвольте и мне, подобно ему, пощекотать вас этим льстивым именем – и вот уже овладевает мною мой злой дух, обманщик и чародей, мой демон тоски, – который до глубины души противник этого Заратустры, – простите это ему! Oto chce on czary swe przed wami czynić, zbliża się właśnie jego pora; daremnie borykam się z tym złym duchem. Сега той иска да чародействува пред вас, тъкмо сега е настъпил неговият час; напусто се боря аз с този зъл дух. Теперь хочет он показать вам свои чары, ибо настал час его: тщетно борюсь я с этим злым духом. Wam wszystkim, jakąkolwiek cześć słowami sobie oddawać zechcecie, zwąc się „wolnymi duchy”, „rzetelnymi”, „pokutnikami ducha”, czy też rozkutymi lub „wielkimi marzycielami, — wam wszystkim, którzy na wielki wstręt cierpicie, którym stary Bóg umarł, a żaden nowy bóg w kołysce i powijakach jeszcze nie spoczywa, wam wszystkim skłonny jest zły mój duch i szatan mój czarnoksięski. Към всички вас, каквито и почести да бихте си въздавали с думи — все едно дали се назовавате «свободни умове» или «праведници», или «покаяници на духа», или «освободените от оковите», или «великите ковчежници», — към всички вас, които страдате подобно на мене от великата погнуса, от която умря старият Бог, а още никакъв нов бог не лежи в люлка и пелени — към всички вас моят зъл дух и чародеен дявол е благосклонен. Всем вам, какое бы почитание ни воздавали вы себе на словах, будете ли вы называть себя «свободомыслящими», или «правдивыми», или «кающимися духом», или «освобожденными от оков», или «алчущими и жаждущими», – всем вам, страдающим подобно мне великим отвращением, для которых умер старый Бог, а новый Бог даже не лежит еще спеленутым в колыбели, – всем вам мил мой дух и демон-чародей. Znam ja was, o ludzie wyżsi, znam też i jego, — tego czarodzieja, którego kochać muszę mimo woli, znam ja Zaratustrę: on sam zda mi się nieraz piękną larwą świętego, — niby nowe przedziwne zamaskowanie, które upodobał był sobie zły mój duch i szatan mój posępny: — kocham Zaratustrę, i, jak mniemam nieraz, k'woli duchowi swemu złemu. Аз ви познавам, о, възвишени люде — познавам и този нечестивец Заратустра, когото мимо волята си обичам, често той ми се струва подобен на красива маска на светец, — подобен на някакъв нов чудноват маскарад, в който моят зъл дух, меланхоличният, дявол намира удоволствие. Аз обичам Заратустра, тъй ми се струва често, заради своя зъл дух. Я знаю вас, о высшие люди, я знаю его, – я знаю также этого демона, которого люблю против воли, этого Заратустру: он сам часто кажется мне похожим на прекрасную маску святого, – похожим на новый удивительный маскарад, в котором находит удовольствие мой злой дух, мой демон тоски, – я люблю Заратустру, часто кажется мне, ради моего злого духа.  Lecz oto opada mnie już i zmaga mnie ten duch ciężkości, ten szatan wieczora i mroku: i, zaprawdę, o ludzie wyżsi, zachciewa mu się — rozwierajcie oczy wasze! — zachciewa mu się zjawić nago; czy mężczyzną, czy kobietą, nie przewiduję tego jeszcze: lecz zbliża się on, zmaga mnie, — biada! rozwierajcie zmysły wasze! Но той вече ме овладява и ме насилва — този дух на тъгата, този дявол на вечерния здрач: и на истина, о, възвишени люде, много му се иска нему — сега отворете очите си, — нему много му се иска да дойде гол — дали в мъжки или в женски, образ, още аз не зная това, ала той иде, той ме насилва, тежко ми! Отворете сетивата си! Но он уже овладевает мною и угнетает меня, этот дух тоски, этот демон вечерних сумерек; и, поистине, о высшие люди, ему хочется – шире раскройте глаза! – ему хочется прийти нагим, мужчиной или женщиной, еще не знаю я; но он идет, он гнетет меня, горе! шире раскройте чувства ваши! Przebrzmiał dzień, nastał wieczór rzeczom wielkim; słuchajcież więc i baczcie, o ludzie wyżsi, zali mężczyzną, czy też kobietą, jest ten zły duch wieczora i mroku! Денят отмира, за всички неща настъпва сега вечерта, дори за най-добрите. Слушайте сега и гледайте, о, възвишени люде, какъв дявол е — все едно дали мъж или жена — този дух на вечерната тъга!“ День отзвучал, для всех вещей наступает теперь вечер, даже для лучших вещей; слушайте теперь и смотрите, о высшие люди, каков этот демон, мужчина ли, женщина ли, этот дух вечерней тоски!» Tak oto rzekł stary wiła, obejrzał się chytrze wokół i sięgnął po harfę. Тъй рече старият магесник, огледа се лукаво и посегна към арфата си. Так говорил старый чародей, лукаво оглянулся и схватил свою арфу. 3. 3. 3.0 Gdy dzienny już przygasa blask, Gdy rosy ukojenie Na ziemię sączyć się poczyna, Niewidocznie i bezgłośnie Łagodnymi bowiem kroki Stąpa rosy ukojenie jako wszyscy miłosierni: Pomnisz wonczas, pomnisz, serce me płomienne, Jak pragnęłoś ongi, Łez niebiańskich, ros kojących Wyczerpane i łaknące. Jak żółtym szlakiem po murawie Wieczornego słońca wejrzenia złośliwe Skroś czarnych drzew wokół cię padały, Oślepiające skwarnego słońca blaski urągliwe? На развиделяване, щом падне на росата свежата отрада — невидима и безшумна, — защото обувки меки носи, утешителката роса, подобна на всички утешителки по света, спомняш ли си ти, спомняш ли си ти, пламенно сърце, как нявга, измъчвано от жажда палеща, жадуваше за небесните сълзи и капките роса, когато по пожълтелите пътеки през черни дървеса се прокрадваха лъчите зли на вечерното слънце и с жарки погледи злорадо заслепяха твоите очи? Когда яснеет воздух и на землю, Как утешение, роса нисходит Стопой невидимой, неслышанной и нежной, Как все несущее успокоенья сладость, – Ты вспоминаешь ли, горячая душа, – Какою жаждою томилась ты когда-то По ниспадающим с небес слезам-росинкам, Усталая в изнеможенье жалком, Под злыми взглядами спускавшегося солнца, Спешившего тропинкой пожелтевшей Злорадно ослеплявшими лучами Между дерев, черневших вкруг меня. Prawdy oblubieniec? „Жених на истината? Ты истины жених? так тешились они. Ty? — szydziły one Nie! Poeta tylko! Ти?“ Гавреха се те. Не! Поет си само! Нет, ты поэт, и только. Zwierzę chytre, łupieżcze, pełzające, Co kłamać musi, Z wiedzą, z wolą musi łgać: Łupu łaknąć, Za jaskrawą maską tkwić, Samemu sobie larwą, Samemu sobie łupem być I to — prawdyż to miłośnik? Животно, хитро, хищно, дебнещо, принудено да лъже, съзнателно да: си служи с лъжа! За плячка настървено, маска шарена надянал, ала маска и за себе си, сам на себе си плячка — на истината жених ли е това? Ты хищный, лживый, ползающий зверь, Который должен лгать, Под маской хитрой жертву карауля, Сам маска для себя И сам себе добыча. И это истины жених? Nie! О, не! О нет! Szaleniec tylko! Tylko poeta! Само шут! Само поет! Лишь скоморох, поэт, и только! Co od rzeczy gada, Spoza larw błazeńskich jaskrawe brednie głosi, Po fałszywych mostach snów ciągle się snujący, Po barwistych tęczach, Gdzie fałszywe nieba I ziemie fałszywe. Ciągle się snujący, zawsze tułający, To szaleniec tylko! To tylko poeta! Дрънкащ като фарфара, под палячовската маска приказки несветни сипещ, по мостовете на лъжовни думи скитащ и по дъгите пъстри на дъжда, между лъжовни небеса и лъжовни светове, носещ се насам-натам, о, само шут си ти и поет! Хитро болтающий под маскою затейной, Ты, рыскающий вкруг, карабкаясь, всползаешь По ложным из нагроможденных слов мостам, По лживым радугам среди небес обманных. Лишь скоморох, поэт, и только! Więc to — prawdy oblubieniec? Жених на истината ли е той? И это – истины жених? Nie cichy, nie drętwy, nie gładki, nie zimny I nie sposągowiały Jako posąg Boga, Przed chromami nie stawiany Jako warta Boża: Nie! Не тих, застинал, гладък, хладен, превърнат в истукан, не в стълп пред храма божи, не страж пред прага божи. Не! О нет! Ты не стоишь холодный, неподвижный, Как образ божества, спокойный, Как изваяние его пред храмом, Как врат Господних страж… Tyś mi wrogi prawdy tym posągom, W każdej puszczy bardziej swojski, niźli przed świątnicą, Pełen kociej samowoli, Poprzez każde okno walisz Skokiem! w każdy spadasz traf, Każdą knieję rad powęszysz, Żądnie — tęsknie w nozdrza chłoniesz, Aby w puszczy uroczysku Wśród drapieżców gdzieś plamistych Biegać piękny, kraśny, grzesznie zdrów, Z obwisłymi żądzą wargi, Błogo szyderczy, piekielny, błogo krwiożerczy W mateczniku krążyć, rabując, pełzając i łżąc: Lub jak orzeł, co długo W przepaściach drętwy topi wzrok, W swoich przepaściach: O, jakże się tu one w dół, W otchłań, w bezdeń, W coraz to głębszą kłębią głąb! Potem, Nagle: w drżący grot, W śmigły lot, Już w jagnięta orzeł godzi. Gromem spada ptak rozżarty, Jagniąt krwi łakomy, Jagnięcym zawsze duszom wróg, Wróg wszystkiemu, co spoziera Sennie, jagnięco, z runy kędzierzawej, Co patrzy szaro, owczo, poczciwie, jagnięco! Враг на истината и нейните знаци. В пущинака той се чувствува най-добре, не храмът божи негов дом е. С дързостта на котка през всеки прозорец скача той. Хоп! в неизвестността. Мами го тайната на девствения лес, обхванат от копнеж на страст да издуши къде си в тия лесове ти бродил сред хищни пъстрокожи зверове, грешно здрав и красавец пъстър, с провиснали от стръв уста, блажено присмехулен, блажено пъклен и блажено кръвожаден, дебнеш из засада, похищаващ: или като орел, що дълго дебне, забил взор в бездната под него, във своите бездни: о, как се вият те и се спускат стръмно все надолу, в безкрайни пропасти дълбоки! И как с полет прав като стрела внезапно на агнета налита, стръвно изгладнял, за агнета петимен, намразил всички агнешки души, ожесточен против всичко, що агнешки смирено гледа, овчедушно, агнеоко, с руно къдраво и сиво, с овче-агнешко благоволение! Ты добродетельной устойчивости враг, Не в храмах дома ты, а в дикой чаще, Ты полн упрямого, кошачьего стремленья, Рад выпрыгнуть в окно под всякий случай И лесу девственному рад кричать приветно, Что в чаще непролазной ты носился. Средь пестрых хищников в косматых шкурах, Греховной красоты здоровья полный, – Что, сладострастно ноздри раздувая, Насмешливый в блаженстве кровожадном, Ты хищничал и крался полный лжи. Порой орлу подобно с высоты, Уставив в глубину недвижный взгляд, В свое владенье, в пропасть смотришь долго, Как, вглубь стремясь, она все ниже, вниз Змеится кольцами, спускаясь внутрь – И вдруг Затем В падении отвесном Полет, как меч, направив, В ягнят ударил ты, Стремительно бросаясь с хищным жаром Терзать ягнят Со злобой против всех овечьих душ И яростно кипя на все, что смотрит Овцеподобно, ягнеоко и курчаво, С приветной тупостью ягнят молочных. Tak oto Orle, panterze Są tęsknoty poety, Są twoje tęsknoty pod masek tysiącem, Ty szaleńcze! Ty poeto! И така, орлоподобни, пантероподобни са вси копнежи на поета, са твоите копнежи зад хилядите маски твои, о, шуте и поете! Вот так Пантеры свойств, орлиных качеств Исполнены поэта ощущенья, Они твои под тысячью личин. Твои, поэт и скоморох! Ty, coś dojrzał w człeku Równie Boga, jak i owcę —: Chcesz Boga rozszarpać w człowieku Oraz owcę w człeku, A rozszarpując śmiać się Oto, oto twa szczęśliwość! Ти, що съзираш у човека еднакво и овца, и бог — в човека да разкъсваш бога, както овцата в човека, и разкъсвайки, от смях да се заливаш, това нали за тебе е блаженство! Ведь это ты, признавший в человеке Так безразлично Бога и овцу, И божество терзая в человеке, В нем также и овцу терзаешь ты, Терзаешь, радуясь. Szczęśliwość pantery i orła! Szczęśliwość błazna i poety! На пантера и орел блаженство! На поет и шут блаженство! Твое блаженство в этом, Блаженство злой пантеры и орла, Блаженство скомороха и поэта. Gdy dzienny już przygasa blask, Gdy zielony sierp księżyca Pośród nieba już purpury Zawistnie pomyka: — wrogi dniowi, W każdym kroku skrycie Girlandy róż wiszących Sierpem zetnie, aż padną I blade w nocy runą głębie: Tak zapadłem niegdyś ja Z obłędu prawdy mego, Z moich tęsknot dnia, Znużony dniem, od światła chory, — runąłem wstecz, w mrok i w cień: Spiekotą jednej prawdy Niegdyś tak spragniony: — zali pomnisz, pomnisz jeszcze, serce moje wrzące, Jak tu żyłoś ongi? Żem wygnańcem jest Z dziedzin wszelkiej prawdy, Szaleniec tylko! Tylko poeta! В здрача още светъл, когато на луната сърпът сред пурпурното зарево на отмиращия ден плъзга се със завист към светлика на деня покрай люлки от рози, с тихи стъпки, докато, докоснати от него, избледнеят и потънат в мрака на нощта. Тъй нявга паднах и аз самият от безумието на истината моя, от копнежите на светлия ми ден, изнурен от деня и от светлината болен, потънах в мрака на нощта, в сянката дълбока. От истина едничка обжегнат и от жажда огнена изгарящ: спомняш ли си още, о, пламенно сърце? Как ти жадуваше тогава? Че съм прокуден аз от всяка истина, че само шут, че само поет съм аз! Когда яснеет воздух и луна Серпом зеленоватым между тучек, Среди полос пурпурных вдруг мелькнувши, Прокрадется, завистливо, как враг, Дневного света враг, Она все ближе, ближе подступает, Подрезывая тайно, постепенно Ковры из роз, гирляндами висящих, Пока цветы с головкой побледневшей Не опрокинутся в ночную тьму. Так я упал когда-то с высоты, Где в сновиденьях правды я носился – Весь полный ощущений дня и света, Упал я навзничь в тьму вечерней тени, Испепеленный правдою одною И жаждущий единой этой правды.  Ты помнишь ли еще, горячая душа, Как мы тогда томились этой жаждой, Томились тем, что ты в изгнанье вечном От всякой правды далеко, Лишь скоморох, поэт, и только. O nauce За науката О науке Tak śpiewał wiła; zaś wszyscy obecni wplątali się niepostrzeżenie, jak ptaki, w sieć jego chytrej i posępnej rozpusty. Тъй пееше магесникът и всички събрани там се уловиха, подобно на птички, незабелязано в мрежата на неговата лукава и тъжна сласт. Так пел чародей; и все собравшиеся попали, как птицы, незаметно в сети его хитрого, тоскливого сладострастия. Tylko sumienny z ducha nie dał się omotać: czym prędzej odebrał wile harfę i wołał: — Powietrza! Само добросъвестникът на духа не се улови. Светкавично бързо той отне арфата от магесника и се провикна: „Въздух! Только совестливый духом не был пойман им: он быстро выхватил арфу из рук чародея и воскликнул: «Воздуху! Wpuśćcie świeżego powietrza! Пуснете да влезе чист въздух! Впустите чистого воздуху! Niech Zaratustra tu wejdzie. Uczyniłeś tę jaskinię duszną i jadowitą, ty stary wiło! Ти внасяш в тази пещера задуха и отрова, о, ти проклет, стар магеснико! Впустите Заратустру! Ты делаешь воздух этой пещеры удушливым и ядовитым, ты, старый, злой чародей! Wabisz, przebiegły fałszerzu, w nieznane pożądania i puszcze. Ти прелъстяваш, о, ти, лицемерино, изпечен мошенико, към непознати страсти и пущинаци. Лживый и утонченный, ты соблазняешь к неведомым страстям и к неведомым пустыням. I biada, gdy tacy jak ty, o prawdzie mówią i świadczą! И наистина е жалко, че такива като тебе тръбят и гръмко славословят истината! И горе, если такие, как ты, говорят об истине и придают значение ей! Biada wszystkim wolnym duchom, które przed takimi czarownikami nie mają się na baczności! Горко на всички свободни умове, които не са нащрек пред такива магесници! Горе всем свободным умам, которые не остерегаются таких чародеев! Przepadła ich wolność: ty wabisz z powrotem w więzienia, — ty stary posępny szatanie, w twej skardze brzmi wabiąca fletnia, jesteś jako ci, co swą pochwałą czystoty zapraszają do rozpusty! Свършено е с тяхната свобода: ти учиш и прелъстяваш обратно в затворите, — о, ти, стар меланхоличен дяволе, от твоя поплак звучи омайна свирка, ти приличаш на онези, които с възхвала на целомъдрието съблазняват скрито към сладострастия!“ Они должны проститься со свободой своей: ты учишь возвращению в тюрьмы и манишь назад, в темницы, – ты старый, мрачный демон, в жалобе твоей слышится манящая свирель, ты похож на тех, кто своей похвалой целомудрию призывает тайно к разврату!» Tak mówił sumienny. Stary wiła spoglądał naokoło, upajał się zwycięstwem i przełknął dzięki temu zgryzotę, którą mu zgotował sumienny. Тъй каза добросъвестникът; старият магесник обаче се огледа и преглъщайки досадата, причинена му от добросъвестника, се наслаждаваше на победата си. Так говорил совестливый; старый же чародей оглядывался вокруг, наслаждаясь победой своей, и оттого проглотил досаду, причиненную ему совестливым. «Помолчи! – сказал он скромным голосом. – — Bądź cicho! — rzekł skromnym głosem — dobre pieśni chcą dobrze rozbrzmiewać; po dobrych pieśniach należy długo milczeć. „Млъкни — рече той със скромен глас. — Добри песни искат добър отклик: след добри песни трябва дълго да мълчим. Хорошие песни должны хорошо отзываться в сердцах: после хороших песен надо долго хранить молчание. Czynią to wszyscy tu obecni, wszyscy ludzie wyżsi. Тъй постъпват всички възвишени люде. Так поступают все эти высшие люди. Tyś jednak niewiele zrozumiał z mej pieśni? Ала ти навярно малко нещо си разбрал от моята песен. Но ты, должно быть, мало понял из песни моей? Mało w tobie czarodziejskiego ducha. У тебе има малко от магеснически дух.