Stefan Żeromski Стефан Жеромски Стефан Жеромский Popioły Пепелища Пепел W górach В планините В горах Ogary poszły w las. Хрътовете се втурнаха в гората. Гончие ушли в лес. Echo ich grania słabło coraz bardziej, aż wreszcie utonęło w milczeniu leśnym. Ехото от техния лай отслабваше все повече и повече, докато потъна в горската мълчава. Отголосок их лая замирал постепенно вдали, пока не растаял, наконец, в безмолвии леса. Zdawało się chwilami, że nikły dwugłos jeszcze brzmi w boru, nie wiedzieć gdzie, to jakby od strony Samsonowskich lasów, od Klonowej, od Bukowej, od Strawczanej, to znowu jakby od Jeleniowskiej Góry... Понякога се струваше, че всред боровете още звучи заглъхващия им дует, който долита кой знае откъде: ту откъм Самсоновите гори, ту от Кльонова, от Букова, от Стравчан или от Ельоновското възвишение... Порою казалось, что далекое эхо все еще отдается где то в бору, то как будто в стороне Самсоновских лесов, на Кленовой, Буковой, Стравчаной, а то вдруг вовсе на Еленевской горе… Gdy powiew wiatru nacichał, wynurzała się cisza bezdenna i nieobjęta na podobieństwo błękitu nieba spomiędzy obłoków i wówczas nie słychać było nic a nic. А когато повеят на вятъра стихваше, наставаше тишина, бездънна и необятна като синевата на небето между облаците, и тогава вече нищо не се чуваше. Когда умолкал порыв ветра, тишина, словно лазурь из за облаков, выплывала, глубокая, беспредельная, и тогда ничего уже не было слышно. Naokół stały jodły ze spłaszczonymi szczytami jakoby wieże strzeliste, nie wyprowadzone do samego krzyża. Наоколо се извисяваха ели със сплескани върхове, които напомняха стреловидни кули, неизградени до самия кръст. Кругом высились пихты с плоскими макушками, подобные готическим башням с невыведенным щипцом. Ich pnie sinawe jaśniały w mroku. Възсинкавите им стволове светлееха всред мрака. Их сизые стволы светились во мраке. Mchy stare zwisały z olbrzymich gałęzi. Стар мъх висеше от грамадните клони. С огромных ветвей свисал старый мох. Wrósłszy między głazy, w niezmierną ławicę skalisk aż do gruntowej posady serdecznym korzeniem, wszczepiając pazury pobocznych skrętów w każdy zuchelek ziemi i wysysając każdą kroplę wilgoci, wielkie jedle chwiały królewskie swe szczyty w przeciągu niejednego już wieku pomiędzy mgłami Łysicy. Вбили главния си корен в почвата под камъните на огромните сипеи, вкопчили се като с нокти със страничните си коренаци във всяко късче земя, за да изсмукват и последната капчица влага, не един век вече гигантските ели люлееха царствените си върхари всред мъглите на Лисица. Пустив корни между камнями в самую толщу скалистого грунта, цепляясь когтями ответвлений за каждый комок земли и высасывая каждую каплю влаги, могучие пихты уже не одно столетие покачивали своими царственными вершинами среди туманов, окутывавших Лысицу. Tu i owdzie stała samotnica, której gałęzie uschły i sterczały jak szczeble obcięte toporem. Тук-таме се издигаше и ела-самотница с изсъхнали клони, щръкнали като изсечени с топор стъпала на стълба. Кое где одиноко стояла старая престарая пихта с усохшими сучьями, которые торчали, как обрубленные топором перекладины лестницы. Sam tylko jej wierzchołek jasnozielony, z szyszkami w górę wzniesionymi, niby gniazdo bocianie, bujał nad przestworem: Gałęzie świerków, na których leżała ciężka pościel śniegowa, zwieszone ku ziemi powyginały się w pałąk. Само върхът й, светлозелен и с изправени нагоре шишарки, се люлееше като щъркелово гнездо над простора. Клоните на смърчовете, върху които бе просната тежка снежна постеля, се бяха огънали, наклонени към земята в дъга. На просторе, будто гнездо аиста, колыхалась только светло зеленая верхушка ее с шишками, глядевшими вверх. Ветви елей, отягченные снежным покровом, изгибались, склоняясь к земле. Te wyciągnięte zewsząd, z bliska i z daleka, kosmate łapy w białych oponach, wyłożone jak gdyby perłową macicą, zdawały się czaić i czyhać. Тия протегнати отвсякъде, отблизо и отдалеч, космати лапи с бели ръкавици, сякаш покрити със седеф, изглеждаха като да са се спотаили и дебнат. Казалось, это лапы тянутся отовсюду, косматые, белые, словно выложенные перламутром и, притаившись, кого то подстерегают. Radosna zieloność najmłodszych, końcowych igieł jaśniała niby wysunięte pazury. Свежата зеленина на най-младите, на крайните игли светеше като издадени нокти на хищник. На кончиках веток, словно выпущенные коготки, весело сверкали свежей зеленью самые молоденькие иглы. Co chwila, ulegając własnemu ciężarowi, czułe na każde westchnienie wiatru, sypały się puchy śniegowych owałów i ginęły w podścielisku na ziemi tak bez śladu jak krople deszczu w toni jeziora. Принуден от собствената си тежест, чувствителен към всяка въздишка на вятъра, пухът от снежни навеи непрекъснато се сипеше и изчезваше в постилката върху земята, безследно като капки дъжд в езерната бездна. Пушистые хлопья снега, чуткие к каждому дуновению ветра, поминутно осыпались от собственной тяжести и пропадали в белом покрове земли, как дождевые капли