“ В тебе очень мало от духа чародея». — Pochwalasz mnie tym odłączeniem od siebie, — odparł sumienny — rad o tym słyszę! „Ти ме хвалиш — отвърна добросъвестникът, — щом ме отделяш от себе си. Е, добре! «Ты хвалишь меня, – возразил совестливый, – отделяя меня от себя; ну что ж! Lecz tu obecni, — co widzę? Ала вие другите, що виждам аз? Но вы, остальные, что вижу я? Wszak wy wszyscy macie wciąż jeszcze lubieżne oczy —: Dusze wolne, gdzież się wasza wolność podziała! Вие всички седите там все още със сластни очи: О, свободни души, къде отлетя свободата ви? Вы все сидите еще с похотливыми глазами о свободные души, куда девалась свобода ваша! Wyglądacie mi nieomal jak ci, co swawolnym nagim tancerkom przyglądali się zbyt długo: dusze wasze tańczą! Едва ли не ми изглеждате подобни на люде, които дълго време са гледали танца на развратни голи девойки: самите ви души танцуват! Вы кажетесь мне похожими на тех, кто долго смотрел на развратных женщин, нагих и танцующих: ваши души сами начали танцевать! W was, ludzie wyżsi, jest snadź więcej tego, co wiła nazywa swym duchem czarów i omamu: — jesteśmy snadź odmienni. У вас, о, възвишени люде, трябва да се таи много от това, което магесникът назова свой дяволски магически и лъстив дух — ние наистина трябва да се различаваме съществено един от друг. В вас, о высшие люди, еще много есть из того, что чародей называет своим злым духом обмана и чар, – мы, конечно, должны быть различны. I zaprawdę, zbyt długo mówiliśmy i rozmyślaliśmy razem, zanim Zaratustra powrócił do swej jaskini, abym tego nie wiedział: jesteśmy odmienni. И действително ние приказвахме и размишлявахме достатъчно дълго, преди да се завърне Заратустра в своята пещера, за да разбере, че ние се различаваме съществено помежду си. И, поистине, мы достаточно говорили и думали вместе, прежде чем Заратустра вернулся в пещеру свою, достаточно, чтобы знать, что мы различны. Wy i ja, my poszukujemy rzeczy odmiennych nawet tu na górze. Ние търсим различно нещо дори и тук, горе — вие и аз. И мы ищем различного даже здесь, наверху, вы и я. Ja mianowicie szukam więcej pewności i przeto trafiłem do Zaratustry. Именно аз търся повече сигурност, затова дойдох при Заратустра. Ибо я ищу побольше устойчивости, потому и пришел я к Заратустре. Albowiem on jest najmocniejszą jeszcze wieżą i wolą — dziś, gdy wszystko się chwieje, gdy cała ziemia drży. Тъкмо той е все още най-яката крепост, твърдина и воля, — днес, когато всичко се клати, когато цялата земя се тресе. Ибо он самая крепкая башня и воля – теперь, когда все колеблется, когда вся земля дрожит. Wy zaś, gdy spojrzę w te wasze oczy, jakimi teraz spoglądacie, zda mi się niemal, że wy szukacie więcej niepewności, — więcej dreszczów, większego niebezpieczeństwa, większego trzęsienia ziemi. А пък вие, като виждам с какви очи ме гледате, почти ми се струва, че вие търсите повече несигурност: — повече страхотии, повече опасности, повече земетръси. Но когда я вижу глаза ваши, какие вот сейчас у вас, я скорее поверил бы, что вы ищете побольше неустойчивости, – побольше трепета, побольше опасности, побольше землетрясения. Zachciewa się wam, ludzie wyżsi, tak mi się nieomal widzi, wybaczcież temu zwidzeniu, — zachciewa się wam najgorszego, najniebezpieczniejszego życia, które mnie trwogą najbardziej przejmuje, życia dzikich zwierząt, lasów, jaskiń, stromych gór i błędnych czeluści. Иска ви се едва ли не, поне на мене тъй се струва, простете ми, ако си внушавам това, о, вие, възвишени люде, — иска ви се най-коварният, най-опасният живот, който на мене внушава най-много страх — живот на диви зверове, — искат ви се диви гори, пещери, стръмни планини и коварни усои. Вы хотите, так кажется мне, простите предположение мое, о высшие люди, – вы хотите самой трудной, самой опасной жизни, внушающей мне наибольший страх, жизни диких зверей, хотите лесов, пещер, горных стремнин и непроходимых ущелий. I nie przewodników, wyprowadzających z niebezpieczeństwa, upodobaliście sobie najbardziej, lecz tych, którzy ze wszystkich dróg sprowadzają, was pociągają uwodziciele. И не ви харесват най-много спасителите, избавителите от опасност, а тия, които ви отклоняват от правите пътища — прелъстителите. И не те, что выводят вас из опасности, нравятся вам больше всего, а те, что отвращают вас в сторону от всех дорог, совратители. Aczkolwiek takie zachcenia prawdziwe są w was, mnie wydają się one mimo to niemożliwe. Ала ако все пак у вас има наистина такова желание, то ми се струва невъзможно. Но если такое желание истинно в вас, все-таки оно кажется мне невозможным. Albowiem trwoga — ona to jest w człowieku uczuciem pierworodnym i zasadniczym; trwogą tłumaczy się wszystko, grzech pierworodny i cnota pierworodna. Страхът именно е вродено и основно чувство на човека. Със страх се обяснява всяко нещо — наследственият грях и наследствената добродетел. Ибо страх – наследственное, основное чувство человека; страхом объясняется все, наследственный грех и наследственная добродетель. Z trwogi wyrosła i moja cnota, a zwie się ona: nauką. От страха се е родила и моята добродетел, която се зове: наука. Из страха выросла и моя добродетель, она называется: наука. Trwoga przed dzikim zwierzęciem — wszczepiano ją najdłużej człowiekowi, włączając trwogę przed tym bydlęciem, co się w nas samych kryje i trwoży: — Zaratustra zwie to: „bydlęciem wewnętrznym”. Именно страхът пред дивия звяр — той е бил най-дълго внедряван на човека, включително и пред животното, което той крие в самия себе си и от което се бои, Заратустра го нарича «вътрешния скот». Ибо страх перед дикими животными – этот страх дольше всего воспитывается в человеке, включая и страх перед тем животным, которого человек прячет и страшится в себе самом. – Заратустра называет его «внутренней скотиной». Ta długa stara trwoga, stawszy się wreszcie subtelną, duchową i uduchowioną, zwie się dziś, jak mniemam: nauką. Този продължителен стар страх, станал накрая изтънчен, духовен, одухотворен — днес, струва ми се, се зове наука.“ Этот долгий, старый страх, ставший наконец тонким и одухотворенным, – нынче, сдается мне, называется: наука». Tak mówił sumienny. Zaratustra, który w tej właśnie chwili do jaskini wstępował, a ostatnie słowa usłyszał i odgadł, rzucił sumiennemu garść róż i śmiał się z jego „prawd”. Тъй каза добросъвестникът, ала Заратустра, който току-що се бе завърнал в пещерата и беше чул последните думи и отгатнал техния смисъл, хвърли на добросъвестника един наръч рози и се изсмя над неговите истини. Так говорил совестливый; но Заратустра, который только что вернулся в пещеру свою и слышал последние слова и угадал смысл их, кинул совестливому горсть роз и смеялся над «истинами» его. — Co takiego! — wołał — co słyszę? „Как! — провикна се той. — Що чух ей сега? «Как! – воскликнул он. – Zaprawdę, mniemam i ja z kolei, żeś albo ty szaleniec, albo ja nim jestem: przeto „prawdę” twą raźnym chwytem wnet na głowie ci postawię. Струва ми се наистина, че или ти си шут, или самият аз: а твоята «истина» само в един миг ще обърна с главата надолу. Что слышал я только что? Поистине, кажется мне, что или ты глупец, или я сам, – и твою „истину“ мигом поставлю я вверх ногами. Trwoga bowiem — jest naszym stanem wyjątkowym. Страхът — именно — е наше изключение. Ибо страх – исключение для нас. Odwaga wszakże, żądza przygód, ochoczość do wszystkiego, co niepewne, na co nikt się jeszcze nie poważył — odwaga zda mi się człowieka przedhistorią całą. А смелостта и приключението и насладата от неизвестността, от онова, на което още никой не се е осмелил — смелостта ми се струва цяла предистория на човека. Но мужество, дух приключений, любовь к неизвестному, к тому, на что никто еще не отважился, – мужеством кажется мне вся предшествующая история человека. Najdzikszym, najodważniejszym zwierzętom pozazdrościł on cnót i wydarł je im: i wtedy dopiero stał się — człowiekiem. На най-дивите, най-смелите животни той е отнел от завист всички техни добродетели и едва тогава е станал в истинския смисъл човек. Самым диким, самым мужественным животным позавидовал он и отнял у них все добродетели их: только этим путем стал он – человеком. Ta odwaga, gdy się wreszcie subtelną stała, duchową i uduchowioną, ta odwaga człowieka o skrzydłach orła i roztropności węża, ona to, mniemam, zwie się dziś Тази смелост, накрая станала изтънчена, духовна и одухотворена, тази човешка смелост с крила на орел и мъдрост на змия: тя, струва ми се, днес се назовава…“ Это мужество, ставшее наконец духовничьим, духовным, это мужество человеческое, с орлиными крыльями и змеиною мудростью: это мужество, сдается мне, называется теперь…» „Zaratustra”! zawołali wszyscy obecni, jakby jednymi usty i wszczęli przy tym wielki śmiech, który wszakże oderwał się od nich jako ciężka chmura. „Заратустра“ — извикаха вкупом всички събрани там сякаш от една уста и избухнаха в гръмък смях. Като че ли някакъв тежък облак се вдигна от тях. «Заратустрой!» – крикнули в один голос все собравшиеся и громко рассмеялись; но от них поднялось как бы тяжелое облако. Nawet wiła śmiał się i rzekł przezornie: — Niechże i tak będzie! Също и магесникът се разсмя и рече хитроумно: „Отлично! Чародей также засмеялся и сказал с лукавым видом: «Ну что ж! Już prysnął zły mój duch! Той изчезна — моят зъл дух! Он ушел, мой злой дух! Wszak sam ostrzegałem was przed nim, mówiąc, że to oszust jest, duch łżywy i omamny. Та мигар самият аз не ви предпазвах от него, като ви казвах, че той е измамник, дух на лъжата и заблудата? И разве я сам не предостерегал вас от него, когда говорил, что он обманщик, дух лжи и обмана? Osobliwie, gdy się nago ukaże. Особено когато се показва гол. Особенно когда он показывается нагим. Lecz cóżem ja winien tym jego podstępom! Ала що съм аз виновен за неговите коварства! Но разве я ответствен за козни его! Czyż ja stworzyłem jego i świat ten? Аз ли съм създал него и света? Разве я создал его и мир? Hejże więc! Както и да е! Ну что ж! Bądźmyż znowu zgodni i dobrej myśli! Нека се придобрим отново и да бъдем в добро настроение! Будем опять добрыми и веселыми! Aczkolwiek Zaratustra gniewnie spoziera — spojrzyjcież tylko! dąsa się on na mnie —: — wszakże zanim noc nadejdzie, będzie mnie kochał i sławił, bez takich szaleństw długo żyć on nie może. И макар Заратустра да ме гледа вече сърдито — погледнете го само, — яд го е на мене, аха, — преди още да настъпи нощта, отново той ще свикне да ме обича и да ме хвали, той не може да живее дълго, без да върши такива щуротии. И хотя Заратустра смотрит уже сердито – взгляните же на него! он сердится на меня, – но прежде чем наступит ночь, научится он снова меня любить и хвалить, он не может долго жить, не делая этих глупостей. On — kocha swych wrogów: tę sztukę posiadł najlepiej ze wszystkich, kogo znałem. Той обича своите врагове: това изкуство той владее най-добре от всички, които съм видял досега. Он – любит врагов своих; это искусство понимает он лучше всех, кого только я видел. Lecz mści się on za to — na swych przyjaciołach! Ала затова пък той си отмъщава на своите приятели!“ Но за это он мстит – друзьям своим!» Tak mówił stary wiła, a ludzie wyżsi poklask mu dali: tak iż Zaratustra począł obchodzić swych przyjaciół i ściskać im dłonie złośliwie i z miłością, — czyniąc to jak ktoś, co wszystkim wygodzić w czymś pragnie i przeprosić za coś chce. Тъй рече старият магесник и възвишените люде одобриха думите му, а Заратустра започна да обикаля и да стиска ръцете на своите приятели със злост и обич, също като някой, който от всекиго трябва да измоли прошка за стореното зло. Так говорил старый чародей, и высшие люди согласились с ним; так что Заратустра стал обходить друзей своих, пожимая им руки со злобой и любовью, – как тот, кому у каждого нужно испросить прощенья в чем-то и что-нибудь загладить. Gdy znalazł się jednak przy tym u wyjścia z jaskini, już go chętka porwała, aby na świeże powietrze do zwierząt swych wyskoczyć, — chciał się tedy wymknąć. Ала когато стигна до вратата на пещерата си, ето че силно му се дощя да излезе отново на чист въздух — там отвън, при своите животни, и той понечи да се измъкне навън. Но когда подошел он к вратам пещеры своей, ему опять захотелось на чистый воздух и к зверям своим – и он уже собрался ускользнуть к ним. Wśród cór pustyni Между дъщерите на пустинята Среди дочерей пустыни 1. 1. 1.0 — Nie odchodź, — rzekł wówczas pielgrzym, zwący siebie cieniem Zaratustry — pozostań z nami, — gdyż dawna głucha żałość gotowa nas znów ogarnąć. „Стой, не излизай! — се обади тогава пътникът, който се наричаше сянката на Заратустра. — Остани при нас, иначе пак ще изпаднем в старата тежка меланхолия. «Не уходи! – сказал тут странник, называвший себя тенью Заратустры. – Останься с нами, – иначе прежняя, удушливая тоска опять овладеет нами. Już stary wiła swym najgorszym zadrwił z nas w najlepsze i spojrzyj tylko, dobry pobożny papież ma łzy w oczach i wypłynął już całkowicie na morze posępku. Старият магесник вече ни угости с най-лошите си гозби и ето че добрият набожен папа там седи със сълзи в очите си и се готви отново да заплува по морето на тъгата. Уже лучшим образом угостил нас этот старый чародей всем худшим, что было у него, и смотри, добрый благочестивый папа сидит уже со слезами на глазах и готов плыть по морю тоски. Ci królowie zaś nadrabiają widocznie tęgą miną: pośród nas wszystkich oni nauczyli się dziś tego najlepiej! А тези крале там биха могли наистина все още да се преструват пред нас на весели, на това се научиха те днес от самите нас най-добре! Эти короли, кажется мне, еще делают перед нами хорошую мину: ибо этому научились они у всех нас сегодня лучше всего! Gdyby wszakże świadków tu nie było, trzymam zakład, wszczęłaby się i u nich ta zgubna igraszka — zgubna igraszka przeciągających chmur, wilgotnych smętków, przysłoniętego nieba, skradzionych słońc, wyjących wichrów jesiennych, — zła igraszka naszego wycia i wołania na pomoc: pozostań przy nas, o Zaratustro! Ала ако нямаше свидетели, ловя се на бас, че и при тях ще започне отново злата игра, — злата игра на скитащи облаци, на мокра тъга, на забулено небе, на откраднати слънца, на виещи есенни фъртуни, — злата игра на нашия зной и писък за помощ; остани при нас, о, Заратустра! Но не будь свидетелей, держу пари, и у них опять началась бы скверная игра, – скверная игра ползущих облаков, влажной тоски, заволоченного неба, украденных солнц, завывающих осенних ветров, – скверная игра нашего плача и крика о помощи – останься у нас, Заратустра! Wiele tu utajonej niedoli, co przemówić pragnie, wiele z wieczora, z chmur, wiele z dusznego powietrza! Тук има много прикрита неволя, която иска да говори, много вечер, много облаци, много душен въздух! Здесь много скрытой нищеты, которая хочет говорить, много сумрака, много туч, много удушливого воздуха! Karmiłeś nas tęgą męską strawą i krzepkimi przypowieściami: nie dozwól, aby na zakończenie uczty opadły nas znów gnuśne kobiece duchy! Ти ни нагости със силна храна за мъже и питателни мъдрости; не позволявай при десерта да ни връхлетят отново мекушавите женствени духове! Ты напитал нас крепкой пищею мужей и подкрепляющими изречениями – не допускай же, чтобы нами, на десерт, опять овладели изнеженные женские духи! Ty jeden czynisz wokół siebie powietrze rześkim i jasnym! Единствено ти правиш въздуха наоколо здравословен и чист! Ты один делаешь окружающий тебя воздух крепким и чистым! Czyż znalazłem gdziekolwiek na świecie tak dobre powietrze jak w twej jaskini? Намерил ли съм досега когато и да било на земята такъв чист въздух както при тебе, в твоята пещера. Находил ли я когда-нибудь на земле такой чистый воздух, как у тебя в пещере твоей? Wiele krain wszak widziałem, nos mój nawykł rozliczne powietrza badać i oceniać: u ciebie wszakże doznają me nozdrza największej rozkoszy! Много страни съм видял, моят нос е свикнал да опитва и преценява най-различен въздух: ала при тебе моите ноздри вкусват своята най-голяма наслада! И однако, много стран видел я, нос мой научился различать и оценивать разный воздух, – но только у тебя испытывают ноздри мои величайшую радость! Wyjąwszy może, — wyjąwszy może —, o daruj stare wspomnienie! Освен — освен, о, прости ми един стар спомен! Кроме, – кроме, – о, прости мне одно старое воспоминание! Daruj mi starą pieśń poobiednią, którą stworzyłem niegdyś pośród cór pustyni: — u nich bowiem powietrze było równie dobre, jasne, wschodnie; tam byłem najdalej od chmurnej wilgotnej posępnej starczej Europy! Прости ми една стара песен след вечеря, която аз съчиних някога сред дъщерите на пустинята, именно при тях имаше подобен добър, прозрачен източен въздух: там аз бях най-далеч от облачната, влажна, тъжна, стара Европа! Прости мне одну старую застольную песнь, которую я некогда сложил среди дочерей пустыни. Ибо и у них был такой же хороший, чистый воздух Востока; там был я всего дальше от старой Европы, покрытой тучами, сырой и тоскливой! Wówczas lubiłem takie dziewczęta wschodnie oraz inne błękitne niebo, na którym żadne chmury i żadne myśli nie zawisają. Тогава обичах аз такива източни девойки и други сини небесни царства, на които не висят никакви облаци и никакви мисли. Тогда любил я этих девушек Востока и другие царства с лазоревыми небесами, над которыми не висели ни облака, ни мысли. Nie uwierzycie, jak były stateczne, gdy nie tańczyły, głębokie, lecz bez myśli, jak małe tajemnice, jak uwstężone zagadki, jak orzechy poobiednie, jaskrawe i obce zaiste! lecz niezachmurzone: tajemnicze, lecz dające się odgadnąć: tym dziewczętom k'woli usnułem wówczas taki oto psalm poobiedni. Вие не ще повярвате колко чинно седяха те, когато не танцуваха, углъбени, ала без мисли, като малки тайни, като превързани с панделки гатанки, като сладки орехи, — пъстри и другоземни наистина! Но без облаци: гатанки, които лесно се разгадават: в тяхна чест аз съчиних тогава «Десертния вечерен псалом».“ Вы не поверите, как чинно сидели они, когда не танцевали, глубокие, но без мыслей, как маленькие тайны, как украшенные лентами загадки, как десертные орехи, пестрые и чуждые, поистине! но без туч: загадки, которые легко разгадывались, – в честь этих девушек сочинил я тогда свой застольный псалом». Tak mówił pielgrzym i cień; i zanim mu kto odpowiedział, pochwycił harfę starego wiły, podwinął nogi i spojrzał dokoła niedbałym i mądrym wejrzeniem: — nozdrzami wciągnął powietrze powoli i pytająco jak ktoś, co w nowych krajach nowego kosztuje powietrza. Wreszcie zaryczał, zda się, tak oto śpiewając. Тъй рече пътникът и сянката. И преди още някой да му отговори, той беше вече грабнал арфата на стария магесник, скръсти нозе, огледа се спокойно и мъдро, а с ноздрите си вдъхна дълбоко и опита въздуха като някой, който в нови страни опитва нов чуждоземен въздух, след което започна да пее с някакъв странен вой. Так говорил странник, называвший себя тенью Заратустры, и, прежде чем кто-либо успел ответить ему, он уже схватил арфу старого чародея и, скрестив ноги, оглянулся вокруг, спокойный и мудрый; затем он медленно, испытующе потянул воздух ноздрями, как тот, кто в новых странах пробует новый чужой воздух. Потом он запел с каким-то завываньем. 2. 2. 2.0 Pustynia rośnie: biada, w kim się kryje! — Ha! uroczyście! Пустинята расте, тежко томува, който таи пустиня в гръдта си: Ех, че тържество! Пустыня ширится сама собою: горе тому, кто сам в себе свою пустыню носит. – Ха! Торжественно! W rzeczy samej uroczyście! Несъмнено тържество! Достойное начало! Godny początek! Достойно начало! Торжественно, по-африкански, да! Afrykańsko uroczysty! По африкански тържество! Достойно даже льва Иль обезьяны – ревуна морали; Godny lwa co najmniej Lub moralnego wyjca — lecz nie dla was to, Przyjaciółki me najmilsze, U których nóg Po raz pierwszy Mnie Europejczykowi pod palmami Sądzono spocząć. За лъв достойно или за крещящия морал на маймуна — но не за вас, приятелки мои чаровни, в нозете на които за пръв път бе отредено на европеец под палми да поседне. Но ведь совсем ничто для вас, Прелестные мои подруги. А между тем сидеть у ваших ног Мне, европейцу, у подножья пальм На долю счастье выпало. Sela. Села. Села. Przedziwnie zaiste! Oto siedzę tu, Tak bliski puszczy i zrazu Tak puszczy znowu daleki, Nadto w nicość spustoszony: Mianowicie pochłonięty Tą oazą małą —: — ziewając właśnie, rozchyliła Pyszczek swój milutki, Pyszczek najwonniejszy: I oto wpadłem tak, Wgłąb, wskroś — między was, Przyjaciółki me najmilsze. Наистина чудесно! Седя си тук, близо до пустинята и все пак тъй далеч от нея, и в нищо още неопустошен: погълнат цял от най-малкия оазис, разтворил в прозявка чаровната си устица, най-благовонна от всички устица, и паднах в нея аз, все по-дълбоко чак до вас, О, скъпи мои дружки! Да, это удивительно: сижу я Почти в самой пустыне, и, однако, По-прежнему далекий от нее И опустыненный в Ничто. Сказать яснее: проглотил меня Оазис маленький, Который, вдруг зевнув, Мне ротик свой открыл навстречу, И в эти тонко пахнущие губки Попал я вдруг и там пропал, Ворвался, проскочил, и вот я среди вас, Подруги мои милые. Sela. Села. Села. Chwała, cześć wielorybowi, Skoro swego gościa Podjął on tak mile! — pojmujecie Me uczone napomknienie? Хвала, хвала на онзи кит, който сигурен подслон на госта си отредил, разбирате, нали, научния ми намек? Да слава, слава оному киту, Коль так же хорошо в нем было гостю! Chwała jego brzuchowi, Skoro takim był, Tak lubą brzucha oazą, Jako ta: o czym wszakże powątpiewam, — nie darmo jestem z Europy, Co nie ufniejsza jest z nałogu, niźli wszystkie Podstarzałe już małżonki. Хвала на неговия корем, ако е на тоз оазис той подобен, но не вярвам та аз идвам от Европа, най-недоверчивата от всички застарели с времето съпруги. Ведь ясен вам, не правда ли, вполне Намек ученый мой? Да здравствует вовек китово чрево, Когда оно таким же милым было Оазисом-брюшком, как мой приют; Но это мне сомнительно, конечно, Ведь прибыл к вам я из Европы, Что недоверчивей всех старых женок в мире. Obyż Bóg naprawił to! Дано бог повече вяра да й вдъхне! Пусть сам Господь исправит то! Amen! Амин! Аминь. Oto siedzę tu, W najmniejszej tej oazie, Niby daktyl jaki, Brunatny, przesłodki, swym złotem spęczniały Żądny dziewczęcych krągłych ust, Bardziej jeszcze tych dziewczęcych Lodowatych, ostrych i śnieżystych Ząbków: jako że za nimi Tuży serce wszystkich daktyli gorących. Седя си аз тук, в най-малкия оазис, подобен на фурма, кафява, захаросана, златнокожа, петимен за свежи момински уста и още повече за бисерни зъбки, белоснежни и остри като нож. За тях сърцето ламти на всички горещи фурми. Переслащенный, словно финик смуглый, И вожделений золотистых полн, как он, Я с вами здесь в оазисе-малютке, Как он, томлюсь по девичьей мордашке, По зубкам-грызунам, по белоснежным, Как девушки, и острым и холодным; По ним-то именно сердца тоскуют Всех распаленных фиников. Sela. Села. Села. Onym owocom południa Podobny, nazbyt podobny, Spoczywam tu, zaś drobnych Chrząszczów roje Wciąż mię węszą i igrają. A wraz z nimi jeszcze mniejsze, Swawolniejsze i grzeszniejsze Chęci i zachcianki, Również przez was oblegany Nieme, przeczuć pełne Dziewczęta — koty, Dudu i Suleika, — Osfinksiony, aby w jedno słowo Wiele uczuć wepchać: (Niech mi Bóg wybaczy Ten grzech względem języka!) — siedzę tu, chłonąc najlepsze powietrze, Powietrze raju zaiste, Świetlne, lekkie, złotem prążkowane, Najlepsze powietrze, jakie kiedykolwiek Z księżyca tu zleciało Zrządzeniem przypadku, Czy też ze swawoli? Jak starzy powiadają poeci. На тези южни плодове подобен, досъщ на тях подобен, лежа си аз тук, заобиколен от крилати бръмбарчета, край мене те жужукат и играят, а още по-малки от тях, по-глупавички и по-порочни желанийца и мисли ме обсаждат — като вас о, вие, неми, прозорливи девойки-котета, Дуду и Зулейка — превърнат в сфинкс, се мъча да натъпкам в едно слово всички чувства, бог да ми прости тоз грях словесен! Седя си тук и въздух свеж аз дишам, същински райски въздух, лек, чист като светъл диамант, изтъкан от злато, сякаш от луната е паднал — дали случайно, или както старите поети пеят, от волна игра на светлина. Как этот южный плод, и сам Похожий на него сверх меры, Лежу я здесь, летучим роем Жучков крылатых окруженный, И вкруг меня в игривой пляске рея, Мелькают также крохотные ваши, Язвительно затейливые ваши Причуды и желаньица… Вы, окружившие меня облавой молчаливой, Чего-то чающие и немые, Вы кошки-девушки, Зулейка и Дуду. Осфинксовали вы меня кругом (Чтоб много чувств вместить в едино слово Грех против языка прости мне, Боже), – И я сижу, вдыхая здесь Чистейший воздух, райский воздух, право, Прозрачно легкий в золотых полосках. Нет, никогда еще с луны на землю Не ниспадал такой хороший воздух, Ни по случайности, ни по капризу, О чем нам пели древние поэты. Ja, sceptyk, podaję to W wątpliwość, nie darmo jestem Z Europy, Co nieufniejsza jest z nałogu, niźli wszystkie Podstarzałe już małżonki. Obyż Bóg zaradził temu! Но аз, неверник, пак не вярвам, та нали от Европа идвам, най-недоверчивата от всички застарели с времето съпруги. Дано бог повече вяра да й вдъхне! Но это мне сомнительно, конечно, Ведь прибыл к вам я из Европы, Что недоверчивей всех старых женок в мире, Пусть сам Господь исправит то! Amen! Амин! Аминь. Powietrze spijając najpiękniejsze, O nozdrzach rozdętych jako czary, Bez przyszłości, bez wspomnienia, Siedzę oto tutaj, Przyjaciółki me najmilsze, I przyglądam się tej palmie, Co się kłoni jak tancerka I w swych biodrach się przegina, — patrzysz długo, wtórzyć będziesz! С издути ноздри като бокали, без бъдеще, без спомени седя си аз тук, о, скъпи мои дружки, и гледам палмата, как тя, съща танцувачка, се вие и огъва и се люшка в бедрата — гледаш ли я дълго, сам започваш да танцуваш! Чистейший этот воздух поглощая Ноздрями-кубками, раскрытыми широко, Без будущего, без воспоминаний, Сижу я здесь, прелестные подруги, И все смотрю, смотрю на эту пальму, Которая, подобно танцовщице, Так изгибается и ластится, качаясь… Niby tancerka, co, jak mniemam, Już za długo niebezpiecznie Wciąż i wciąż na jednej nodze tkwiła? — przy czym, zda się, zapomniała O swej drugiej nodze? Подобно на балерина, която, както ми се струва, вече отдавна, опасно дълго вече все на един крак продължава да стои, та няма ли тя да забрави, както ми се струва, другия си крак? Что, заглядевшись, станешь делать то же Подобно танцовщице, долго-долго, Опасно долго, на одной лишь ножке Она стояла до того, что, право, будто О той другой и вовсе позабыла. Ja bo daremnie Szukałem brakującego Bliźniaczego jej klejnotu — mianowicie drogiej nóżki W świętym pobliżu Jej przerozkosznej, przeuroczej Powiewnej, rozwiewnej i strojnej spódniczki. Поне напусто аз подирих изгубеното съкровище — предвид имам близнака крак — в свещено съседство с рокличката й ефирна и изящна, развята като ветрилца и пърхащи крила. По крайней мере, тщетно я старался Сокрывшуюся прелесть разглядеть, Обоих близнецов единства прелесть, – Конечно, именно вторую ножку, В священной близости изящных и воздушных Блестящей юбочки порхающих зубцов. A jeśli mnie, przyjaciółki piękne, Całkowicie ufać chcecie: Ona ją straciła! Да, ако щете, вярвайте ми, о, хубави девойки скъпи! Изгубила е тя крака си! И если мне, прекрасные подруги, Готовы верить вы охотно – прелесть эту Она утратила. Przepadła! Изчезнал е! Уж нет ее! Na wieki przepadła! Druga noga! O, jakaż szkoda tej drugiej nóżki! Навеки е изчезнал! Другият й крак! О, колко жалко за милото краче! Утраченная ножка Навек потеряна, как жалко милой ножки! Gdzież bo przebywa smutna opuszczona? Ta noga samotna? Къде ли оплаква то нерадата си участ! Самотното краче! Где, одинокая, она грустит в разлуке, Покинутая, где она тоскует? Może z trwogi drży przed jakim Ponurym płowym Kudłatym lwem potworem? Lub nawet Poszarpana leży obgryziona O żałość i biada! o, biada! obgryziona! В ужас може би пред някой разярен златокъдър лъв, чудовище пустинно, оглозгано и огризано вече — жестоко оглозгано вече, о, тежко му, тежко му! Быть может, в ужасе пред белокурым Чудовищем со львиной гривой или, Быть может, уж обглодана до кости Она, увы, изъедена! Sela. Села. Села. Och, nie płaczcież mi, Serca czułe! О, не ридайте, меки сърца! О, да не плачьте же, не смейте плакать Вы, нежные сердца! Nie płaczcież mi, Serca daktylowe! Łona mleczne, Lukrecjowe Torebki sercowe! Не проливайте сълзи, о, вие, сърца на фурми, млечни гърди, о, вие, сърчица, изпълнени със сладки думи. В беломолочной груди, словно финик, Сердечко ваше, кошелек-мешочек Со сладким корешком. Przestań płakać, Blada Dudu! Не плачи ти, о, бледа Дуду! Зулейка, будь мужчиною, довольно! Mężem bądź, Suleiko! Otuchy! otuchy! Бъди мъж, Зулейка! Не унивай, не губи кураж! Бодрей, бодрее, бледная Дуду, Не плачь же больше!  — A może jednak Coś pokrzepiającego, ku serc pokrzepieniu Zdałoby się tutaj? Или може би ще трябва лек укрепващ за сърцето, за да спре плачът? – Иль, может быть, Уместней здесь иное средство, сердце, Способное легко унять – скрепить? Namaszczone słowo? Uroczyste pokrzepienie? Миропомазано сказание, тържествена утеха? Как назидательное изреченье, к слову – Или воззвания торжественный призыв? Ha! Bywajże, godności! Godności cnoty! Godności Europejczyka! О, да! Ела, достойнство! Достойнство на добродетел и европеец! Надувай тръбата, надувай пак отново! Да, да, зову тебя, Достоинство, на сцену, Честь европейца! Dmijże, dmijże znowu, Miechu cnoty! Ha! Тръби, о, ти, тръбачо на добродетелта! О, да! Ты добродетелью надутый мех, Шипи, свисти и дуй еще, Ха! Raz jeszcze ryknąć, Moralnie zaryczeć! Jako lew moralny, Przed córami zaryczeć pustyni! Още веднъж тръби, нравоучително тръби! Подобно на морализиращ лъв пред дъщерите на пустинята тръби! Еще раз прореви Морали ревом, Рыкая львом пред дочерьми пустыни, Морали львом! Ведь, милые мои!.. — Gdyż cnoty skowyty, O dziewczęta wy najmilsze, Ważą więcej, niźli wszelki Europejczyka zapał i żarliwość jego. Защото ревът на Добродетелта, о, вие, прелестни девойки, е по-мощен от всеки жар на европеец и всеки стръвен глад на европеец! Вой добродетели в Европе заглушает Весь жар души, всю страстность европейца И европейца волчий аппетит. I oto jawię się już, Jako Europejczyk. Inaczej nie mogę, dopomóż mi Bóg! И ето аз стоя пред вас като европеец, другояче не мога, Бог на помощ! И вот я перед вами, европеец, И не могу, о Господи, иначе. Да будет так! Amen! Амин! Аминь. Pustynia rośnie: biada, w kim się kryje! Przebudzenie Пустинята расте, тежко томува, който таи пустиня в гръдта си: Пробуждане Пустыня ширится сама собою: горе тому, кто сам в себе свою пустыню носит! Пробуждение 1. 1. 1.0 Po pieśni pielgrzyma i cienia rozbrzmiała nagle jaskinia wrzawą i śmiechem; a że wszyscy zebrani goście mówili równocześnie, że i osieł wobec takiej zachęty nie pozostawał milczący, ogarnęła Zaratustrę nieznaczna szydercza niechęć do tych odwiedzin: chociaż cieszył się ich weselem, gdyż uważał je za znak ozdrowienia. След песента на пътника и сянката пещерата изведнъж се изпълни с глъчка и смях и понеже всички събрани там гости говореха едновременно, та дори и магарето при едно такова насърчение не мълчеше вече, известно недоволство и присмех овладяха Заратустра към неговите гости, макар да се радваше на тяхната веселост. После песни странника и тени пещера наполнилась вдруг шумом и смехом; и так как собравшиеся гости говорили все сразу и даже осел, при подобном поощрении, не остался безмолвен, то Заратустрой овладело некоторое отвращение и насмешливое чувство к посетителям своим, – хотя его и тешила радость их. Ибо она казалась ему признаком выздоровления. Wymknął się więc z jaskini i rzekł do swych zwierząt. Защото тя му се струваше признак на оздравяване. Он незаметно вышел из пещеры на чистый воздух и стал говорить со зверями своими. — Gdzież się podziała ich niedola? — rzekł i wraz pozbył się sam swej przelotnej niechęci, — oduczyli się u mnie, mniemam, krzyczenia na ratunek! — wszakże krzyków, niestety, nie oduczyli się jeszcze. И тъй той незабелязано се измъкна навън и заговори със своите животни: „Къде се дяна тяхната неволя? — рече той и сам си отдъхна от своята малка досада. — Изглежда, при мене те се отучиха да пищят за помощ, — макар за жалост още да не са се отучили да крещят.“ «Куда же девалось теперь несчастье их? – спросил он и уже сам вздохнул с облегчением от своей маленькой досады. – У меня разучились они, как мне кажется, кричать о помощи! – хотя, к сожалению, не разучились еще вообще кричать». — I Zaratustra zatkał sobie uszy, gdyż w tej właśnie chwili mieszał się przedziwnie krzyk ośli „ta-ak!” z radosną wrzawą ludzi wyższych. При тези думи Заратустра си запуши ушите, тъй като тъкмо тогава магарешкото И-А се включи чудесно в ликуващата глъчка на възвишените люде. И Заратустра заткнул уши себе, ибо в тот момент ослиное И-А удивительно смешивалось с шумом веселья этих высших людей. — Weselą się — rzekł po chwili — i kto wie? może kosztem gospodarza; bo choć się ode mnie śmiechu nauczyli, nie mojego nauczyli się oni śmiechu. „Те са весели — започна той отново. — И кой знае дали не е за сметка на домакина им. И ако се научиха от мене да се смеят, то положително не на моя смях са се научили. «Они веселы, – продолжал он, – и кто знает? быть может, на счет хозяина их; и если научились они у меня смеяться, то не моему смеху научились они. Lecz cóż na tym zależy! Но що от това? Ну что ж! Starzy to ludzie: ozdrowiewają na swój sposób, na swój sposób śmieją się też; uszy me znosiły już gorsze rzeczy i nie stały się przez to oporne. Стари люде са те. Те оздравяват по свой начин, те се смеят по свой начин. Ушите ми са изтърпявали и по-лоши неща и все пак не са протестирали. Они старые люди: они выздоравливают по-своему, они смеются по-своему; мои уши выносили еще худшее и не увядали. Zwycięstwem jest ten dzień: ustępuje już i pierzcha duch ciężkości, mój stary wróg pierworodny! Този ден е победа: той вече отстъпва, той бяга — духът на тежестта, — моят стар непримирим враг! Этот день – победа: он удаляется уже, он бежит, дух тяжести, мой старый заклятый враг! Jakże dobrze kończy się ten dzień, co rozpoczął się tak dokuczliwie i ciężko! Колко добре желае да свърши този ден, който започна така зле и тежко! Как хорошо хочет кончиться этот день, так дурно и тяжело начавшийся. A kończy się już oto. И той иска да свърши. И кончиться хочет он! Idzie już wieczór: poprzez morze cwałuje dzielny jeździec ten! Настъпва вече вечер. По морето препуска той — отличният ездач! Уже настает вечер: по морю скачет он, добрый всадник! Jakże kołysze się on, powracający jeździec ów błogi w purpurowym siodle swym! О, как се люлее той, блаженият, който се завръща у дома си на своето пурпурно седло! Как он качается на своих пурпурных седлах, он, блаженный, возвращающийся домой! Niebo spogląda na to jasno, świat w głębiach się nurza: O, wy wszyscy dziwaczni, coście mnie nawiedzili, wszak warto ze mną tutaj żyć! Небето гледа ясно към него, светът почива дълбоко: о, всички вие, чудни люде, които дойдохте при мене, струва си наистина вече труда — да живее човек в моя дом!