пропадают в озерной глуби. Ze szczytów zlatywał pyłek ledwie dostrzegalny, tak lekki, że stał długo w powietrzu migocąc swymi kryształy, nim spłynął ku ziemi. А от върхарите се ръсеше едва забележим и толкова лек прашец, че оставаше дълго във въздуха и трептеше с кристалите си, докато се спусне на земята. С верхушек слетала чуть приметная снежная пыль, такая легкая, что, прежде чем опуститься на землю, она долго стояла в воздухе, сверкая кристаллами. Około południa łagodna odwilż poczęła rozgrzewać śniegi. Към обед леко затопляне почна да сгрява снега. Около полудня снега стала согревать легкая оттепель. Wskroś bladoniebieskiego przestworu płynęły białe obłoki, przeniknięte od blasku słońca. По лазурната шир плаха бели облаци, пронизани от блясъка на слънцето. По бледно голубому простору плыли белые облака, пронизанные солнечным блеском. Na najwyższych, krzyżowych spławach świerków stopniały lód zamieniał się na olbrzymie krople, które w ciemnej zieleni igieł świeciły jak wielkie diamenty. Стопеният лед по най-високите клони на смърчовете се превръщаше в гигантски капки, които светеха като едри диаманти всред тъмната зеленина от иглени листа. На самых высоких ветвях елей таял лед, и большие капли сверкали в темной зелени хвои, как крупные алмазы. Tam i sam długi sopel, zwisając ze zdrewniałego mchu, z kory popękanej i chropawej, miotał snopy zimnych iskier. Тук-таме дълга ледена висулка, увиснала от вкочанилия се мъх или от попуканата и грапава кора хвърляше снопове студени искри. Там и сям длинные сосульки, свешиваясь с одревеснелого мха, с потрескавшейся шершавой коры, отбрасывали снопы холодных искр. Niżej, pod śniadym cieniem gałęzi był dawniejszy, ranny chłód. По-долу, под тъмната сянка на клоните, още цареше ранният утринен мраз. Ниже, в темной тени ветвей, царил еще утренний холод. Niektóre młode choinki, w sobie czerwonobrunatne, a żółtawe u szczytu, zgięte pod nadmiernym ciężarem śniegu, trzymały wysokie głowy u samej ziemi nie mogąc oderwać od niej przymarzłych gałęzi. Някои млади смърчове, червенокафяви долу, а жълтеникави на върха, превити под голямата тежест, свеждаха до земята високите си глави - не можеха да откъснат от нея замразените си клони. Некоторые елочки с красно бурыми стволами, еще желтевшими у верхушек, согнувшись под безмерной тяжестью снега, склонили высокие маковки до самой земли и не могли оторвать от нее примерзших ветвей. Gdzie indziej sterczały wykroty pni wysiepanych z ziemi przez srogie świętokrzyskie wichry, tworząc pod zaspami strachem zionące pieczary. Другаде стърчаха коренища на преобърнати дънери, изтръгнати от страхотните свентокшижки вихри, и образуваха под преспите пещери, които навяваха страх. Кое где, образуя под снегом жуткие, зияющие пещеры, валялись деревья, вывороченные с корнем суровыми свентокшижскими ветрами. Rafał, plecami oparty o pień grubego buka, stał bez ruchu i nasłuchiwał. Опрян о стъблото на един дебел бук, Рафал стоеше неподвижен и се ослушваше. Прислонившись спиной к стволу толстого бука, Рафал стоял неподвижно и слушал. Nad sobą i przed oczyma miał tęgie, powykręcane, obmarzłe gałęzie o barwie łuski okonia. Пред него и над главата му се пречеха дебели, разкривен, замръзнали клони с цвета на светли рибни люспи. Над головой у него и перед глазами сплелись крепкие, обледенелые сучья, напоминавшие цветом чешую окуня. Cienkie, stalowe rózgi były nieruchome, a wielki śniat, ze skrętami i kłębami jak wyprężone mięśnie człowieka, zdał się być duchem mrozu. Тънките стоманени вейки стояха неподвижни, а грамадният ствол с криволиците и възлите си като стегнати мускули на човек, сякаш беше духът на студа. Тонкие, упругие, как сталь, ветки были неподвижны, а весь огромный ствол с ответвлениями и изгибами, подобными напряженным мышцам человека, казался самим духом мороза. Olbrzymi buk stał samotny, twardy i zimny, jakby nie należał do drzew. Гигантският бук стоеше самотен, корав и студен, като нещо отделно от дърветата наоколо. Исполинский бук стоял одиноко, такой твердый и холодный, словно он и не был деревом. Król na Łysicy! Царят на Лисица! Царь на Лысице! Nie drżą przed wiatrem jego gałęzie, pień się nie schyla. Не треперят пред вятъра неговите клони, стволът му не се привежда. Не трепещут от ветра его ветви, не гнется ствол. Rozłożysty, nad lasy wyniesiony wierzchołek patrzy się z władczego cypliska w szerokie niziny na północ i na południe; ogląda się po górach jednoramiennych. Разпереното му, извисило се над гората чело гледа от най-високия ръб към широките низини на север и на юг, към еднораменните склонове. Раскидистая его вершина, вознесшись над лесами, глядит со своего царственного уступа на широкие долины, которые тянутся к северу и югу, озирает отроги гор. Pustki wszędy, niwki, wsie... Навсякъде глухо, нивици, села... Пусто повсюду, поля, деревушки… Daleko, za ostatnim wzgórzem łańcucha, za Stróżną, ciągną się w poprzek role, aż do Kraj na, aż na szczyt góry Kamienia. Далеко, зад последното възвишение на планинската верига, отвъд