“ Небо ясное смотрит, мир покоится глубоко: о все вы, странные люди, пришедшие ко мне, право, стоит жить у меня!» Tako rzekł Zaratustra. Тъй рече Заратустра. Так говорил Заратустра. I znowu śmiechy i wrzawa ludzi wyższych dochodzić poczęły z jaskini: wszczął więc ponownie: — Chwycili wędkę, ma przynęta działa, ustępuje też ich wróg, pierzcha duch ciężkości. И отново долетяха от пещерата крясъците и смехът на възвишените люде. Тогава той започна отново: „Те захапват въдицата. Стръвта ми действува. И от тях се отдръпва врагът им: духът на тежестта. И снова крик и смех высших людей послышался из пещеры. И Заратустра продолжал: «Они идут на улочку, приманка моя действует, и от них отступает враг их, дух тяжести. Już uczą się oto z samych siebie śmiać: wszak dobrze słyszę? Вече се учат да се смеят над самите себе си. Правилно ли чувам? Уже учатся они смеяться сами над собой – так ли слышу я? Działa ma strawa męska, me soczyste i krzepkie słowo: i zaprawdę, nie żywiłem ich zjełczałą jarzyną! Lecz strawą wojowników, strawą zdobywców: nowe zbudziłem pożądania. Моята храна за мъже действува — моята сочна и питателна притча: и наистина аз ги хранех не със зеленчук, който образува газове, а с храна за воини, с храна за завоеватели: събудих нови въжделения у тях. Моя пища мужей действует, мои изречения сочные и сильные – и, поистине, я не кормил их овощами, от которых пучит живот! Но пищею воинов, пищею завоевателей новые вожделения пробудил я в них. Nowe nadzieje tkwią w ich ramionach i nogach, rozpiera się ich serce. Нови надежди крепнат в техните ръце и нозе, тяхното сърце се протяга. Новые надежды забились в руках и ногах их, сердце их потягивается. Już nowe znajdują słowa, niebawem duch ich swawolą odetchnie. Те намират нови слова, скоро техният дух ще диша дързост. Они находят новые слова, скоро дух их будет дышать дерзновением. Strawa taka nie jest oczywiście dla dzieci, ani dla tęskniących starych i młodych niewiast. Такава храна, разбира се, не подхожда за деца, нито дори за страстни стари и млади женички. Такая пища, конечно, не для детей и не для томных женщин, молодых и старых. Ich trzewia inaczej przekonywać należy; dla nich lekarzem ani mistrzem nie jestem. Техните вътрешни органи се увещават по друг начин. Не съм аз лекар и учител на тях. Нужны иные средства, чтобы убедить их нутро; я не врач и не учитель их. Wstręt odstępuje od tych wyższych ludzi: hejże! moje to zwycięstwo. Погнусата напуска тези възвишени люде: отлично! Това е моя победа. Отвращение отступает от этих высших людей: ну что ж! Это – моя победа. W moim państwie pewności nabywają, wszelki głupi wstyd pierzcha od nich, wywnętrzają się. В моето царство те добиват чувство на сигурност. Всякакъв глупав срам бяга от тях, те си казват болката. В царстве моем они чувствуют себя в безопасности, всякий глупый стыд бежит их, они открываются. Wywnętrzają swe serca, dobre godziny powracają im, świętują i przeżuwają, — stają się wdzięczni. Те изливат сърцето си, възвръщат се щастливи мигове за тях, те празнуват и преживят отново — в душата им се събужда чувство на благодарност. Они открывают сердца свои, хорошее время возвращается к ним, они празднуют и пережевывают, – они становятся благодарными. To jest mi znakiem najlepszym: stają się wdzięczni. Това възприемам аз за най-добър признак: в душата им се събужда чувство на благодарност. Это считаю я за лучший признак: они становятся благодарными. Niezadługo, a święta sobie obmyślą i postawią tablice pamiątkowe swym starym radościom. Няма да мине много време и те ще си измислят празници и ще издигнат паметници на старите си радости. Еще немного, и они начнут придумывать себе праздники и поставят памятники своим старым радостям. To są ozdrowieńce! Те са оздравяващи!“ Они – выздоравливающие!» — Tak rzekł Zaratustra radośnie do serca swego i poglądał w dal; zwierzęta garnęły się ku niemu, oddając cześć jego szczęściu i milczeniu. Тъй рече Заратустра, изпълнен с радост на сърцето си, и погледна навън. Животните му се стълпиха около него и почетоха неговото щастие и мълчанието му. Так говорил Заратустра радостно в сердце своем и глядел вдаль; звери же его теснились к нему и чтили счастье его и молчание его. 2. 2. 2.0 Nagle przeraziło się ucho Zaratustry: w jaskini, dotychczas pełnej wrzawy i krzyku, zapanowała martwa cisza; — nos jego węszył błogo wonne dymy i kadzidła jakby tlących się szyszek piniowych. Внезапно обаче ухото на Заратустра се изплаши, защото пещерата, дотогава изпълнена с глъчка и смях, отведнъж занемя като мъртвец. Ала носът му усети благовонен дим и тамян, сякаш от горящи пиниеви шишарки. Но внезапно испуган был слух Заратустры: ибо в пещере, дотоле полной шума и смеха, сразу водворилась мертвая тишина; нос же его ощутил благоухающий дым ладана, как будто горели кедровые шишки. — Cóż się dzieje tam? „Що става? «Что тут происходит? Co czynią oni? — pytał się i przysunął się cichaczem do wejścia, aby móc widzieć swych gości, nie będąc przez nich dostrzeżonym. Що правят те?“ — запита се той и крадешком се промъкна до входа, за да може да наблюдава незабелязано оттам своите гости. Что делают они?» – спрашивал он себя и подкрался ко входу, чтобы незаметно смотреть на гостей своих. Lecz, o cudzie! na cóż to patrzeć musiał własnymi oczyma! Но чудо на чудесата! Какво трябваше да види той там със собствените си очи? О чудо из чудес! что пришлось ему там увидеть своими собственными глазами! — Pobożni stali się znowu wszyscy, modlą się, oszaleli! — rzekł do siebie i dziwił się nadmiernie. „Те всички са станали отново набожни, те се молят, те са луди!“ — възкликна той и се учуди безмерно. «Все они опять стали набожны, они молятся, они безумцы!» – говорил он и дивился чрезмерно. I, rzeczywiście! wszyscy ludzie wyżsi: dwaj królowie, papież wysłużony, wiła, dobrowolny żebrak, pielgrzym i cień, stary wróżbiarz, sumienny z ducha i najszpetniejszy człowiek: wszyscy oni klęczeli społem na ziemi, jak dzieci i bogobojne staruszki, i modlili się do osła. И действително всичките тези възвишени люде — двамината крале, папата в оставка, злият магесник, доброволният божек, пътникът и сянката, старият прорицател, добросъвестникът на духа и най-уродливият човек, всички те, подобно на деца и вярващи стари бабички, бяха коленичили пред магарето и му се молеха. И действительно! все эти высшие люди, два короля, папа в отставке, злой чародей, добровольный нищий, странник и тень, старый прорицатель, совестливый духом и самый безобразный человек, – все они, как дети или старые бабы, стояли на коленях и молились ослу. Najszpetniejszy człowiek począł właśnie rzęzić i parskać, jak gdyby coś niewypowiedzialnego dobyć się z niego miało; a gdy się z tych wygłosów słowa wreszcie złożyły, okazało się nagle, że jest to pobożna, dziwna litania ku sławie ubóstwianego i okadzanego osła. И точно тогава най-уродливият човек започна да гъргори и да пухти, сякаш нещо неизразимо се мъчи да излезе от устата му. Ала когато той наистина успя да намери думи, ето че от устата му зазвуча някакво благочестиво странно молебствие за възхвала на магарето, пред което се молеха и кадяха тамян. И вот начал самый безобразный человек пыхтеть и клокотать, как будто что-то неизрекаемое собиралось выйти из него; но когда он в самом деле добрался до слов, неожиданно оказались они благоговейным, странным молебном в прославление осла, которому молились и кадили. I oto jak brzmiała ta litania: Amen! А това молебствие звучеше така: Амин! И этот молебен так звучал: Аминь! I chwała, i cześć, i mądrość, i dziękczynienie, i sława, i siła bogu naszemu na wieki wieków! И хвала и чест, и премъдрост, и благодарност, и осанна, и сила богу нашему от нине и до века! Слава, честь, премудрость, благодарение, хвала и сила Богу нашему, во веки веков! — A osieł krzyknie na to: „ta-ak!” А магарето към това изрева: „И-А!“ – Осел же кричал на это И-А. On dźwiga nasze brzemię, służalczą przybrał postać, cierpliwego jest serca, nigdy nie powiada „nie”; a kto boga swego kocha, karci go. Той носи нашия товар, той прие рабски образ, той е търпелив по сърце и никога не продумва: „Не!“ — а който обича своя бог, той го наказва. Он несет тяготу нашу, он принял образ раба, он кроток сердцем и никогда не говорит нет; и кто любит своего Бога, тот бичует его. — A osieł krzyknie na to „ta-ak!” А магарето към това изрева: „И-А!“ – Осел же кричал на это И-А. I nie mówi on wcale: chyba że światu, który stworzył, przytakuje „tak!”: tak oto sławi świat. Той не говори: освен когато казва на света, сътворен от него, винаги „Да!“ — така славослови той своя свят. Он не говорит; только миру, им созданному, он вечно говорит Да: так прославляет он мир свой. Przebiegłością jego jest to, iż nie mówi: w ten sposób rzadko nie miewa on słuszności. Неговата хитрина му подсказва да не говори: така той рядко излиза неправ. Его хитрость не позволяет ему говорить; поэтому бывает он редко не прав. — A osieł krzyknie na to „ta-ak!” А магарето към това изрева: „И-А!“ – Осел же кричал на это И-А. Niewidocznie przechodzi on przez świat. Невзрачен минава той през света — сив е цветът на неговото тяло и в него той забулва своята добродетел. Незаметным проходит он через мир. Szarą jest barwa jego ciała, która cnoty jego przysłania. Ако има в него дух, той го прикрива. В серый цвет тела своего закутывает он добродетель свою. Jeśli ma ducha, ukrywa go; każdy wszakże wierzy w jego długie uszy. Ала всеки вярва в дългите му уши. Если есть в нем дух, то он скрывает его; но всякий верит в длинные уши его. — A osieł krzyknie na to „ta-ak!” А магарето към това изрева: „И-А!“ – Осел же кричал на это И-А. Jakaż ukryta prawda tkwi w tym, że ma on długie uszy, na wszystko „tak” powiada i nigdy „nie” nie rzecze! Каква скрита премъдрост е това, че той носи дълги уши и произнася само „Да“ и никога „Не!“ Какая скрытая мудрость в том, что он носит длинные уши и говорит всегда Да и никогда Нет! Czyż nie stworzył on świata na własne podobieństwo, to jest możliwie głupio? Та нали е създал по свой образ и подобие света, сиреч колкото се може глупав? Разве не создал он мир по образу своему, т. е. глупым насколько возможно? — A osieł krzyknie na to „ta-ak!” А магарето към това изрева: „И-А!“ – Осел же кричал на это И-А. Chadzasz prostymi i krzywymi drogi, mało cię to obchodzi, co ludziom prostym, co krzywym się wydaje. Ти вървиш по прави и криви пътища: малко те е грижа кое се струва на нас, людете, право или криво. Ты идешь прямыми и кривыми путями, и беспокоит тебя мало, что нам, людям, кажется прямым или кривым. Poza złem i dobrem twoje jest królestwo. Отвъд добро и зло е твоето царство. По ту сторону добра и зла царство твое. Niewinnością twą jest, iż nie wiesz, co niewinne. Твоя непорочност е това, да не знаеш що е непорочност. Невинность твоя в том, чтобы не знать, что такое невинность. — A osieł krzyknie na to „ta-ak!” А магарето към това изрева: „И-А!“ – Осел же кричал на это И-А. Patrz, jak oto nikogo od siebie nie odtrącasz, żebraków czy króli. И ето че ти не отритваш от себе си никого — нито божеци, нито крале. И вот ты не отталкиваешь от себя никого, ни нищих, ни королей. Dzieciątkom przychodzić do siebie zezwalasz, a gdy cię złe chłopaki drażnią, powiadasz poczciwie: „ta-ak!” Децата ти оставяш да дойдат при тебе и ако злодеите те съблазнят, ти казваш простичко: „И-А.“ Детей допускаешь ты к себе, и, если злые мальчишки соблазняют тебя, ты говоришь просто И-А. — A osieł krzyknie na to „ta-ak!” А магарето към това изрева: „И-А!“ – Осел же кричал на это И-А. Lubisz oślice i świeże figi, nie jesteś gardzicielem karmu. Ти обичаш магарици и пресни смокини, ти не си придирчив към храната си. Ты любишь ослиц и свежие смоквы, ты неразборчив на пищу. Oset serce ci łechcze, jeśli właśnie głód odczuwasz. Бодилът гъделичка сърцето ти, стига да си гладен. Чертополох радует сердце твое, когда ты голоден. Tkwi w tym mądrość boska. В това има божествена премъдрост. В этом премудрость Бога. — A osieł krzyknie na to „ta-ak!” А магарето към това изрева: „И-А!“ – Осел же кричал на это И-А. Święto ośle Празник на магарето Праздник осла 1. 1. 1.0 W tym miejscu litanii nie mógł się Zaratustra dłużej pohamować, krzyknął sam „tak!” jeszcze głośniej, niźli osieł, i poskoczył między swych oszalałych gości. Но на това място в молебена Заратустра изгуби вече самообладание, изрева своето И-А, по-гръмко дори от магарето, и се втурна сред своите обезумели гости. Но на этом месте молебна не мог Заратустра больше сдерживать себя, сам закричал И-А еще громче, чем осел, и бросился в середину своих обезумевших гостей. — Ludzie, cóż wy tu wyrabiacie? — wołał, podnosząc klęczących z ziemi. „Но що правите тук вие, о, вдетинени люде? — извика той, като вдигаше от земята един по един молителите. «Что делаете вы здесь, вы, человеческие дети? – воскликнул он, поднимая молящихся с земли. – — Biada, gdyby was podpatrzył kto inny niż Zaratustra. Każdy myślałby, że wraz z tą nową wiarą jesteście najgorszymi bluźniercami lub najgłupszymi starkami! — Горко ви, ако ви беше съгледал някой друг, а не Заратустра: — всеки ще помисли, че сте станали със своята нова вяра най-върли богохулници или най-изкуфели от всички стари баби! Горе, если бы вас увидел кто-нибудь другой, а не Заратустра: всякий подумал бы, что вы с вашей новой верою стали худшими из богохульников или самыми неразумными из всех старых баб! Zaś ty, stary papieżu, jakże to się godzi w tobie, to oddawanie boskiej czci osłu? А и самият ти, о, стари папа, как се мири това с твоето собствено достойнство, че по този начин се молиш тук на магаре като на Бог?“ И ты сам, ты, старый папа, как миришься ты с самим собою, что в таком образе молишься ослу здесь, как Богу?» — O, Zaratustro, — odparł stary papież — daruj mi, lecz w tych rzeczach jestem bardziej od ciebie uświadomiony. „О, Заратустра — възрази папата. — Прости, ала в божиите неща аз съм по-просветен дори от тебе. «О Заратустра, – отвечал папа, – прости мне, но в вопросах Бога я просвещеннее тебя! I tak być powinno. И тъй е право. Так лучше. Lepiej tak oto do Boga się modlić, w takiej go czcić postaci, niźli w żadnej! По-добре в този образ да се молиш богу, отколкото в никакъв образ. Лучше молиться Богу в этом образе, чем без всякого образа. Pomyśl nad tym wyrzeczeniem, czcigodny mój przyjacielu, a odgadniesz rychło, że tkwi w nim mądrość. Размисли върху тези думи, мой високопоставен приятелю, и бързо ще отгатнеш, че в тях се крие мъдрост. Поразмысли об этом изречении, мой высокий друг – и ты скоро убедишься, что в этом изречении скрывается мудрость. Ten, co rzekł: „Bóg jest duchem” — uczynił dotychczas na ziemi największy skok ku niewierze: słowo takie niełatwo da się znów naprawić na ziemi! Този, който е казал «Бог е дух» — той е направил на земята най-голямата крачка и най-големия скок досега към безверието: такава дума не е вече лесно да се поправи на земята! Тот, кто говорил «Бог есть дух», – тот делал до сих пор на земле величайший шаг к безверию: такие слова на земле не легко исправлять! Stare me serce skacze i pląsa z radości, że na ziemi jest jeszcze coś, ku czemu modlić się można. Моето старо сърце подскача и подрипва от това, че на земята все още има нещо, на което можеш да се молиш. Мое старое сердце бьется и трепещет от того, что еще есть на земле чему молиться. Daruj to, Zaratustro, staremu pobożnemu sercu papieskiemu! Прости това, о, Заратустра, на едно старо, набожно папско сърце!