Стружна, чак до Крайно, чак до върха Камен, са се проснали ниви. Далеко, за последней вершиной горной цепи, за Сторожевой горой тянутся вширь пашни до Крайны, до самой Камень горы. Odwieczny buk pamięta za wiosen swej młodości bór nierozdarty w nizinie Wilkowa, Ciekot, Brzezinek, po górach aż ku Kielcom. Вековният бук помни девствената гора, която в пролетта на неговата младост покриваше низините на Вилкув, Чекоти, Бжежинки и планинските върхове чак до Келце. Древний бук помнит дни своей весны, когда в долинах Вилькова, Цекот, Бжезинок, по горам, до самых Кельц тянулся девственный бор. Zginęły za jego żywota pod siekierą dąbrowy, oschły między działkami chłopskiej nowiny mokre, zakisłe, nieprzebyte moczary, z których się wieczne wody sączyły. През неговия живот дъбрави загинаха под ударите на топора, между новите селски парцели изсъхнаха влажните, плесенясали, непребродими мочурища, от които непрекъснато струеше вода. При нем погибли под топором дубравы, между полосками поднятой крестьянами целины, на болотах, где вечно сочилась вода, высохли непроходимые леса. Tam gdzie kosmate choinki wiekami rosły i gniły - wiatr po badylach świszcze. Вятърът свисти сега по сухата трева, където векове поред бяха расли и гнили мъхести ели. Там, где веками росли и гнили косматые ели, теперь свищет ветер над бурьяном. Polanki ról wżarły się w samą knieję, liszajem pełzną w strzępy jej płaszcza, z roku na rok wdzierają się wyżej aż popod szczyty zawalone głazami Psar, Radostowej... Нивите са се врязали в самите недра на леса, пълзят като лишеи по одрипавелия му плащ, от година на година се катерят все по-високо, досам скалистите чела на Псари и Радостова... Пашни врезались в самую чащу, лишаями ползут в складки ее плаща, из года в год простираются все выше и выше к усеянным валунами вершинам Псар, Радостовой… Wysycha u stóp górskich nieciecz, drzew żywicielka, zostaje grunt czerwony i szczerzy się kamieniami pod słońcem. Поточето, кърмител на дърветата, съхне в планинските подножия; остава червената почва, която се зъби с камъните си под слънцето. У подножия гор высыхают озера, поившие влагой деревья, обнажается красный грунт, и камни сверкают на солнце. Tylko jałowiec osłania jego nagość i rany. Само хвойната прикрива нейната голота и рани. Один можжевельник прикрывает раны и наготу земли. Już coraz rzadziej niedźwiedź ociera się kudłatym ciałem o pień starego buka; coraz rzadziej przychodzi śnić w cieniu jego gałęzi wielkorogi jeleń - i wilk-kobylarz nie tak często czatuje tutaj na dropiate jagniątka łani. Все по-рядко мечка чеше рунтавото тяло о стъблото на стария бук; все по-рядко виторог елен идва да дреме в сянката на клоните му и вълк-хищник не така често дебне тук за пъстри сърненца. Все реже и реже о ствол старого бука трется косматым телом медведь, все реже и реже приходит дремать в тени его олень с ветвистыми рогами, и волк не так часто подстерегает тут пятнистых оленят. Już nie świszczą ponad konarami skrzydła orłowe i sęp tylko kiedy niekiedy przylata popatrzeć z wierzchołka w zgrozie i gniewie na zniweczoną dziedzinę. Не свистят вече над клоните орлови криле и лешоядът само понякога долита, за да погледа от върха му с ужас и гняв опустошеното си царство. Не свищут над его ветвями орлиные крылья, и ястреб лишь изредка прилетает в гневе и ужасе посмотреть с высоты на разрушенное свое обиталище. Wbrew srogim myśliwskim zasadom Rafał zeszedł był ze stanowiska i chyłkiem dotarł do szczytu góry. Въпреки строгите ловни принципи Рафал напусна мястото си и тихомълком се изкачи на билото. Вопреки строгим охотничьим правилам Рафал оставил свое место и украдкой поднялся на вершину горы. Przez chwilę stał tam u wejścia na gołoborze i, przejęty głuchą trwogą, patrzał w to miejsce, gdzie wiedźmy, strzygi, błędnice zlatują się o północku i gdzie się ukazuje sam Zły. Известно време стоя там, на границата, където почваше голо бърдо, и завладян от смътна тревога, гледаше към мястото, където вещици, вампири и бродници се събират в полунощна доба и се явява сам Злият. С минуту стоял он там и с тайной тревогой смотрел на поляну, куда, по народному поверью, слетаются в полночь ведьмы, колдуньи упыри да чаровницы, которые водят и кружат путников, и является сам нечистый. Gładkie boki olbrzymich złomów kwarcytu iskrzyły się w słońcu ziarnistym szkliwem, jakby sam mróz. Гладките страни на грамадните блокове кварцит искряха на слънцето като зърнесто стъкло, като самия мраз. Гладкие грани огромных глыб кварцита, словно сам мороз, искрились на солнце зернистым блеском. Obmarzłe kije, sterczące spod śniegu, były podobne do broni wykutej z kryształu. Замръзналите пръти, които стърчаха изпод снега, приличаха на оръжие, изковано от кристал. Обмерзлые сучья, торчавшие из под снега, казались оружием, выкованным из хрусталя. Stare jodły rzucały cień na połowę urwiska. Старите ели хвърляха сянка до средата на урвището. Старые пихты отбрасывали тень до половины обрыва. Wróciwszy na swe miejsce młody myśliwiec wytężył słuch... Младият ловец се върна на мястото си и напрегна слух... Вернувшись на свое место, молодой охотник стал прислушиваться. Gdy go do ostatniej granicy na zwiady posłał, łudziło mu się, że i las z nim razem słucha. А когато го наостри до краен предел, стори му се, че и гората слуша заедно с него. Когда он чутко насторожил слух, ему почудилось, будто вместе с ним слушает сам лес. Cisza była wciąż ta sama, głęboka, głęboka, zaiste niezgruntowana... Тишината продължаваше да бъде същата: дълбока дълбока, наистина бездънна... Тишина по прежнему царила глубокая, глубокая, подлинно невозмутимая. Ale oto z krańców leśnych wypłynął gnuśny powiew, ze snu twardego obudzony szept, tchnienie rzewne, przeciągłe długo wstrzymywanego oddechu puszcz łysogórskich. Но ето че от края на гората дъхна ленив повей, от дълбок сън пробуден шепот, тъжен полъх, дълго-дълго задържан дъх на лисогурските дебри. Но вот с опушки повеял легкий ветерок, донесся шепот пробудившихся от крепкого сна лысогорских пущ, их глубокий, протяжный, долго сдерживаемый вздох. Szczyty drzew pochylały się przed nim jakby we czci, gdy płynął w bory ów śpiew niewysłowiony. И докато из гората се носеше тази песен без думи, върхарите на дърветата, сякаш в израз на почит, свеждаха чела пред него. Словно в поклоне, сгибались вершины деревьев, когда в боры плыла эта песня без слов. Brzmienie jego, ledwo wydobyte z nicości, jak płaczem cichym zdradzone wyznanie wzruszeń przedwiecznych, jako jęk bez nadziei, szło z samotni leśnych po wtóre, po trzecie i, sącząc się cichymi odcieniami dźwięków, nicestwiało w otchłani. Мелодията й, едва изтръгната от небитието, като с тих плач изразени предвечни вълнения, като стон на безнадеждност, идваше от горската самота втори път, трети път, цедеше се в тихи звукови отсенки и изчезваше в бездната. Так трудно рожденные из пустоты, ее звуки, как тихие слезы признания в вечном чувстве, как безнадежный стон, долетели из глуби леса раз, другой, третий, тихо переливаясь и замирая в пропастях. Zdało się, że ten śpiew zaklęty, mieszkający w drzewach, coś wypomina, że woła... Струваше ти се, че това омагьосано пеене, което живее в дърветата, за нещо натяква, зове... Казалось, эта волшебная, живущая в деревьях песня, о чем то напоминает, куда то зовет… W jasnym powietrzu, między zielonymi kępami igieł płynął pod niebem. То се лееше под небето в светлия въздух между зелените купчини иглени листа. Меж зелеными шлемами хвои, высоко в небе плыла она в прозрачном воздухе. Knieja obejmowała go tajemniczym ramieniem swoim, puszcza go znowu brała, matka rodzona, puszcza - dusza praojcowską, puszcza - siostra-miłośnica. Старият лес го прегръщаше в тайнствените обятия, отново го приемаше девствената гора, родната му майка, девствената гора - прабащина душа, гората - любима сестра. Чаща раскрывала ей таинственные свои объятия, пуща - родная мать, пуща - душа предков, пуща - любящая сестра принимала ее в свои недра. Zamierał jak westchnienie ów żałosny świst-poświst... И това тъжно свистене замираше като въздишка... Как вздох, замирал ее печальный свист посвист… Gdzie zamierał? Къде ли замираше? Где же он замирал? Może na zburzyszczu wysokich skał, które się po odejściu fal i pian morza rozpadły w rumowie głazów mchami rudymi porosłe... Може би по руините от някогашните високи скали, които след отлива на морските разпенени вълни са се разломили в сипеи, обрасли с рижав мъх... Не на осыпях ли высоких скал, которые обратились в груду камней, поросших рыжим мхом, когда отхлынули оттуда волны и пены морские… Może w kolisku dębowych pni, do gruntu zmurszałych, które zwartą strażą otaczają prochy z przyciesi świętej kontyny, gdzie przed wiekami Pogoda łaskawie przyjmowała obiaty... Може би сред прогнили дъбови стволове, които като гъста стража са обкръжили праха, останал от подпорните греди на свещеното капище, където преди векове Погода благосклонно е приемал жертвоприношения... Не в кругу ли старых, прогнивших до самого корня дубов, которые, сомкнувшись, стоят, как на страже, вокруг истлевшего остова священного капища, где некогда богиня Погода милостиво принимала жертвы… Może na czole kamiennym, na twardych piersiach bożyszcza Lelum-Polelum, które śpi w dole nieznanym, mchem tysiąca zim i tysiąca wiosen okryte, i spać będzie nikomu nie znane na wieki wieków... Може би върху каменното чело, върху коравата гръд на божеството Лелюм-Полелюм, което спи в потаен дол, покрито с мъха на хиляди зими и хиляди пролети, и ще спи на вечни времена никому неизвестно... Не на каменном ли челе и могучей груди бога Леля Полеля, который спит где то в доле, одетый мхом тысяч весен и тысяч зим и будет спать там, никому не ведомый, вечным сном. Może w tropach wiecznego jelenia, który między rogami nosi po lasach drzewo krzyża świętego, a ukazuje się ludziom raz na sto lat... Може би в следите на безсмъртния елен, който между рогата си носи из горите светия дървен кръст и се показва на хората веднъж на сто години... Не на следах ли вечного оленя, который носит по