“ Прости это, о Заратустра, старому благочестивому сердцу папы!» — Zaś ty, — zwrócił się Zaratustra do pielgrzyma i cienia — mianujesz się wszak i mniemasz duchem wolnym? A uprawiasz tu oto takie bałwochwalstwa i kapłańskie służby? „А ти — рече Заратустра на пътника и сянката, — а ти назоваваш себе си свободен дух и си въобразяваш, че си такъв, а изпълняваш тук такива идолопоклоннически обреди и свещенодействия? – «И ты, – сказал Заратустра страннику и тени, – ты называешь и мнишь себя свободным духом? И совершаешь здесь подобные идолослужения и обманы? Gorzej, zaprawdę, sprawujesz się tutaj, niźli nawet pośród swych zgubnych brunatnych dziewcząt, ty lichy nowy wyznawco! По-лошо постъпваш тук наистина, отколкото при твоите смугли блудници, о, ти, лош нов веропоклонниче!“ Худшим, поистине, занимаешься ты здесь делом, чем у своих скверных, смуглых девушек, ты, новый верующий и хитрец!» — Cóż czynić, — odparł pielgrzym i cień — masz słuszność: lecz cóżem ja temu winien! „Доволно лош — отговори пътникът и сянката, — имаш право ти: ала що съм виновен аз за това? «Довольно скверно, – отвечал странник и тень, – ты прав; но что же делать! Stary Bóg żyje, o Zaratustro. Cokolwiek byś mówił, o Zaratustro, stary Bóg ożył. Старият бог оживя, о, Заратустра, а ти си приказвай каквото си искаш. Старый Бог еще жив, о Заратустра, что бы ты ни говорил. Najszpetniejszy człowiek winien jest wszystkiemu: on go wskrzesił. Най-уродливият човек е виновен за всичко: той отново го възкреси. Самый безобразный человек виноват во всем: он опять воскресил его. A jeśli utrzymuje, że go niegdyś zabił: śmierć jest u bogów tylko przesądem. Макар и да твърди, че някога го е убил: смъртта при боговете е винаги само предубеждение.“ И хотя он говорит, что он его некогда убил, – смерть у богов всегда есть только предрассудок». — Zaś ty, — rzekł Zaratustra — ty stary wiło, cóż ty czynisz! „А ти, проклет стари магеснико — рече Заратустра, — що извърши ти? – «И ты, – сказал Заратустра, – ты, злой старый чародей, что наделал ты! Któż w tych czasach wolnomyślnych w ciebie będzie wierzył, skoro ty sam wierzysz w takie ośle bałwochwalstwa? Кой би могъл в това свободно време отсега насетне да вярва в тебе, щом като ти самият вярваш в такива магарешки идоли? Кто же в этот свободный век будет впредь тебе верить, если ты веришь в подобных богов-ослов? Głupstwo to było, coś popełnił; jakeś mógł, ty rozważny, takie głupstwo uczynić! Извършил си голяма глупост, как може ти, хитроумният, да извършиш такава глупост?“ То, что ты делал, было глупостью; как мог ты, хитрый, делать такую глупость!» — O Zaratustro, — odparł mądry wiła — masz słuszność, głupstwo to było, — toteż ciężkie wyrzuty czynię sobie za nie. „О, Заратустра — възрази хитроумният магесник, — ти имаш право, наистина беше голяма глупост, а освен това тя ми струва доста скъпо.“ «О Заратустра, – отвечал хитрый чародей, – ты прав, это была глупость, – она достаточно дорого обошлась мне». — Wreszcie i ty, — rzekł Zaratustra do sumiennego z ducha — rozważ to i połóż palec na nosie! „А също и ти — се обърна Заратустра към добросъвестника на духа, — размисли и си тури пръста на носа! – «И даже ты, – сказал Заратустра совестливому духом, – подумай же и приложи палец к своему носу! Czy nie przeciwia się tu coś twemu sumieniu? Нима нищо тук не е в разрез с твоята съвест? Разве здесь нет ничего противного твоей совести? Czy twój duch nie jest za schludny na takie modły i otumanienia tego bractwa? Не е ли твоят дух прекалено чист за това молебствие и за тамянокадежа на тези богомолци?“ Не слишком ли чист дух твой для этих молений и для фимиама этих святош?» — Jest w tym coś, — odparł sumienny z ducha i położył palec na nosie — jest w tym widowisku coś, co sumieniu memu rozkosz nawet sprawia. „Има нещо в това — отвърна добросъвестникът и тури пръст на носа си, — има нещо в това зрелище, което действува дори благотворно на съвестта ми. «Есть нечто, – отвечал совестливый духом и приложил палец к носу, – есть нечто в этом зрелище, что даже приятно моей совести. Być może, iż nie wolno mi wierzyć w Boga: pewnym jest to, że Bóg w tej oto postaci wydaje mi się najwiarogodniejszym. Може би аз не трябваше да вярвам в бога: сигурно е обаче, че бог в този образ ми изглежда най-достоверен. Быть может, я не имею права верить в Бога; но несомненно, что Бог в этом образе кажется мне еще наиболее достойным веры. Bóg ma być wiecznym według świadectwa najpobożniejszych: kto ma tyle czasu, ten się nie śpieszy. Според свидетелството на най-набожните люде бог трябва да е вечен, който има толкова много време на разположение, той не бърза. Бог должен быть вечным, по свидетельству самых благочестивых: у кого так много времени, тот не спешит. Najpowolniej i najgłupiej, jak tylko można: tą drogą może taki daleko nawet zajść. Колкото се може мудно и глупаво: по тоя начин всеки би могъл да стигне много далеч. Так долго и так глупо, как только возможно; с этим можно, однако, идти очень далеко. Zaś kto ducha ma za wiele, mógłby się łacno do głupstwa i szaleństwa sam zadurzyć. А който има премного дух, той би могъл наистина самият да се вдурачи в глупостта и лудостта. И у кого слишком много духа, тот может сам заразиться глупостью и безумством. Myśl o sobie, o Zaratustro! Помисля за самия себе си, о, Заратустра! Подумай о себе самом, о Заратустра! Ty sam — zaprawdę! i ty byś mógł ze zbytku mądrości osłem się stać. Ти самият — наистина дори и ти би могъл поради излишък и мъдрост да станеш магаре! Ты сам – поистине – даже ты мог бы от избытка мудрости сделаться ослом. Czyż najdoskonalszy mędrzec nie chadza chętnie po manowcach? Нима един съвършен мъдрец не върви охотно по най-криви пътища? Не идет ли и совершенный мудрец охотно по самым кривым путям? Oczywistość uczy tego, o Zaratustro, — twego istnienia oczywistość! Очевидността учи на това, о, Заратустра — твоята очевидност!“ Как доказывает очевидность, о Заратустра, – твоя очевидность!» — Zwracam się wreszcie i do ciebie, — rzekł Zaratustra do najszpetniejszego człowieka, który wciąż jeszcze na ziemi leżał i wyciągał ramię do osła (poił go winem w ten sposób). „А ти самият, най-сетне — рече Заратустра и се обърна към най-уродливия човек, който все още лежеше на земята с протегната към магарето ръка (тъй като му даваше да пие вино). – «И ты сам наконец, – сказал Заратустра и обратился к самому безобразному человеку, все еще лежавшему на земле и протягивавшему руку к ослу (ибо он поил его вином). – — Mów, ty nazwać się niedający, cóż ty czynisz! — Говори, о, неразумни човече, що си сторил ти? Скажи, ты, неизреченный, что ты сделал! Zdasz mi się przeistoczony, oko twe płonie, płaszcz wzniosłości spoczywa na tobie: cóżeś ty czynił? Изглеждаш ми преобразен, очите ти горят, наметката на възвишен обвива твоята уродливост: що си сторил ти? Ты кажешься мне преображенным, твой взор горит, плащ возвышенного облекает безобразие твое, – что делал ты? Zali prawdą jest, o czym oni mówią, żeś ty go do życia powołał? Вярно ли е това, що твърдят онези, че си го възкресил отново? Правду ли говорят они, что ты опять воскресил его? I po co? И защо? И к чему? Czyż nie był on już całkowicie dobity i pokonany? Не беше ли с основание той убит и затрит? Разве он не был с полным основанием убит? Sam wydajesz mi się wskrzeszony. Cóżeś ty czynił? Po cóżeś nawrócił? Самият ти ми се виждаш възкръснал: що си сторил ти? Що си върнал ти? Ты сам кажешься мне воскрешенным – что делал ты? что ниспровергал ты? Po cóżeś siebie nawrócił? В що си се превърнал ти? В чем убеждал ты себя? Mówże, ty niewypowiedzialny! Говори, о, Неизразими?“ Говори, ты, неизреченный!» — O Zaratustro, — odparł najszpetniejszy człowiek — jesteś nicponiem! „О, Заратустра! — отвърна най-уродливият човек. — Ти си хитрец! «О Заратустра, – отвечал самый безобразный человек, – ты – плут! Czy żyje, czy odżył, czy też umarł całkowicie, — któż z nas dwu, pytam się ciebie, lepiej wie o tym? Дали Той е още жив, или се е съживил, или навеки мъртъв — кой от нас двамата знае това най-добре? Аз те питам. Жив ли он еще, или воскрес, или окончательно умер, – кто из нас двоих знает это лучше? Я спрашиваю тебя. To tylko wiem, — a od ciebie, o Zaratustro, nauczyłem się tego: kto najpewniej zabić chce, ten się śmieje. Едно обаче знам аз — от самия тебе го научих някога, о, Заратустра: който иска най-съвършено да убие, той се смее.“ Одно только знаю я – от тебя самого однажды научился я этому, о Заратустра: кто хочет окончательно убить, тот смеется. „Nie gniewem, lecz śmiechem się zabija” — tak rzekłeś ongi. „Не с гняв, а със смях се убива“ — тъй говореше ти някога. «Убивают не гневом, а смехом» – так говорил ты однажды. O Zaratustro, ty skryty, ty burzycielu bez gniewu, niebezpieczny tyś święty! — jesteś nicponiem! „О, Заратустра, о, потайни човече, ти, рушителю без гняв, о, ти, опасни светецо — ти си хитрец!“ О Заратустра, ты, скрывающийся, ты, разрушитель без гнева, ты, опасный святой, ты – плут!» 2. 2. 2.0 Wówczas Zaratustra, zdziwiony nawałem tych złośliwych odpowiedzi, cofnął się żywo ku wrotom swej jaskini i, zwróciwszy się do gości, krzyknął mocnym głosem: — O, wy sowizdrzały i figlarze! Ала тогава се случи тъй, че Заратустра, явно учуден от толкова хитрушански отговори, отскочи назад към изхода на пещерата и обърнат към всички гости, извика със силен глас: „О, вие всички лукави глумци и шегобийци! Но тут случилось, что Заратустра, удивленный этими плутовскими ответами, бросился ко входу в пещеру свою и, обращаясь ко всем своим гостям, крикнул громким голосом: «О, все вы хитрые проныры и скоморохи! Czemuż to udajecie przede mną i ukrywacie się tak! Що се преструвате и прикривате пред мене! Что притворяетесь и скрываетесь вы предо мной! Jak to każdemu z was serce teraz dygocze z rozkoszy i złośliwości nad tym, że staliście się znowuż jako dzieci, to jest pobożni, — żeście robili znów to, co dziatwa czyni, żeście się modlili, ręce składali i „Panie Boże!” szeptali! Как на всеки от вас сърцето подскачаше от наслада и злоба, че най-сетне още веднъж се превърнахте в дечица, сиреч набожни, — че най-сетне отново постъпихте, както постъпват дечица, сиреч се молехте със скръстени ръчички и мълвяхте: «мили боже»! Как трепетало сердце каждого из нас от радости и злобы, что вы наконец опять стали, как дети, благочестивы, – что вы наконец опять поступали, как поступают дети, именно молились, складывали крестом руки и говорили «Боже милостивый!» Lecz opuśćcie wreszcie tę bawialnię, jaskinię mą własną, w której rozgościły się dziś wszelkie psoty dziecięce. Ала сега опразнете тази детска стая, моята собствена пещера, където днес всякакъв род детинщина се развихри като у дома си. Но теперь предоставьте мне эту детскую комнату, мою собственную пещеру, где сегодня было столько ребячества. Ochłódźcie oto tu na dworze swoją swawolę dziecięcą i rozgardiasz serc swoich! Охладете тук навън вашата разгорещена палавост и дивото биене на сърцата си. Остудите на воздухе ваш горячий детский задор и биение ваших сердец! Oczywiście: skoro nie staniecie się jako dzieci, nie wejdziecie do królestwa niebieskiego. Разбира се: ако не станете като дечицата, вие не ще влезете в царството небесно. Конечно: если не будете вы как дети, то не войдете вы в это Небесное Царство». (I Zaratustra wskazał rękoma ku górze.) (И Заратустра посочи с ръце нагоре към небето.) (И Заратустра показал рукою наверх.) Lecz my nie pragniemy bynajmniej dostać się do królestwa niebieskiego: mężami staliśmy się, — przeto chcemy królestwa ziemskiego. Ала ние дори съвсем не желаем да влезем в царството небесно: ние сме станали вече мъже — затова ние искаме земното царство.“ «Но мы и не хотим вовсе войти в Небесное Царство: мужами стали мы – и потому хотим мы царства земного». 3. 3. 3. I raz jeszcze jął przemawiać Zaratustra. — O przyjaciele moi, — rzekł — dziwni wy ludzie wyżsi, jakże podobacie mi się teraz, — od czasu gdyście się znowuż radośni stali! И още веднъж започна Заратустра да говори. „О, мои нови приятели! — рече той — О, чудни люде, о, възвишени люде, колко ми се нравите вие сега, — откакто се развеселихте отново! И еще раз начал говорить Заратустра: «О мои новые друзья, – говорил он, – вы, странные, вы, высшие люди, как нравитесь вы мне теперь, – с тех пор как стали вы опять веселыми! Zaprawdę, rozkwitliście mi wszyscy: zda mi się, że takim kwiatom jak wy, nowych świąt potrzeba, — małej krzepkiej niedorzeczności, jakiejś służby bożej i święta oślego, potrzeba wam starego radosnego szaleńca, Zaratustry, wichury wam potrzeba, co dusze wam rozchmurzy. Всички вие сякаш сте наистина разцъфтели. Струва ми се, че такива цветя като вас имат нужда от нови празници, — от някаква малка храбра лудория, някакво богослужение и магарешки празник, от един стар весел глумец Заратустра — вихър, който с повея си проветрява душите ви. Поистине, вы все расцвели: мне кажется, что таким цветам, как вы, нужны новые праздники, – какая-нибудь маленькая смелая чепуха, какое-нибудь богослужение и праздник осла, какой-нибудь старый веселый дурень – Заратустра, вихрь, который дыханием своим надувает вам души. Nie zapominajcież tej nocy i tego święta oślego, o ludzie wyżsi! Не забравяйте тази нощ и този магарешки празник, о, вие, възвишени люде! Не забывайте этой ночи и этого праздника осла, вы, высшие люди! Wynaleźliście to sobie u mnie, uważam to jako dobrą wróżbę, — takie rzeczy wynajdują tylko ozdrowieńcy! Това вие изнамерихте в моя дом и аз тълкувам това като добро знамение. Такива неща изнамират само болници, привдигащи се от тежка болест! Это изобрели вы у меня, это принимаю я, как доброе знамение, – нечто подобное изобретают только выздоравливающие! A jeśli raz jeszcze to ośle święto obchodzić będziecie, czyniąc to dla swojej uciechy, czyńcież to i mnie ku woli! A zarazem i na moją pamiątkę! Tako rzecze Zaratustra. И ако нявга празнувате отново този празник на магарето, сторете го от обич към себе си, ала и от обич към мене! И в моя памет!“ И если будете вы вновь праздновать этот праздник осла, делайте это из любви к себе, делайте также из любви ко мне: и в мое воспоминанье!» Так говорил Заратустра. Pieśń pijana Песен на опиянението Песнь опьянения 1. 1. 1.0 Tymczasem jeden gość za drugim wymykał się z jaskini w chłodną i zadumy pełną noc; Zaratustra zaś wiódł pod ramię najszpetniejszego człowieka, aby mu pokazać swe królestwo nocy, wielki krągły księżyc i srebrne siklawy wokół jaskini. Между това гостите един след друг бяха излезли вън от пещерата на открито и в прохладната замислена нощ. А самият Заратустра водеше за ръка най-уродливия мъж, за да му покаже своя нощен свят и огромния лунен обръч и сребристите водопади до своята пещера. Но тем временем они вышли один за другим на чистый воздух, в прохладную задумчивую ночь; Заратустра же вел за руку самого безобразного человека, чтобы показать ему свой ночной мир, большую круглую луну и серебряные водопады у пещеры своей. I oto, skupieni wokoło siebie, zamilkli nagle wszyscy ci ludzie, wiekiem już starzy, wszakże o ukojonych, krzepkich sercach i z tym zdumieniem w duchu, że tak oto dobrze czują się na świecie; przejmujący czar nocy wnikał w ich serca coraz to głębiej i głębiej. И накрая те се спряха всички мълчаливо, все стари люде, но с обнадеждени храбри сърца, и всеки от тях дълбоко учуден, че му е толкова добре на земята, а тайнствеността на нощта обгръщаше и завладяваше все повече и повече сърцата им. И вот наконец они стояли безмолвно все вместе; это были старые люди, но сердца их утешились, исполнились решимости, и дивились они про себя, что им так хорошо было на земле; а тайна ночи все глубже проникала в сердца их. Zaratustra zaś rzekł do siebie w duchu: „o jakże mi się oni podobają teraz, ci ludzie wyżsi!” — nie wypowiedział wszakże tego w poszanowaniu ich szczęścia oraz ich milczenia. И отново Заратустра помисли в себе си: „О, колко ми се нравят сега те — тези възвишени люде!“ Но гласно той не го изрече, за да не смути тяхното щастие и мълчанието им. И снова думал Заратустра про себя: «О, как нравятся мне теперь эти высшие люди!», но он не сказал этого, ибо чтил счастье их и молчание их.  