лесам между рогами древо креста господня и людям является раз в сто лет. Kiedy nadciągała z daleka owa pieśń lasów, zdało się Rafałowi, że płynąć będzie przez jego ciało tak samo jak przez drzewa. Като долиташе така от далечината, на Рафал се струваше, че тази песен на горите прониква през тялото му както през дърветата. Когда эта песня лесов издали доносилась до Рафала, ему казалось, что она пронизывает все его тело, как и деревья. Zapominał wówczas, gdzie jest i co się z nim dzieje. И тогава той забравяше къде се намира и какво става с него. Он забывал тогда, где он и что с ним творится. Snuły się w nim wspomnienia nieujęte, niedotykalne, zamglone, przedziwnie żebrzące o pamięć. В главата му се нижеха спомени, неуловими, неосезаеми, мъгливи, които по някакъв причудлив начин молеха да не бъдат забравени. В душе его всплывали смутные воспоминания, неуловимые, неощутимые, чудно и жалобно они молили его не предавать их забвению. Był daleko od tego miejsca, nie pod szczytem Łysicy, na stanowisku. Той беше далеко от това място - сякаш не на засада под връх Лисица. Он был далеко отсюда, не на лесной лужайке у вершины Лысицы. Był w ogrodzie swego dzieciństwa. Намираше се в градината на своето детство... Он был в саду своего детства. Tajała kra i okiść wszystkiego, co rzeczywiste... Действителността наоколо се топеше като леда в реките и сега по дърветата... Словно ледяная кора и морозный иней, таяло перед ним все реальное… Ogród zapomniany, na tyłach starego dworu. Забравената градина зад стария чифлишки дом. Заброшенный сад позади старинной усадьбы. Rozłożyste jabłonie z pniami w pewnych miejscach zwężonymi od dawnych szczepień, jak butle. Клонести ябълки със стъбла, на места като бутилки, изтънени стари присаждания. Развесистые яблони, стволы которых от прежних прививок стали кое где узкими, как бутылки. Pęki, bukiety różowych kwiatów... Китки, букети розови цветя... Кисти, букеты розовых цветов… Bujny agrest, gęste porzeczki obrosły każdą drożynę. Буен агрест и гъсто израсло френско грозде на всяка пътечка. Вдоль каждой дорожки шпалеры буйного крыжовника и густой смородины. Nad wysokimi trawami, które jeszcze powleka kroplista rosa, wznoszą się śnieżnobiałe dziewicze drzewka wiśniowe. Над високата трева, още покрита с капчици роса, се издигат снежнобели вишневи дръвчета. Над высокими травами, окропленными еще блестящей росой, поднимаются, будто девушки, белоснежные вишневые деревца. Zda się, że to chmurki wiosenne, obłoczki ranne z krańców nieba aż tu przyżeglowały i między wysokimi topolami, między starymi parkany bezradnie osiadły. Струва ти се, това са пролетни облачета, доплавали чак тук от края на небето и заседнали безпомощно между високите тополи между старите дървени огради. Кажется, это весенние тучки, утренние облачка приплыли сюда с горизонта и приткнулись беспомощно между высокими тополями и старыми заборами. Brzęczą pszczoły, osy, muchy, napełniają cały sad gwarem, a serce dla niewiadomej przyczyny czcią i grozą. Бръмчат пчели, оси, мухи изпълват с шум цялата градина, а сърцето - по някаква неведома причина - с почит и трепет. Жужжат пчелы, осы, мухи, наполняя шумом весь сад, а душу, неизвестно почему, благоговейным страхом. Och, jakże miło, jak radośnie w tym cienistym sadzie rodzinnego domu! Ах, колко мило, колко радостно е в тая сенчеста градина на бащиния дом! Ах, как хорошо, как отрадно в этом тенистом саду родного дома! Za drzewami owocowymi ciągną się niedostępne zarośla, gaje wiktów i rokiciny. Зад овощните дървета се редят непроходими храсталаци, ракитак и тръстика. За плодовыми деревьями тянутся непроходимые заросли, целые рощи ив и ракитника. Na kępach, wśród zapleśniałej wody, straszą oczy kudłate wierzby o pniach spróchniałych i lesie bujnych prętów, olchy smutne, czarne z krwawymi odziemkami. По островчетата от зеленина, всред плесенясалата вода, плашат очите чорлави върби с прогнили стъбла и с гъсталак от пръти, и тъжни елши, черни, с кървавочервени издънки. На островках, посреди покрытой плесенью воды, точно пугала, стоят косматые, трухлявые вербы с целым лесом буйных побегов, печальные, темные ольхи с рыжими комлями. Żaby kumkają w wodzie lśniącej grzybieniem i skrzekiem, a niezliczone ptaki pogwizdują. Жаби квакат в водата, лъснала от плесен и жабуняк, безброй птици цвърчат. Лягушки квакают в воде, блестящей от кувшинок и нитчатки, свищут бесчисленные птицы. Szmer liści, pogwar owadów i ledwie dające się ująć przyciszone szepty, szmery, syki, ledwie dające się ciałem wyczuć westchnienia czy ciche jęki, jakoby mrowienie i łechtanie przechodzi w poprzek i wzdłuż.:. Шумолене на листа, бръмчене на насекоми и едва доловими шепоти, шушнения, съскания, едва осезаеми от тялото въздишки или тихи стонове като пъплене и гъдел се носят надлъж и нашир... Шелест листьев, стрекот насекомых и чуть слышный, затаенный шепот, шорох и свист, едва уловимый то ли вздох, то ли тихий стон, от которого дрожь пробегает по всему телу. Mały chłopczyk, gadułka zdrowy, szczęśliwy, wesół i