Wówczas stało się to, co w tym zdumiewającym dniu było najbardziej zdumienia godne: szpetny człowiek począł raz jeszcze, po raz ostatni, rzęzić i parskać, i gdy dosapał się wreszcie do słów, nagle krągłe i czyste pytanie wyskoczyło z jego ust, dobre, głębokie i jasne pytanie, które wszystkim, co je słyszeli, poruszyło nagle serca. Тогава обаче се случи онова нещо, което през онзи изумителен дълъг ден беше най-изумителното събитие: най-уродливият мъж започна още веднъж, и то за последен път, да гъргори и сумти и когато намери думи, ето че от неговите уста изскочи разбрано и чисто въпрос — дълбок, хубав, ясен въпрос, който затрогна сърцата на всички, които го чуха. И тогда случилось то, что было самого изумительного в тот долгий изумительный день: самый безобразный человек во второй, и последний, раз принялся пыхтеть и клокотать, но когда он добрался до слов, то из уст его вдруг отчетливо и чисто вылетел вопрос – хороший, глубокий, ясно поставленный вопрос, от которого у всех слышавших его шевельнулось сердце в груди. — Przyjaciele moi, wy wszyscy społem, — rzekł najszpetniejszy człowiek — co sądzicie o tym? „О, вие всички тук, мои приятели — рече най-уродливият човек, — как ви се струва? «Вы все, друзья мои, что теперь у вас на сердце? – спросил самый безобразный человек. – Kwoli temu dniu — po raz pierwszy w życiu jestem zadowolony, żem całe życie przeżył. Заради този единствен ден за пръв път аз съм доволен, че живях цял живот. Ради этого дня – я впервые доволен, что жил всю свою жизнь. I choć tyle już wyznałem, nie dość mi jeszcze tego. И това, което казвам, далече не изчерпва всичко, което искам да изразя. И засвидетельствовать столь многое – это для меня еще недостаточно. Warto żyć na świecie: jeden dzień, jedna uczta z Zaratustrą nauczyły mnie kochać ziemię. Заслужава си да се живее на земята: един ден, един празник със Заратустра ме научи на това. Стоит жить на земле: один день, один праздник, проведенный с Заратустрой, научил меня любить землю. „Byłoż więc to — życie?” — powiem kiedyś śmierci. «Това ли е било животът?» — ще кажа на смъртта. «Добре тогава. «Так это была жизнь? – скажу я смерти. – „Hejże więc! Jeszcze raz!” Нека го изживея още веднъж!» Ну что ж! Еще раз!» Przyjaciele moi, cóż wy o tym mniemacie? Приятели мои, как ви се струва това? Друзья мои, что теперь у вас на сердце? Nie chcecież wraz ze mną mówić do śmierci: Byłoż więc to — życie? Не бихте ли искали и вие като мене да запитате смъртта: «Това ли е било животът?» Не скажете ли вы смерти, подобно мне: так это была – жизнь? Kwoli Zaratustrze, hejże! Jeszcze raz!” Заради Заратустра нека го изживеем още веднъж!“ Ну что ж, ради Заратустры – еще раз!» Tak mówił najszpetniejszy człowiek; a było to na chwilę przed północą. Така говореше най-уродливият човек. А наближаваше вече среднощ. Так говорил самый безобразный человек; но было уже близко к полуночи. I jak sądzicie, co się wówczas przytrafiło? И какво мислите, че се случи тогава? И как вы думаете, что случилось тогда? Skoro tylko ludzie wyżsi usłyszeli to jego pytanie, uświadomili sobie nagle swą przemianę i uzdrowienie, oraz kto był sprawcą tych przeistoczeń: garnęli się do Zaratustry z podzięką, uwielbieniem i pieszczotą, całowali go po dłoniach; każdy zachował się wedle swego przyrodzenia: jedni śmieli się, drudzy płakali. Като чуха неговите слова, възвишените люде изведнъж осъзнаха своето преображение и изцеление и кой им го беше дал: в същия миг те се спуснаха към Заратустра, изпълнени с благодарност и почит, милваха го и му целуваха ръцете, всеки по свой начин, така че едни се смееха, а други плачеха. Как только высшие люди услыхали его вопрос, они вдруг сознали превращение свое и выздоровление свое и кому обязаны они всем этим, – тогда они бросились к Заратустре, исполненные признательности, уважения и любви, целуя ему руки, и, смотря по настроению каждого, одни смеялись, другие плакали. Stary wróżbiarz tańczył z radości; i aczkolwiek był on wówczas pełen słodkiego wina, jak niektórzy opowiadacze mniemają, wypełniała go bez wątpienia jeszcze bardziej słodycz życia oraz wyrzeczenie się wszelkiego znużenia. А старият прорицател танцуваше от удоволствие и макар някои разказвачи да твърдят, че се бил опил от сладкото вино, то сигурно е било дваж по-пиян от сладкия живот и преодоляването на всяка умора. Старый же прорицатель плясал от удовольствия; и если, как думают многие повествователи, он был тогда пьян от сладкого вина, то, несомненно, он был еще более пьян от сладости жизни; и он отрекся от всякой усталости. Są i tacy, co opowiadają, jakoby i osieł wówczas tańczył: nie darmo najszpetniejszy człowiek napoił go był winem. Има дори и такива, които разказват, че и магарето танцувало и че ненапразно най-уродливият човек му бил дал преди това да си сръбне вино. Некоторые даже рассказывают, что тогда плясал и осел: ибо не напрасно самый безобразный человек напоил его вином. Bądź co bądź, jeśli onego wieczoru osieł nawet nie tańczył, działy się wówczas większe i dziwniejsze cuda nad ośli taniec. Може и така да е било, а може и да не е било така, но ако действително магарето не е танцувало през онази нощ, то все пак са се случили тогава по-големи и по-чудновати неща от танца на едно магаре. Это было так, может быть, и иначе; и если действительно осел не плясал в тот вечер, все-таки случились тогда еще более великие и диковинные вещи, чем танец осла. Krótko i węzłowato, jak oto głosi przysłowie Zaratustry: „i cóż na tym zależy”. С една реч, както гласи поговорката на Заратустра: „Та що от това?“ Одним словом, как гласит поговорка Заратустры: «ну так что же!» 2. 2. 2.0 Zaratustra jednak podczas tych wydarzeń z najszpetniejszym człowiekiem stał jak pijany: wejrzenie jego przygasło, język bełkotał i słaniały się nogi. А докато ставаше всичко това с най-уродливия човек, Заратустра стоеше там като пиян: погледът му беше угаснал, езикът му фъфлеше, нозете му се клатеха. Заратустра же, пока это происходило с самым безобразным человеком, стоял как опьяненный: его взор потух, его язык заплетался, его ноги дрожали. I któż by wówczas odgadnął, jakie myśli przemykały przez jego duszę? И кой би могъл да разгадае какви мисли се стрелкаха през душата на Заратустра? И кто сумел бы отгадать, какие мысли бежали тогда по душе Заратустры? Najwidoczniej jednak duch jego cofnął się, potem przed się wybiegł i w dalekich przebywał dalach, jakoby „na wysokim jarzmie, jak stoi pisano, między dwoma morzami, — między przeszłością i przyszłością, jako ciężka snując się chmura”. Ала видимо неговият дух се отделяше от него, летеше напред в необятни далнини и витаеше сякаш, както стои в Писанието, „на висока скала между две морета, — между минало и бъдеще, скитащ се като тежък облак“. Но видно было, что дух его отступил от него, бежал впереди и находился где-то в широкой дали, блуждая, как сказано в писании, «над высокой скалой, между двух морей, между прошедшим и будущим, как тяжелая туча». Powoli jednak, podtrzymywany ramiony ludzi wyższych, powracał do siebie, i bronił się rękoma od natarczywości uwielbiających, a zaniepokojonych; nie mówił wszakże nic. Ала полека-лека, докато възвишените люде го държаха в обятията си, той дойде малко на себе си и започна да се отбранява с ръце от навалицата почитатели и загрижени за него, но продължаваше да мълчи. Но мало-помалу, пока высшие люди поддерживали его, немного пришел он в себя и отстранил рукою толпу озабоченных почитателей; однако он не говорил. Nagle zwrócił szybko głowę, jak gdyby coś usłyszał, po czym palec na ustach położył i rzekł: „Chodźcie!” Изведнъж той извърна бързо глава и се ослуша, защото му се стори, че чува нещо: тогава той тури пръст на устата и каза: „Да вървим!“ Но вдруг повернул он быстро голову, ибо казалось, что он услышал что-то; тогда приложил он палец к губам и сказал: «Идем!» I nagle uczyniło się wokół cicho i tajemniczo; z głębi dochodził wolno głos dzwonu. Веднага наоколо стана тихо и тайнствено, а от дълбината долетя бавно звънът на камбана. И тотчас водворилась тишина и тайна вокруг него; а из глубины медленно доносился звук колокола. Zaratustra przysłuchiwał się temu wraz z wyższymi ludźmi; wreszcie po raz drugi położył palec na ustach i rzekł powtórnie: „Chodźcie! Заратустра се вслуша в него, също и възвишените люде. А после за втори път тури пръст на устата и отново рече: „Да вървим! Заратустра прислушивался к нему, также как и высшие люди; потом он вторично приложил палец к губам и опять сказал: «Идем! Chodźcie! Да вървим! Идем! Północ zbliża się!” — a głos jego zmienił się przy tym. Наближава среднощ!“ — а гласът му звучеше променен. Полночь приближается!» – и голос его изменился. Lecz wciąż jeszcze z miejsca się nie poruszał: wówczas jeszcze ciszej i wnękliwiej uczyniło się naokół; nadsłuchiwali wszyscy, nawet osieł, i honorowe zwierzęta Zaratustry, orzeł i wąż, nadsłuchiwała zarówno i jaskinia Zaratustry, i wielki chłodny księżyc, sama noc, zda się, słuchała, Zaratustra położył po raz trzeci palec na usta i rzekł: Chodźcie! Ала все още той не се помръдваше от мястото си. Тогава стана още по-тихо и още по-тайнствено и всичко се вслуша, дори и магарето и достопочтените животни на Заратустра, орелът и змията, също така и неговата пещера и големият студен месец, и самата нощ. Заратустра обаче за трети път тури ръка на устата и рече: „Да вървим! Но он все еще не трогался с места – тогда водворилась еще большая тишина и еще большая тайна, и весь мир прислушивался, даже осел и почетные звери Заратустры, орел и змея, а также пещера Заратустры, большая холодная луна и даже сама ночь. Заратустра же в третий раз приложил палец к губам и сказал: – Идем! Chodźcie! Да вървим! Идем! Chodźcie! Да вървим! Идем! Śród nocy tej pobłądźmy. Нека да започнем нашето пътешествие! Начнем теперь странствовать! Nastała już godzina: chodźmyż społem w noc! Часът удари! Нека да започнем нашето пътешествие в нощта!“ Час настал! Начнем странствовать ночью! 3. 3. 3.0 O, ludzie wyżsi, północ się zbliża; chcę wam coś na ucho rzec, jak ten stary dzwon, co mi nieraz w ucho szepcze, — tak tajemnie, tak okrutnie, tak serdecznie, jak przemawia ten północy dzwon, co przeżył więcej, niż przeżywa człek: — który mierzył już waszych ojców bolesne serc uderzenia — och, och! jakże wzdycha ona, jak we śnie śmieje się! ta stara, głęboka, głęboka północ! О, възвишени люде! Наближава среднощ. Сега ще ви разкажа нещо на ушите, както ми го разказа онази стара камбана на ухото: — тъй тайнствено, тъй страхотно, тъй сърдечно, както говореше онази среднощна камбана на мене, която е преживяла много повече, отколкото който да е човек: — която е преброявала ударите на скръбните сърца на вашите бащи — ох, ох, как въздиша тя, как се смее насън, старата дълбока-дълбока среднощ! Полночь приближается, о высшие люди, – и вот скажу я вам нечто на ухо, как этот старый колокол говорит мне на ухо, – с такой же таинственностью, с таким же ужасом, с такой же сердечностью, с какой говорит ко мне этот полночный колокол, переживший больше, чем человек: – уже отсчитавший болезненные удары сердца ваших отцов, – ах! ах! как она вздыхает! как она смеется во сне! старая, глубокая, глубокая полночь! Cicho! Тихо! Тише! Cicho! Тихо! Тише! Tu niejedno słyszy się, co za dnia głosić się nie może; teraz oto w powietrznym chłodzie, gdzie wszystek gwar stał się ciszą waszych serc, — teraz ono głosi się, teraz słyszeć da się ono; w ponocne nadczujne dusze oto wnika już: och! och! jakże wzdycha ona! jak we śnie śmieje się! — czy słyszysz ty, jak tajemnie, jak okrutnie do ciebie mówi ta stara, głęboka, głęboka północ? Ето чува се много нещо, което през деня не бива да издигне глас, но сега, при този свеж въздух, когато е притихнал всякакъв шум във вашите сърца, — сега то заговаря, сега се чува то, сега то се прокрадва в будните среднощ души! Ах! Ах! Как въздиша тя, как насън се смее тя! Не чуваш ли как тайнствено, страхотно, сърдечно мълви на тебе тя, старата дълбока-дълбока среднощ? Слышится многое, что не смеет днем говорить о себе; но теперь, когда воздух чист, когда стихает шум сердец ваших, – теперь говорится оно, теперь слышится, теперь крадется оно в ночные бодрствующие души: ах! ах! как она вздыхает! как она смеется во сне! – разве не слышишь ты, с какой таинственностью, с каким ужасом, с какой сердечностью говорит к тебе старая, глубокая, глубокая полночь? Człowiecze, słysz! Внимавай, о, човече! О, внемли, друг! 4. 4. 4.0 Biada mi! Горко ми! Горе мне! Gdzie prysnął czas? Къде се дяна времето? Куда девалось время? Nie zapadłemż w studzien głębie? Не потънах ли аз в дълбок кладенец? Не опустился ли я в глубокие родники? Już świat śpi. Светът спи. Мир спит Och! och! Ах! Ах! Ах! Ах! Skowyczy pies, księżyc świeci. Кучето вие, месецът свети. Пес воет, луна сияет. Skonać, skonać raczej zechcę, niźli mówić wam, co północne moje serce myśli oto wraz. Аз предпочитам да умра, да умра, отколкото да ви кажа що мисли тъкмо сега моето среднощно сърце. Я предпочитаю умереть, умереть, чем сказать вам, о чем сейчас думает мое полночное сердце. Już zmarłem ja! Сега вече аз съм умрял. Вот я уже умер. Minęło już! Свършено е. Свершилось. Pająku ty, czemu snujesz wokół mnie? Паяче; що тъчеш ти около мене? Паук, зачем ткешь ты паутину вокруг меня? Chceszże krwi? Кръв ли искаш! Ты хочешь крови? Och! och! Ах! Ах! Ах! Ах! Pada rosa, zbliża się godzina — godzina, w której dreszcz i mróz przejmuje mnie, pyta ona, rozpytuje: „komu serca na to stać?” — komu ziemi panem być? Росата пада, часът настъпва! Часът, когато ще ме побият тръпки и ще зъзна от студ, часът, който пита и пита, и пита: „Кой има достатъчно сърце за това? Роса падает, час приближается – час, когда знобит меня и я мерзну, час, который спрашивает, неустанно спрашивает: «у кого достаточно мужества для этого? – кому быть господином земли? Kto zechce rzec: „tak wam biec, wielkie oraz małe wy strumienie!” — godzina zbliża się: o człeku ty, człowieku wyższy, bacz! mowa to dla czujnych uszu, dla twoich ona uszu — co brzmi z północnej głuszy wzwyż? Кой трябва да бъде господар на земята? Кой иска да каже: «Тъй трябва да течете вие, о, големи и малки реки!»“ Часът настъпва, о, човече, о, възвишени човече, внимавай! Тази реч е за изтънчени уши, за твоите уши — що говори дълбоката среднощ? Кто скажет: так должны вы течь, вы, большие и малые реки!» – час приближается: о человек, о высший человек, внемли! эта речь для тонких ушей, для твоих ушей – что полночь тихо скажет вдруг? 5. 5. 5.0 Coś ponosi mnie, pląsa dusza ma. Понася ме в ефира. Душата ми танцува. Меня уносит, душа моя танцует. Dzieło dnia! Задача на деня! Ежедневный труд! Dzieło dnia! Задача на деня! Ежедневный труд! Komu panem ziemi być? Кой трябва да бъде господар на земята? Кому быть господином земли? Księżyc mrozi, milczy wiatr. Месецът е студен, вятърът мълчи. Месяц холоден, ветер молчит. Och, och! Ах! Ах! Ах! Ах! Wzlecieliście dość wysoko? Летели ли сте вие достатъчно високо? Летали ли вы уже достаточно высоко? Wy pląsacie: jednak noga skrzydłem jeszcze nie jest. Вие танцувахте, но един крак още не е крило. Вы плясали: но ноги еще не крылья. Dobrzy wy tancerze, mija już ochota, wino poszło w męty, każda czara już skruszała, już bełkocze grób. О, вие, отлични танцувачи, сега вече всяка радост отлитна: виното прокисна, всяка чаша се пукна, гробовете мълвят. О добрые плясуны, теперь всякая радость миновала: вино прокисло, все кубки разбились, могилы заговорили. Wzlecieliście nie dość górnie: już bełkoczą groby: „zmarłych też wyzwólcie! Вие не летяхте достатъчно високо: сега гробовете мълвят: „Та освободете мъртвите! Вы летали недостаточно высоко – теперь заговорили могилы: «Спасите же мертвых! Czemu taka długa noc? Защо нощта е толкова дълга? Почему длится так долго ночь? Nie upajaż księżyc nas?” Не ни ли опива месецът?“ Не опьяняет ли нас луна?» O ludzie wyżsi, groby też wyzwólcie, zbudźcie też i trupy! О, вие, възвишени люде, та освободете гробовете, възкресете мъртъвците! О высшие люди, спасите же могилы, воскресите трупы! Och, czemu robak toczy jeszcze? Ах, защо още дълбае червеят? Ах, почему гложет еще червь? Zbliża, zbliża się godzina, — mruczy ciągle dzwon, skrzypi jeszcze serce, jeszcze toczy drzewny czerw, czerw serdeczny. Часът настъпва, настъпва часът, — гърми камбаната; сърцето още хлопа, още дълбае дървоядният червей, червеят в сърцето. Приближается, приближается час, – колокол глухо звучит, сердце еще хрипит, червь еще гложет, червь сердца. Och! Ах! Ах! Och! Ах! Ах! Świat głębią jest! Светът е дълбока бездна! Мир – так глубок! 6. 6. 6.0 Słodka lutni! Сладостна лиро! Сладкозвучная лира! Lutni słodka! Сладостна лиро! Сладкозвучная лира! Kocham ja twój ton, twój upojny ton kumaka! — z jak dalekich dziejów, z jak dalekich stron dziś nawiedza mnie twój ton? hen, z oddali, gdzie kochania cichy staw! Аз обичам твоя звук, твоя опияняващ злокобен звук! Колко мудно, колко издалече долита насам твоят звук — от далнината, от водните глъбини на любовта! Я люблю звук твоих струн, этот опьяненный квакающий звук! – как медленно, как издалека доносится до меня твой звук, издалека, с прудов любви! Stary dzwonie, słodka lutni! О, ти, стара камбано, о, сладостна лиро! Ты, старый колокол, ты, сладкозвучная лира! Każdy ból w serceć bił, ojca ból, ojców ból i praojców bole; tak dojrzała mowa twa, — źrzałą stała się jak jesień, jako popołudnie, jak me serce pustelnicze — oto głosisz się: źrzałym stał się świat i brunatnym grono, — oto umrzeć chce, z szczęścia umrzeć pragnie. Всяка болка ти е разкъсвала сърцето — болка на бащи, болка на деди, болка на предци: твоята реч е узряла, — узряла като златна есен и знойно пладне, подобно на моето отшелническо сърце — сега казваш ти: „Самият свят узря, гроздът потъмня, — сега той иска да умре, от щастие да умре.