rozśpiewany, biegnie ścieżkami tego ogrodu. Малко момче - здрав, щастлив, весел и чуруликащ бъбривец - тича по пътечките на тая градина. Крошечный мальчуган, жизнерадостный, веселый крепыш и болтунишка, бегает, распевая, по дорожкам сада. Skacze u nóg ojca niosącego nabitą strzelbę i dba o to tylko, żeby w rosach nóg nie zamoczyć. То се пречка в краката на баща си, който носи напълнена ловна пушка, и гледа само да не си намокри краката. Он скачет у ног отца, несущего заряженное ружье, и думает только о том, как бы не промочить ноги в росе. Tu rzuca mu się w oczy biedronka pełzająca po mokrym liściu, tam ślimak zaczerniał w białej rosie; promień słońca padł na pąsowy kielich tulipana, świeżo rozkwitły tego poranka... Тук зърне калина, която лази по влажен лист, там охлюв се чернее по светлата роса; слънчев лъч е паднал върху румената чаша на лале, току-що цъфнало тая сутрин... Но вот он замечает божью коровку, ползущую по влажному листу, а там улитку, темнеющую на белой росе; луч солнца упал на пунцовую чашечку тюльпана, распустившегося в это утро… Cicho, cicho... Тихо, тихо... Тихо, тихо… W gąszczach rozlega się słodki i wesoły jak sama wiosna, jak dusza dziecięca, głos wiwilgi. В гъсталака се носи сладкият и весел като пролет, като детска душа глас на авлига. В гуще сада слышен веселый и сладостный, как сама весна, как душа младенца, крик иволги. Wtem z łoskotem piorunu wybucha strzał i huczy w drzewach. Внезапно като небесен гръм изтрещява изстрел и проехтява между дърветата. Вдруг раздается гулкий выстрел и как гром перекатывается в деревьях. Serce drętwieje i staje w biegu. Сърцето изтръпва и замира. Сердце холодеет и замирает. Radosne ciało całe drży... Радостното тяло тръпне цяло... По телу пробегает сладкая дрожь… Z wyżyny wiązu rosnącego w kącie ogrodu spada trzepocąc skrzydłami złotolita wilga i broczy krwią mokre trawy. От върха на бряста в ъгъла на градината пада, пляскайки с криле, златистата авлига и облива с кръв мократа трева. С верхушки вяза, растущего в углу сада, трепыхая крыльями, падает вниз золотистая иволга и обагряет кровью мокрую траву. Ach, jeszcze widać jej otwarty dziób i straszne, przeraźliwe oczy! Ах, още се виждат отворената й човка и страшните ужасяващи очи! Ах, он как сейчас видит ее разинутый клюв и пронзительные, страшные глаза! Słychać jej sepleniący syk, zdławiony, gdy po nią chciwie rękę wyciągnął. Чува се сподавеното, фъфлещо съскане, което птицата издава, когато той протяга ръка да я улови. Как сейчас слышит хриплое, сдавленное шипение, вырвавшееся у нее в минуту, когда он протянул руку, пытаясь схватить ее. I nagły ów strach! И тоя внезапен страх! И этот внезапный страх! Nagły, przeszywający strach, radość, zemsta, rozkosz i niewysłowiony dziecięcy ból. Внезапен, пронизващ страх, радост, мъст, удоволствие и неизказана детска болка. Внезапный, пронизывающий страх, чувство радости, мести, наслаждения и невыразимого, детского страдания. Trzepie się ptak i miota z boku na bok. Птицата пляска с криле и се мята от една страна на друга. Трепыхается, мечется птица. Wstaje na nogi... Изправя се на крака... Встает на ноги… Oczy jego zmętniały, kilkakroć wytężyły się jeszcze. Очите й са помътнели и се напрягат още неколкократно... Еще раз, другой, широко раскрываются помутившиеся глаза. Patrzą. Гледат. Глядят. Coś je zamazało, zawlekło... Нещо ги е замазало, покрило... Пелена тумана заволакивает, застилает их… Kiedy to było i gdzie? Кога се беше случило това и къде? Когда это было и где? Czy były naprawdę, czy mu się śniły tylko te okrutne ptasie oczy, wbite w pamięć jak gwoździe wbite w rany, które na samym początku życia istnieją? Дали наистина ги беше имало, или само са му се присънили тия ужасни птичи очи, заковани в паметта му като гвоздеи в рани, които съществуват още от началото на живота? Видел ли он их наяву, или они ему только пригрезились, эти страшные птичьи глаза, но они врезались в его память, как гвозди, вбитые в раны, которые жизнь наносит в самую раннюю пору. Ale oto cisza nastaje, a pospołu z nią, niby chmurki w wyżynie, inne przepływają widzenia. Но ето настава тишина, а ведно с нея като облачета във висенето заплаваха други видения. Но вот воцаряется тишина, а с нею, словно облачка в вышине, проносятся иные образы. Las ciemny, srogi, oświetlony blaskiem księżyca. Гората е тъмна, строга, осветена от блясъка на луната. Темный, угрюмый лес, озаренный луною. Ogromne śniegi na nim leżą, na czarnym lesie. Дебел сняг е легнал върху нея, върху черната гора. Он весь потонул в сугробах, этот черный лес. Dzwonią janczary i echo ich odbija się w kniei jak zuchwałe wzywanie do boju. Звънят звънци, а тяхното ехо се отразява в дебрите като дързък зов за бой. Заливаются бубенчики, и звон их отдается в чаще, как дерзкий вызов на бой. Księżyc w zimnym przestworze króluje. Луната властвува в мразовития простор. Луна сияет в холодной вышине. Źrenice nie mogą oderwać się od jego tarczy i przedziwne szepty, półsłowa, wreszcie jakieś wyrazy płyną do niego z piersi. Зениците