“ Все скорби разрывали сердце тебе, скорбь отца, скорбь дедов, скорбь прадедов; речь твоя стала зрелой, – зрелой, подобно золотой осени и полдню, подобно моему сердцу отшельника, – теперь говоришь ты: мир сам созрел, лоза зарумянилась, – теперь хочет он умереть, умереть от счастья. O, ludzie wyżsi wy, nie czujecież nic? О, вие, възвишени люде, мигар не надушвате това? О высшие люди, чувствуете ли вы запах? Potajemnie woń tu bije, — woń i zapach to wieczności, różą upojona, złota i brunatna winna woń, co z starego szczęścia bije, — z upojnej, północnej szczęśliwości skonu, która śpiewa: świat głębin zwał, głębszych niż, jawo, myślisz, śnisz! От глъбините извира тайно и се навдига мирис, — благоухание и мирис на вечност, аромат на рози и златисто тъмно вино от старо щастие, — на опиянено среднощно-смъртоносно щастие, което пее: светът е дълбока бездна, по-дълбока, отколкото може да си представи денят! Тайно поднимается запах, – благоухание, запах вечности, запах золотистого вина, потемневшего и блаженно-красного от старого счастья, – от опьянелого счастья смерти, от счастья полуночи, которое поет: мир – так глубок, как день помыслить бы не смог! 7. 7. 7.0 Puść mnie! puść! Остави ме! Остави ме! Оставь меня! Оставь меня! Nie tykaj mnie! Jam dla ciebie za czysty. Аз съм прекалено чист за тебе. Не ме докосвай! Я слишком чист для тебя. Не дотрагивайся до меня! Czyż nie doskonały stał się owo świat? Не стана ли моят свят току-що съвършен? Разве мой мир сейчас не стал совершенным? Za czysta skóra ma dla dłoni twych dotknięcia. Моята кожа е прекалено чиста за твоите ръце. Моя кожа слишком чиста для твоих рук. Puść mnie, głupi i prostacki, puść mnie, gnuśny dniu! Остави ме, о, глупав, тежък, душен ден! Оставь меня, ты, глупый, бестолковый, душный день! Zali północ nie jaśniejsza? Не е ли среднощта по-светла? Разве полночь не светлее? Najczystszym panem ziemi być, najbardziej niepoznanym, najsilniejszym duszom północnym: głębsze one i jaśniejsze niźli biały dzień. Най-чистите трябва да станат господари на земята, най-непознатите, най-силните, среднощните души, които са по-светли и по-дълбоки от който и да било ден. Самые чистые должны быть господами земли, самые непознанные, самые сильные, души полночные, которые светлее и глубже всякого дня. O dniu, omackiem szukasz mnie? О, ден, ти ли крачиш тромаво след мене като мечка? О день, ты ощупью идешь за мной? Ty szczęścia mego szukasz? Ти ли посягаш към моето щастие? Ты протягиваешь руки за моим счастьем? Więc jestem dla cię bogaty, samotny, skarbów kopalnia, złota komora? Нима за тебе аз съм богат, самотен, съкровищница, златна мина? Для тебя я богат, одинокий, для тебя я клад и сокровищница? O świecie, chceszże mnie? О, свят, мене ли искаш ти? О мир, ты хочешь меня? Jestemż dla ciebie światowy? Мирянин ли съм аз за тебе? Разве для тебя я от мира? Jestemż dla ciebie duchowny? Духовник ли съм аз за тебе? Разве я набожен? Jestemż dla cię boski? Божество ли съм аз за тебе? Разве я божествен? Wszakże, dniu i świecie, zbyt ociężałe wy jesteście, — miejcie dłonie wy mądrzejsze, chwyćcie głębsze szczęście i głębszą niedolę, chwyćcie boga wy jakiego, po mnie nie sięgajcie: — me nieszczęście i me szczęście głębokie są, dniu ty dziwny, wszakże bogiem ja nie jestem, ni jaskinią bożą: głębią jest jej ból. О, ден и свят, вие сте много непохватни, — имайте по-мъдри ръце, посягайте към по-дълбоко щастие, към по-дълбоко нещастие, посягайте към някакъв бог, недейте посяга към мене: — моето нещастие, моето щастие е дълбоко, о, ти чуден ден, но все пак аз не съм никакъв бог, не съм пъкълът на бога: дълбока е неговата мъка! Но день и мир, вы слишком грубы, – имейте более ловкие руки, прострите их к более глубокому счастью, к более глубокому несчастью, прострите их к какому-нибудь Богу, но не простирайте их ко мне, – мое несчастье, мое счастье глубоки, ты, дивный день, но все же я не Бог и не ад Божий: мир – это скорбь до всех глубин. 8. 8. 8.0 Głębszy Boga ból, ty przedziwny świecie! Мъката на бога е по-дълбока, о, чуден свят! Скорбь Бога глубже, о дивный мир! Po boży sięgnij ból, po mnie ty nie sięgaj! Посегни към неговата мъка, не към мене! Простри руки к скорби Бога, а не ко мне! Czymże ja! Що съм аз? Что я! Upojna, słodka lutnia, — północnej lutni brzęk, kumakowy dzwon; nikt jej nie rozumie, wszakże mówić musi, — przed głuchymi, o ludzie wyżsi! Една опиянена, сладка лира, — среднощна лира, камбанен кобен звук, който никой не разбира, ала който трябва да говори пред глухи люде, о, възвишени човеци. Опьяненная сладкозвучная лира, – полночная лира, звук колокола, которого никто не понимает, но который должен говорить перед глухими, о высшие люди! Nie rozumiecie mnie! Защото вие не ме разбирате! Ибо вы не понимаете меня! Pierzchło! Свърши се! Свершилось! Minęło! Свърши се! Свершилось! O młodości! О, младост! О юность! O południe! o popołudnie me! О, знойно пладне! О, следпладне! О полдень! О послеполудень! Wieczór oto nastał i noc, i północ już nadeszła — wyje pies, wicher…: Nie jestże wicher psem? А сега настъпи вечер и нощ, и среднощ — кучето вие, вятърът: — не е ли вятърът куче? Теперь наступил вечер, и ночь, и полночь, – пес воет, ветер, – разве ветер не пес? Oto skomli i skowyczy, oto wyje wciąż. Той скимти, той джавка, той вие. Он визжит, он тявкает, он воет. Och! och! jakże ona wzdycha, jak się śmieje, jako rzęzi i jak dysze, ta północna pora! Ах! Ах! Как тя въздиша, как се смее, как хърка и се задъхва — среднощта! Ах! Ах! Как она вздыхает, как она смеется, как она хрипит и охает, эта полночь! Jakże trzeźwo oto mówi ta pijana wieszczka! przepiła snadź upojenie swe? nadczujną snadź się stała? przeżuwa wstecz? — swój ból przeżuwa we śnie ona, głęboka stara ta północ, a bardziej jeszcze rozkosz swą. Колко трезво приказва тъкмо сега тя — старата дълбока среднощ, — тая опиянена поетка! Дали е надпила своето опиянение! Прекалено будна ли е тя, преживя ли тя? Своята мъка преживя тя насън, старата дълбока среднощ, и още повече своята радост. Как она сейчас трезво говорит, эта пьяная мечтательница! Она, должно быть, перепила свое опьянение? она стала чересчур бодрой? она снова пережевывает? – свою скорбь пережевывает она во сне, старая, глубокая полночь, и еще больше свою радость. Albowiem rozkosz już, gdzie głęboki ból: nad ból rozkosz głębiej drga. Именно радостта, когато мъката вече е дълбока. Радостта е по-дълбока от сърдечната мъка! Ибо это радость, когда уже скорбь глубока: но радость глубже бьет ключом. 9. 9. 9.0 Winny krzewie! О, ти, лознице! Ты, виноградная лоза! Czemu sławisz mnie? Защо ме славословиш? За что хвалишь ты меня! Wszak nadciąłem cię! Та аз те подрязах! Ведь я срезал тебя! Okrutnik ja, oto krwawisz wszak —: cóż znaczy to sławienie pijanego okrucieństwa? Аз съм жесток, ти кървиш — що искаш ти, когато славословиш моята опиянена жестокост? Я жесток, ты истекаешь кровью: для чего воздаешь ты хвалу моей опьяненной жестокости? „Co się stało doskonałe, wszystko źrzałe — skonać chce!” tak oto przemawiasz. „Което е станало съвършено, всичко узряло — иска да умре!“ — тъй говориш ти. «Что стало совершенным, все зрелое хочет умереть!» – так говоришь ты. Błogosławion, błogosławion niechaj będzie winobrańczy nóż! Благословен, благословен да е косерът на лозаря! Благословен, да будет благословен нож виноградаря! Lecz wszystko nieźrzałe życia chce: o biada! Ала всичко незряло иска да живее: уви! Но все незрелое хочет жить: о горе! „Zgiń! — mówi ból — bólu, precz!” Мъката казва: „Изчезни! Махай се, о, мъка!“ Скорбь шепчет: «Сгинь! Исчезни, ты, скорбь!» Lecz wszystko, co cierpi, żyć chce, aby się stało źrzałe, radosne i tęskne, — tęskniące za wszystkim, co przyszłe, wyższe i jaśniejsze. Ала всичко, което страда, иска да живее, за да узрее и да се радва и копнее, — да копнее за по-далечното, по-висшето, по-светлото. Но все, что страдает, хочет жить, чтобы стать зрелым, радостным и полным желаний, – полным желаний далекого, более высокого, более светлого. Dziedziców woła wszystko, co cierpi, dzieci pragnie, nie chce siebie, rozkosz wszakże chce nie dzieci, nie dziedziców, — rozkosz chce siebie samej, chce wieczności, chce wrotu, chce „wszystkiego, co zawsze jednakie”. „Аз искам потомци — тъй говори всичко, що страда, — аз искам чеда, аз не искам себе си.“ — радостта обаче не иска потомци, не иска чеда — радостта иска себе си, иска вечност, иска вечен възврат, иска всичко да бъде вечно подобно на нея. «Я хочу наследников, – так говорит все, что страдает, – я хочу детей, я не хочу себя».  Радость же не хочет ни наследников, ни детей, – радость хочет себя самое, хочет вечности, хочет возвращения, хочет, чтобы все было вечным. Mówi ból: „Łam się, serce, krwaw! Мъката говори: „Пръсни се, кърви, о, сърце! Скорбь говорит: «Разбейся, истекай кровью, сердце! Wędruj nogo, skrzydle płyń! Върви, о, крак! О, криле, хвърчете! Двигайтесь, ноги! Крылья, летите! Bólu, w górę! bólu, wzwyż!” Издигнете се! Все по-високо на възбог! О, мъка!“ Вдаль! Вверх! Скорбь!» Hejże! Така да е! Ну что ж! Hej! Хайде! Да будет! O, stare serce me: „Zgiń!” — mówi ból. О, мое старо сърце! Мъката говори: „Стига!“ О мое старое сердце! Скорбь шепчет: сгинь! 10. 10. 10.0 Jak mniemacie, ludzie wyżsi? О, възвишени люде! Как ви се струва? О высшие люди? Что теперь у вас на сердце? Jestemż wieszczem? Пророк ли съм? Прорицатель ли я? Marzycielem? Мечтател ли? Сновидец? Upojeńcem? Опиянен човек ли? Опьяненный? Snów tłumaczem? Сънотълмач? Толкователь снов? Czy też dzwonem o północy? Среднощна камбана ли? Полночный колокол? Kroplą rosy? Капка роса ли? Капля росы? Czy wieczności tchnieniem, wonią? Тамянокадеж и благовоние на вечността ли? Испарение и благоухание вечности? Nie czujecież, nie? Не надушвате ли? Разве вы не слышите? Разве вы не чувствуете? Świat mój doskonały owo staje się i północ jest południem, — i ból jest rozkoszą, i klątwa błogosławieństwem, i noc jest słońcem, — odejdźcie mi, w przeciwnym razie nauczę jeszcze was: i mędrzec jest trefnisiem. Тъкмо сега моят свят стана съвършен, полунощта е също знойно пладне, — мъката е също радост, проклятието е също и благословия, нощта е също и слънце — или си вървете и научете това: мъдрецът е също и шут. Мой мир сейчас стал совершенным, полночь – тот же полдень.  Скорбь также радость, проклятие тоже благословение, ночь тоже солнце, – уходите! или вы научитесь: мудрец тот же безумец. Czyście potwierdzali kiedykolwiek waszym „tak” jaką bądź rozkosz? Казвали ли сте вие някога „Да!“ на някоя радост? Утверждали ли вы когда-либо радость? O, przyjaciele moi, waszym potwierdzeniem rzekliście zarazem „tak” i na wszelaki ból. О, приятели мои, тогава вие сте казвали „Да!“ и на всяка мъка. О друзья мои, тогда утверждали вы также и всякую скорбь. Wszystkie rzeczy spętane są ze sobą, splątane i zakochane w sobie, — skoroście chcieli kiedykolwiek „raz” po raz wtóry, skoroście mawiali: „podobasz mi się szczęście, mgnienie, chwilo!” tym zapragnęliście też wszystkiego z powrotem! Всички неща са свързани, са брънка от една верига, преплетени, влюбени помежду си. Пожелавали ли сте вие някога да изживеете повторно един миг, казвали ли сте понякога: „Ти ми харесваш, щастие! Миг! Мигновение!“ — тогава вие сте пожелавали всичко да се върне отново! Все сцеплено, все спутано, все влюблено одно в другое, – хотели ли вы когда-либо дважды пережить мгновение, говорили ли вы когда-нибудь: «Ты нравишься мне, счастье! миг! мгновенье!» — Wszystkiego od nowa, wszystkiego wiecznie, wszystkiego w spętaniu, splocie i umiłowaniu wzajemnym, o, tym umiłowaliście też i świat, — wieczni wy, miłujecie go wiecznie i po wszystkie czasy: i do bólu nawet mawiacie: zgiń, lecz powróć! Всичко отново, всичко вечно, всяка брънка от веригата, взаимно вплетено, взаимно свързано с любов, о, тъй сте обичали вие света. — О, вие, вечни люде, вие го обичате вечно и во веки веков: дори на мъката вие казвате: „Иди си, но пак се върни!“ Так хотели вы, чтобы все вернулось! – все сызнова, все вечно, все сцеплено, все спутано, все влюблено одно в другое, о, так любили вы мир, – вы, вечные, любите его вечно и во все времена; и говорите также к скорби: сгинь, но вернись назад! Gdyż rozkosz za wiecznym życiem łka! Защото всяка радост иска вечност! А радость рвется – в отчий дом! 11. 11. 11.0 Gdyż rozkosz wszelka chce wieczności rzeczy wszelkich, chce miodu, chce drożdży, chce upojnej północy, chce grobów, chce ukojenia łez nagrobnych, zorzy chce pozłocistej — czegóż rozkosz bo nie pragnie! bardziej ona spragniona, bardziej serdeczna i głodna, a okrutniejsza, bardziej od bólu wnękliwa, pragnie siebie, wgryza się w siebie, wola koliska boryka się w niej, — chce miłości, chce nienawiści, jest przebogata, darowywa, odrzuca precz, żebrze, by ktoś brał, dziękuje biorącym, pragnie, aby ją nienawidzono, — tak bogata jest rozkosz, że bólu ona łaknie, łaknie piekła, nienawiści, hańby, sromoty, kalectwa, łaknie świata, — gdyż świat ten, och, wszak znacie świat! Всяка радост иска вечност за всички неща, иска мед, иска квас, иска опиянена среднощ, иска гробове, иска утеха за надгробни сълзи, иска златиста вечерна заря. Какво ли не иска радостта! Тя е по-жадна, по-сърдечна, по-гладна, по-страхотна, по-тайнствена от всяка мъка, тя иска себе си, тя захапва себе си, в нея се бори воля на пръстен, — тя иска обич, тя иска омраза, тя е пребогата, подарява, отхвърля дарове, проси някой да я приеме, благодари на този, който я е приел, тя желае да я мразят, — толкова е богата радостта, че жадува за страдание, за пъкъл, за омраза, за позор, за недъгавост, за свят, защото този свят, о, вие го познавате добре! Всякая радость хочет вечности всех вещей, хочет меду, хочет дрожжей, хочет опьяненной полуночи, хочет могил, хочет слез утешения на могилах, хочет золотой вечерней зари – чего только не хочет радость! она более жаждущая, более сердечная, более алчущая, более ужасная, более таинственная, чем всякая скорбь, она хочет себя; она впивается в себя, воля кольца борется в ней, – она хочет любви, она хочет ненависти, она чрезмерно богата, она дарит, отвергает, просит, как милостыни, чтобы кто-нибудь взял ее, благодарит берущего, она хотела бы, чтобы ее ненавидели, – так богата радость, что она жаждет скорби, зла, ненависти, позора, уродства, мира, ибо этот мир, о, вы, конечно, знаете его! O ludzie wyżsi, za wami tęskni ona, rozkosz ta niepohamowana i błoga, — za waszym bólem, wy nieudani! О, вие, възвишени люде, за вас копнее тя, радостта, необузданата, блажената — за вашето страдание, о, несретници! О высшие люди, по вас томится радость, необузданная, блаженная, – по скорби вашей, вы, неудачники! Za nieudanym tęskni wszelka rozkosz wieczna. За несрета копнее всяка вечна радост. По всему неудавшемуся томится всякая вечная радость. Gdyż wszelka rozkosz siebie pragnie, przeto chce też i bólu serdecznego! И тъй като всяка радост желае сама себе си, поради това тя желае и сърдечна мъка! Ибо всякая радость хочет себя самое, вот почему хочет она также сердечной муки! O szczęście, o bólu! О, щастие, о мъка! О счастье, о скорбь! O serce, łam się! О, пръсни се, сърце! О сердце, разбейся! Ludzie wyżsi, nauczcież mi się tego: rozkosz wieczności chce, rozkosz chce wszelkich rzeczy wieczności, — wieczności chce bez dna, bez dna! О, възвишени люде, та научете се на това, радостта иска вечност. Радостта иска вечност на всички неща, — иска дълбока, дълбока вечност. Высшие люди, научитесь же, радость хочет вечности, – радость хочет вечности всех вещей, она рвется в свой кровный, вековечный дом! 12. 12. 12.0 Nauczyliście się już pieśni mej? Научихте ли вие сега моята песен! Научились ли вы теперь песне моей? Odgadliście już, dokąd ona zmierza? Отгатнахте ли какво иска тя? Угадали ли вы, чего хочет она? Hejże! Добре тогава! Ну что ж! Hej! Хайде! Да будет! Ludzie wy wyżsi, śpiewajcież mi pieśń mą okrężną! О, вие, възвишени люде, и тъй, изпейте ми сега моята хороводна песен! О высшие люди, так спойте же мне теперь все вместе песню мою! Śpiewajcież mi tę pieśń, której imię „Jeszcze raz”, a treść „po wieki wieczne!” — śpiewajcie, o ludzie wyżsi, pieśń okrężną Zaratustry! Изпейте ми сега самички песента, чието име е „Още веднъж“, чийто смисъл е „Во веки веков“ — о, вие, възвишени люде, изпейте хороводната песен на Заратустра: О, човече! Спойте мне теперь сами ту песню, имя которой – «Еще раз», а смысл – «во веки веков, – спойте же все вместе, о высшие люди, песнь Заратустры! Człowiecze, słysz! Внимавай ти! О, внемли, друг! Co brzmi z pónocnej głuszy wzwyż? Полунощта дълбоко що шепти. Что полночь тихо скажет вдруг? „Jam spał, jam spał —, Z głębokich snu się budzę cisz: Świat — głębin zwał, Głębszych niż, jawo, myślisz, śnisz. Ból — głębi król —, Lecz — nad ból — rozkosz głębiej łka: Аз спях непробудно, спях аз, от дълбок сън ме сепна глас: „Светът е бездна дълбока, по-дълбока, отколкото си мисли денят, дълбока е неговата скръб — а радостта — по-дълбока от скръбта.