не могат да се откъснат от нейния диск и странен шепот, полудуми, накрай неясни думи се изтръгват от гърдите и политат към нея. Он не может оторвать глаз от ее лика, и рвется из груди странный шепот, полуслова, наконец, какие то речи… To bezlitosne światło woła ku sobie, wciąga na wysokość ku słodkiej harmonii, ku rozkosznym, jako ta leśna, melodiom... Тая безмилостна светлина зове към себе си, влече във висините към хармония, към мелодии, приятни като тая - горската... Этот безжалостный свет зовет к себе, манит в вышину, к сладостной гармонии, к звукам чудным, как лесная песня… Ojciec lubił tamtędy jeździć, drogą „na las", mało znaną. Баща му обичаше да минава на кон оттам, по малко познатия път „към гората”. Отец любил ездить глухой дорогой через лес. W tych ostępach włóczyły się stada wilków. Из тия дебри скитаха глутници вълци. В этих дебрях бродили стаи волков. Toteż gdy wjeżdżano w posępne gąszcze drzew zwartych, podsypywano prochu na panewki dwu flint i dobywało się zza pasa podwójne pistolety. Затова, когато хората влизаха в мрачния гъсталак на преплетените едно о друго дървета, сипваха барут върху огнивата на двете си пушки и изваждаха от поясите двуцевни пистолети. Въезжая в угрюмую чащу дерев, путники подсыпали порох на полки двустволок и вынимали из за пояса пару пистолетов. Słychać jeszcze szept modlitw matki... Още се чува молитвеният шепот... Как сейчас слышит он шепот матери, бормочущей молитвы. Dreszcz zimny do szpiku przejmuje i niby czyjeś skostniałe palce podnosi włosy na głowie. Студени тръпки проникват до костите и като вкочанясали пръсти наежват косата на главата. Холод ужаса пронизывает его, и волосы встают дыбом, словно поднятые чьей то ледяной рукой. Janczary rzegoczą coraz głośniej, coraz głośniej, im dalej w knieję; wreszcie, zda się, że biją jak dzwony. Колкото по-навътре навлизат в горските дебри, звънците дрънкат все по-шумно и по-шумно, докато почне да ти се струва, че бият камбани. Чем больше углубляются путники в чащу, тем громче и громче заливаются бубенчики, и кажется уже, что они гремят как колокола. Cztery konie mkną drogą, której nie przetarła sanica. Четирите коня летят по път, който още не е очертан от плазовете на шейна. Четверка лошадей мчится по дороге, прокладывая на снегу первый след. Od uderzeń kopyt rozpryskują się zadmy śniegu, jak góry pytlowej mąki. Под ударите на копитата се вдигат облаци сняг като купища пресято брашно. Снег летит из под копыт, как туча мучной пыли. Kiedy niekiedy coś pod saniami trzaska. От време на време нещо изпращява под шейната. По временам под санями раздается треск. W lesie słychać niepojęte głosy... В гората се чуват непонятни гласове. Лес полон неясных голосов… Cały bór wre i huczy od echa janczarów. Целият боров лес кипи и фучи от ехото на звънците. Весь бор гудит и ревет от звона бубенчиков. Aż oto w pewnym miejscu zasłona świerków na krótko się rozchyla: z wąskiej leśnej polanki widać górę, a na niej poszczerbione ruiny. Но ето че на едно място завесата от смърчове се разтваря за малко; от тясната горска полянка се вижда възвишение, а върху него - нащърбени развалини. Но вот в одном месте расступается на мгновение стена елей: с узкой лесной полянки видна гора, а на ней - развалины. Księżyc oświetla śnieg i lód, który na gzymsach zburzonych ścian, na krawędziach wybitych okien leży. Лунният светлик облива снега и леда, покрили разрушените стени и прозорци. Луна освещает снег и лед, лежащий на карнизах обрушившихся стен, на косяках выбитых окон. To ruiny ariańskiego kościoła. Това руини са на ариански храм. Это - развалины древнего храма. Jaki dziwny, niespodziewany żal!... Някаква странна, внезапна скръб!... Откуда вдруг такая странная и неожиданная тоска?… Gdzież jest ten dzień, gdzież się na wieki został?... Къде е тоя ден, къде изчезна той навеки?... Где же тот день? Когда канул он в вечность?… A ta wiosenka... А оная пролет... А та весна… Po świętach Wielkiejnocy powrót z rodzicami od krewnych do domu. Завръщането в къщи с родителите след великденските празници, прекарани у роднини! Вот они после пасхи возвращаются с отцом и матерью домой от родственников. Jadą tą samą drogą. Пътуват по същия път. Они едут по той же дороге. Wolno wlecze się bryka po korzeniach i ciemnych bagnach szlaku. Бавно се влачи бричката по корените и тъмните мочурища по пътя. Медленно тащится бричка по корневищам и грязи. Naokół las gęsty, mokry, dymiący się od pary. Наоколо гъста, влажна гора, която дими от изпарения. Кругом дремучий сырой лес, окутанный дымкой испарений. Wszędzie w mroku poddrzewnym lśni stojąca woda. Навсякъде в мрака под дърветата лъщи застояла вода... Повсюду под деревьями блестит во мраке стоячая вода. Oślizgłe, czarne kije ze zgniłymi gałęziami leżą w ciemnych bajorach drogi. Лигави черни клони с изгнили вейки лежат в тъмните локви по пътя. На дороге, в темных лужах, валяются ослизлые черные сучья с гнилыми ветками. I oto znowu ruiny ukazują się na górze. Но ето че развалините отново се показват горе. Вот