“ «Глубокий сон сморил меня, Из сна теперь очнулась я: Мир – так глубок, Как день помыслить бы не смог. Мир – это скорбь до всех глубин, – Но радость глубже бьет ключом: »Zgiń!« — mówi ból. Rozkosz za wiecznym życiem łka — wieczności chce bez dna, bez dna!” Скръбта говори: „Стига!“, а радостта дълбока вечност иска — дълбока, дълбока вечност! Скорбь шепчет: сгинь! А радость рвется в отчий дом, В свой кровный, вековечный дом!» Znak Знамението Знамение Rankiem po owej nocy skoczył Zaratustra z łoża, opasał lędźwie i wystąpił ze swej jaskini, płomienny i potężny, jako słońce poranne, gdy zza ciemnych wschodzi gór. На сутринта след тази нощ Заратустра скочи от постелята, препаса хълбоците си и излезе от пещерата, облян в светлина и силен като утринно слънце, грейнало от облачния разтрог. Но поутру, после этой ночи, вскочил Заратустра с ложа своего, опоясал чресла свои и вышел из пещеры своей, сияющий и сильный, как утреннее солнце, подымающееся из-за темных гор. — Jasności ty olbrzymia — rzekł, jako niegdyś już przemawiał — ty szczęścia oko głębokie, czymże by było twe szczęście, gdybyś nie miała tych, którym świecisz! „О ти, огромно светило — рече той, както някога беше казал, — о, дълбоко око на щастието, щеше ли да познаеш истинско щастие, ако не бяха тези, които огряваш със светлината си? «Великое светило, – сказал он, как некогда уже говорил он, – ты, глубокое око счастья, к чему свелось бы счастье твое, если бы не было у тебя тех, кому ты светишь! A jeśli w swych komorach pozostają oni jeszcze, podczas gdy ty już czuwasz, już wschodzisz, już darowywasz i rozdajesz: jakżeby dumny twój wstyd złorzeczyć temu miał! И ако те останеха в своите соби, докато ти си се пробудило вече и изгряваш, и даряваш, и раздаваш светлина, колко ли би се разгневила на това твоята горда свенливост! И если бы они оставались в домах своих, в то время как ты уже проснулось и идешь, чтобы одарять и наделять, – как негодовала бы на это гордая стыдливость твоя! Owo śpią jeszcze ci ludzie wyżsi, podczas gdy ja już czuwam; nie są to moi prawi towarzysze! Е добре! Те спят още, тези възвишени люде, додето аз съм вече буден: те не са моите истински спътници! Ну что ж! Они спят еще, эти высшие люди, в то время как я уже бодрствую: это не настоящие спутники мои! Nie na nich czekam ja na górach swych. Не тях чакам аз тук в моите планини! Не их жду я здесь в горах моих. Do dzieła swego garnę się, i do dnia swego: lecz nie rozumieją oni, które są znaki mego poranku, krok mój — nie jest dla nich pobudką. Към своето дело се стремя аз, към своя ден: ала те не разбират знаменията на моето утро, моята стъпка не е за тях зов на будилник! За свое дело хочу я приняться и начать свой день – но они не понимают, каковы знамения утра моего, мои шаги – для них не призыв к пробужденью. Śpią jeszcze w jaskini mej, ich sny spijają jeszcze pijaną pieśń moją. Те спят в моята пещера, сънят им пие още от моите опияняващи песни. Они спят еще в пещере моей, их сон упивается еще моими песнями опьянения. Ucha, które by ku mnie nasłuchiwało, — ucha posłusznego brak wśród ich członków. Ухо обаче, което слуша мене послушно, ухо липсва между техните органи.“ Ушей, слушающих меня, – ушей послушных недостает им». — Mówił to Zaratustra do swego serca, gdy słońce wschodziło: wówczas spojrzał ku górze, gdyż usłyszał ostry krzyk orła. Това каза Заратустра на сърцето си, когато слънцето изгряваше: тогава той издигна въпросително взор на възбог, защото чу над себе си пронизителния глас на своя орел. Заратустра говорил это в сердце своем, в то время как солнце поднималось; тогда он вопросительно взглянул на небо, ибо услышал над собою резкий крик орла своего: «Ну что ж! – крикнул он в вышину. – — Hejże! — zawołał — po mojej to chęci i tak mi ono przynależy. „Чудесно! — се провикна той към него. — Това ми се нрави и ми подобава. Это нравится мне, это подобает мне. Me zwierzęta czuwają, ponieważ ja już czuwam. Моите животни са будни, защото аз съм буден. Звери мои проснулись, ибо я проснулся. Orzeł mój czuwa już i wraz ze mną słońcu cześć oddaje. Моят орел е буден и подобно на мене тачи слънцето. Орел мой проснулся и чтит, подобно мне, солнце. Szponami orła sięga on po nowe światło. С орлови нокти той посяга към новата светлина. Орлиными когтями хватает он новый свет. Jesteście me prawe zwierzęta; kocham was. Вие сте мои истински животни. За това ви обичам аз! Вы настоящие звери мои; я люблю вас. Lecz brak mi jeszcze swych prawych ludzi! Но все още ми липсват истински люде!“ Но еще недостает мне моих настоящих людей!» Tako rzecze Zaratustra; wówczas przytrafiło się nagle, że chmara ptastwa zaroiła się wokół niego i zaszumiała mu w uszach, — a łopot skrzydeł i natłok wokół jego głowy był tak wielki, że Zaratustra przymknął oczy. Тъй рече Заратустра, но тогава се случи, че той се видя заобиколен от безброй пърхащи и летящи птички — шумът на толкова много крила и блъсканицата около неговата глава обаче бяха толкова големи, че той затвори очи. Так говорил Заратустра; но тут случилось, что он вдруг почувствовал себя как бы окруженным множеством птиц, летавших вокруг него, – шум от такого множества крыльев и давка над головою его были так велики, что он закрыл глаза. I zaprawdę, jako chmura spadło to nań niespodzianie, jako chmura strzał, co nowego osypuje wroga. И наистина сякаш го беше връхлетял облак, сякаш облак от стрели, които се изсипват върху някой нов враг. И, поистине, на него спустилась как бы туча из стрел, которые сыплются на нового врага. Wszelako była to chmura miłości, rozpostarta nad nowym druhem. Ала всъщност това беше облак на обич и то върху един нов приятел. Но здесь это была туча любви, спускавшаяся на нового друга. „Cóż to dzieje się ze mną?” rzekł Zaratustra do zdumionego serca i osunął się powoli na wielki kamień u wyjścia z jaskini. „Що става с мене“ — помисли си Заратустра, дълбоко удивен в сърцето си, и бавно се отпусна върху големия камък до входа на пещерата си. «Что происходит со мной?» – думал Заратустра в удивленном сердце своем, и медленно опустился на большой камень, лежавший у входа в пещеру его. Wszakże, gdy rękoma ponad sobą, wokół siebie i pod sobą chwytał, od tkliwych broniąc się ptaków, wonczas przytrafiło się niespodzianie coś jeszcze dziwniejszego: zanurzył dłoń niepostrzeżenie w ciepłą gąszcz włochatych kudłów; równocześnie rozległ się ryk wokół niego, — łagodny, przeciągły poryk lwa. И както размахваше ръце около себе си и над себе си, и под себе си и се бранеше от нежните птички, ненадейно се случи нещо много странно: неусетно той зарови ръце в някаква гъста, топла грива, а едновременно с това се разнесе рев — кротък продължителен рев на лъв. Но пока он махал руками вокруг себя и над собою, защищаясь от нежности птиц, случилось с ним нечто еще более изумительное: ибо он незаметно ухватился за густую, теплую, косматую гриву; и в то же мгновение раздался перед ним рев – кроткий, протяжный рев льва. „Znak się jawi”, rzekł Zaratustra i przeistoczyło się serce jego. „Знамението идва“ — си рече Заратустра и сърцето му се преобрази. «Знамение приближается», – сказал Заратустра, и сердце его преобразилось. I w rzeczy samej, skoro tylko rozświetliło się nieco wokół niego, ujrzał u swych nóg żółtego potężnego stworu, przywierającego łeb do jego kolan z miłosnym uporem psa, który starego odnajduje pana. И наистина, когато около него просветля, при нозете му лежеше жълт огромен звяр и гушеше глава в коленете му и не искаше от обич да се отдели от него. Подобно на куче, открило след дълга раздяла стария си господар. И, поистине, когда перед ним просветлело, он увидел, что у ног его лежал огромный желтый зверь, прижимаясь головою к коленям его; из любви он не хотел покидать его и походил на собаку, нашедшую старого хозяина своего. Gołębie świadczyły mu z równą żarliwością miłość swą; i za każdym razem gdy gołąb ponad chrapy lwa musnął, lew grzywą potrząsał, dziwił się i uśmiechał. Ала и гълъбите не оставаха по-назад от лъва в изблика на своята обич и всеки път, когато някой гълъб прелетяваше над носа на лъва, лъвът поклащаше глава и се учудваше, и се смееше на това. Но и голуби были не менее усердны в любви своей, чем лев; и всякий раз, когда голубь порхал перед носом льва, лев с удивлением качал головою и начинал смеяться. Na to wszystko rzekł Zaratustra jedno tylko słowo: „dzieci moje w pobliżu są, dzieci me” —, topniało wszakże serce jego, a z oczu poczęły się sączyć łzy kropliste i padać na dłoni. За всичко това Заратустра каза само една дума: „Моите чеда наближават, моите чеда!“ — после съвсем занемя. Сърцето му обаче се вълнуваше и от очите му се стичаха сълзи и капеха на ръцете му. Видя это, Заратустра произнес одно только слово: «Дети мои близко, мои дети» – затем стал он совершенно нем. I nie baczył już na nic więcej. Siedział oto znieruchomiały, nie ogarniając się od zwierząt. Wówczas gołębie spłynęły doń, obsiadły mu ramiona, pieściły włos jego siwy, nie nużąc się tkliwością swą i radowaniem. А той не обръщаше вече внимание на нищо и седеше там неподвижно, дори не се бранеше вече и от животните, така че гълъбите подхвъркваха насам-натам, кацваха на раменете му и милваха бялата му коса и се не уморяваха да му засвидетелствуват нежност и радост. Но сердце его было утешено, и из глаз его текли слезы и падали на руки ему. А он ни на что не обращал больше внимания и сидел неподвижно, не защищаясь уже от зверей. Голуби же улетали и прилетали, садились на плечи ему, ласкали седые волосы его и не уставали в нежности и блаженстве своем. Lew potężny zlizywał wciąż łzy, padające na dłoń Zaratustry, porykiwał i mruczał przy tym nieśmiało. Силният лъв през това време ближеше непрестанно сълзите, които капеха по ръцете на Заратустра, и ревеше и ръмжеше плахо. А могучий лев беспрестанно лизал слезы, падавшие на руки Заратустры, и робко рычал при этом. Tak oto zachowywały się zwierzęta. Така се държаха животните. Так вели себя эти звери. Działo się to czas długi lub czas krótki: gdyż, mówiąc po prawdzie, dla takowych rzeczy nie masz czasu na ziemi —. Всичко това трая дълго време или кратко време, защото, криво да седим, право да говорим, за подобни неща няма време на земята. Все это продолжалось или долгое время, или очень короткое время: ибо, в действительности, не существует для таких вещей на земле времени. – Tymczasem jednak ludzie wyżsi w jaskini Zaratustry obudzili się wreszcie i ustawiwszy się do pochodu, szli naprzeciw Zaratustry, aby mu pokłon oddać poranny: jako że ocknąwszy się nie znaleźli go już byli w jaskini. А между това възвишените люде в пещерата на Заратустра се бяха вече пробудили и се наредиха в шествие, за да посрещнат Заратустра и да му изкажат сутринния си поздрав: защото не бяха забелязали, когато се пробудиха, че той вече не е между тях. Между тем высшие люди проснулись в пещере Заратустры и готовились устроить шествие, чтобы идти навстречу Заратустре и принести ему утреннее приветствие: ибо, проснувшись, они заметили, что его уже нет между ними. Gdy jednak do wrót jaskini doszli i gdy szelest kroków ich uprzedził, najeżył się lew gwałtownie, odwrócił się nagle do Zaratustry i z dzikim rykiem skoczył ku jaskini. Wyżsi zaś ludzie, usłyszawszy ten ryk, krzyknęli chórem jakby jednymi usty, pierzchli z powrotem i w mgnieniu oka zniknęli wszyscy. Ала когато стигнаха до изхода на пещерата и шумът от стъпките им се разнесе навън, лъвът се стресна силно, извърна изведнъж глава от Заратустра и скочи с див рев право към пещерата. А възвишените люде, когато го чуха да реве, изпищяха като из една уста, побягнаха назад и в миг се изпокриха. Но когда они подошли к выходу из пещеры, предшествуемые шумом шагов своих, лев грозно навострил уши и, отвернувшись сразу от Заратустры, с диким ревом прыгнул к пещере; а высшие люди, услыхав рев его, вскрикнули в один голос и, побежав обратно, исчезли в одно мгновение. Zaratustra wszakże oszołomiony i obcy temu wszystkiemu, powstał z kamienia, obejrzał się wokół, zdumiewał się, pytał się serca swego, rozważał i czuł się samotny. Самият Заратустра обаче, зашеметен и поразен, се вдигна от мястото си, озърна се околовръст, стоеше смаян там, запита сърцето си, опомни се и видя, че е сам. Но сам Заратустра, оглушенный и пораженный, поднялся с места своего, оглянулся с удивлением, вопрошая сердце свое, подумал и остался один. „Cóżem ja to słyszał w tej chwili? — pytał wreszcie powoli — cóż to przytrafiło mi się w tej oto chwili?” — Що чух аз? — промълви той най-сетне бавно. — Какво се случи преди малко с мене? «Что слышал я? – сказал он наконец медленно. – Что сейчас произошло со мною?» Już nawróciło ku niemu wspomnienie, jednym spojrzeniem pojął wszystko, co się między wczoraj i dziś przytrafiło. И споменът му се върна и той си припомни в един миг всичко, що беше се случило с него между Вчера и Днес. И вот воспоминание вернулось к нему, и он сразу понял все, что произошло между вчера и сегодня. „Oto kamień, — mówił gładząc swą brodę — na którym wczoraj z rana spoczywałem, tu oto przystąpił do mnie wróżbiarz, tu też usłyszałem po raz pierwszy ów krzyk, który teraz właśnie odbił mi się znów o uszy, wielkie wołanie na ratunek. — Тук е камъкът — си рече той, като поглади брадата си, — на който седях аз вчера сутринта, а ето тук пристъпи прорицателят към мене и тук чух аз най-напред зова, който току-що долетя до мене, силния вик за помощ. «Вот камень, – сказал он, гладя себе бороду, – на нем вчера утром сидел я; а здесь приходил прорицатель ко мне, здесь впервые услыхал я крик, только что слышанный мною, великий крик о помощи. O, ludzie wyżsi, o waszej to niedoli wieścił mi wczoraj rankiem ów stary wróżbiarz, — ku waszej niedoli zwodzić mnie on chciał i nią pokusić: o, Zaratustro, rzekł do mnie, przychodzę, abym cię do twego ostatniego grzechu skusił. О, вие, възвишени люде — вашата беда е предричал несъмнено старият прорицател вчера сутринта, — с вашата неволя той е искал да ме прелъсти и изкуси: „О, Заратустра — каза ми той, — аз дойдох, за да те въведа в твоя последен грях.“ О высшие люди, это о помощи вам говорил мне вчера утром старый прорицатель, – помощью вам хотел он соблазнить и искусить меня: о Заратустра, – говорил он мне, – я иду, чтобы ввести тебя в твой последний грех. Do mego ostatniego grzechu? — wykrzyknął Zaratustra i śmiał się gniewnie z własnych słów: cóż to zachowane mi zostało jako grzech mój ostatni?” „В моя последен грях ли? — провикна се Заратустра и гневно се изсмя над собствените си слова. — Та какво друго ми е останало спестено освен моя последен грях?“ В мой последний грех? – воскликнул Заратустра, гневно смеясь над своим собственным словом. – Что же было оставлено мне как мой последний грех?» — I raz jeszcze pogrążył się Zaratustra w siebie, przysiadł ponownie na wielkim kamieniu i rozważał. И още веднъж Заратустра се углъби в себе си и отново седна на големия камък и потъна в размисъл. – И еще раз погрузился Заратустра в себя, опять сел на большой камень и предался мыслям. Nagle skoczył na nogi, — Współczucie! Внезапно той подскочи: „Състрадание! Вдруг он вскочил.  «Сострадание! Współczucie z człowiekiem wyższym! wykrzyknął i oblicze jego przeistoczyło się w spiż. Състраданието към възвишения човек! — извика той и лицето му се превърна в бронз. Сострадание к высшему человеку! – воскликнул он, и лицо его стало, как медь. – Hejże! — Отлично! Ну что ж! Temu — minął już czas! На това времето мина! Этому – было свое время! Me czucie i współczucie — cóż na tym zależy! Моето страдание и моето състрадание — що значат те? Мое страдание и мое сострадание – ну что ж! Baczęż ja szczęścia? Към щастие ли се стремя? Разве к счастью стремлюсь я? Dzieła mego baczę! Аз се стремя към своето дело! Я ищу своего дела! Hejże więc! Хайде! И вот! Przyszedł lew, dzieci me w pobliżu są, Zaratustra źrzałym się stał, godzina ma nadeszła: Mój to poranek, mój dzień świta: bywaj mi, bywaj, wielkie ty moje południe! Лъвът дойде, чедата ми са вече близо. Заратустра е вече узрял, часът ми удари: Моя е тази утрин, моят ден започва: изгрей ти сега, изгрей, ти, о, велико знойно пладне!“ Лев пришел, дети мои близко, Заратустра созрел, час мой пришел.  Это мое утро, брезжит мой день: вставай же, вставай, великий полдень!» Tako rzekł Zaratustra i opuścił swą jaskinię, płomienny i potężny, jako słońce poranne, gdy zza ciemnych wschodzi gór. Тъй рече Заратустра и напусна пещерата, сияен и силен като утринно слънце, което изгрява иззад мрачни планини. Так говорил Заратустра и покинул пещеру свою, сияющий и сильный, как утреннее солнце, подымающееся из-за темных гор.