опять на горе показались развалины. Konie wstrzymano i rodzice pozwalają dzieciom wejść na szczyt wzgórza. Конете са спрени и родителите позволяват на децата да се изкачат по хълма. Кучер остановил лошадей, и родители разрешают детям подняться на вершину горы. Brat starszy i siostry biegną na wyścigi... По-големият брат и сестрите тичат в надпревара... Старший брат с сестрами бежит наперегонки… Niegdyś wdzierała się na tę górę szeroka jezdna droga dla landar, bryk, kutych wozów, ale już i na niej sosny wyrosły. Някога по този хълм се е катерел широк път за ланда, брички, каруци, но и по него вече са израсли борове. Когда то на эту гору поднималась широкая проезжая дорога для рыдванов, бричек, кованых возков; но теперь и на ней выросли сосны. W kolejach stoją grube świerki, na zakrętach stanęły jodły stuletnie, z przykopy biegnącej środkiem strzeliły białopienne brzozy. Дебелостволести смърчове се извисяват в редици, столетни ели са се спрели на завоите, от рова, който минава по средата, са стрелнали нагоре чела дебелостеблени брези. Толстые ели стоят в колеях, на поворотах высятся столетние пихты, во рву, бегущем посредине дороги, поднялись высокие белоствольные березы. Las zamknął dostęp do ruin, wziął w posiadanie, co weń weszło, i na powrót stał się sobą. Гората беше препречила достъпа до руините, завладяла това, което бе влязло в нея, и наново станала само гора. Лес преградил доступ к развалинам, простер над ними свое владычество и снова там утвердился. Już ani okien, ani drzwi. Няма вече нито прозорци, нито врати. Нет уже ни окон, ни дверей. Nikt nie strzeże wyklętej świątyni, oprócz wysokich kęp ostu. Никой не пази прокълнатото светилище освен купчините високи тръни. Никто не охраняет заклятой святыни, кроме густо разросшихся высоких кустов терновника. Dzika róża po nagich skarpach pełza z wysoka i wyciąga kolczaste, żebracze badyle. Шипкови храсти пълзят отгоре надолу по голите скатове и протягат бодливи, просяшки клони. Шиповник ползет вниз, по обнаженным нервюрам, протягивая, как нищий, свои колючие ветви. W tym miejscu, gdzie może był ołtarz, gdzie oczy wyznawców szukały widomego znaku - czarny szkielet jeżyny. Там, където може би се издигал олтар, където очите на вярващите са търсили видим знак, сега стърчат черните стъбла на къпина. В том месте, где, быть может, находился алтарь, где глаза верующих искали знамения - черный остов ежевичника. Niestrudzona woda gryzie cegłę i kamień, a mech rozsypane ich prochy grzebie pod sobą. Неуморимата вода гризе тухли и камъни, а мъхът закрива под себе си техния прах. Неутомимые воды точат кирпич и камень, а мох погребает под собою прах. Na zewnątrz murów, w głębi świątyńki i w lesie jakie mnóstwo podlaszczek! Колко много гълъбови очички извън стените, вътре в храма и в гората! Какое множество болотных фиалок вокруг стен, в глубине храма, в лесу! Ubogie kwiatuszki, siwe biedotki leśne, są jakby kroplami bladego nieba północnej wiosny, które spadły z wysoka na ziemię i rozprysły się w kształt kwiatka. Тия скромни цветенца - бедни сирачета на гората - са сякаш капки от бледото небе на северната пролет, паднали отвисоко на земята и разпръснали се като цветенца. Убогие цветочки, серые лесные бедняжки, они словно капли бледного неба северной весны, которые упали с высоты на землю и, разбрызгавшись, приняли форму цветков. Jaka rozkosz, jaka tajemnicza, niedostępna rozkosz - niby ów las... Какво удоволствие, какво тайнствено, недостъпно удоволствие - като тая гора... Как роскошен, как таинственен и дремуч здесь лес! A jakie coś drapieżne, bolesne, oślizgłe od deszczów i straszliwe od echa każdego kroku w tej ruinie kościoła! Но колко хищност, болезненост, колко хлъзгавост от дъждовете и страхотност от ехото на всяка стъпка се крие в тия развалини на черквата! А как дики и угрюмы эти развалины, ослизлые от дождей, отвечающие жутким эхом на каждый твой шаг! Co w niej jest, co płacze i woła z ziemi za odchodzącym dzieckiem? Какво има в него, какво плаче и вика извън земята подир отдалечаващото се дете? Кто таится в них, кто плачет и зовет из могилы уходящее дитя? Oczy nie mogą się z nią rozstać i nogi nie mogą odejść. Очите не могат да се откъснат от тук, а краката нямат сили да си отидат. Глаз от них не оторвешь, не уйдешь от них. Zerwane kwiecie z rąk wylatuje i w uszach odzywa się jak gdyby syk sepleniący wilgi zabitej w ogrodzie... Откъснатото цвете изпада от ръката, а в ушите сякаш се обажда фъфлещото съскане на убитата в градината авлига... Сорванные цветы падают из рук, а в ушах раздается как будто хриплое шипение иволги, убитой в саду… Nagły, daleki, jadowity głos drgnął w lasach. Внезапен, далечен, гневен глас трепна в гората. Внезапный, далекий, пронзительный звук прорезал чащу леса. Za pierwszym ozwał się drugi, rzewny i czysty niby miąższy tenor. След него се обади, втор, нежен и чист като плътен тенор. За ним раздался второй, печальный и чистый, низкого тенорового тембра. Rafał ocknął się jak ze snu i machinalnie dźwignął strzelbę do twarzy. Рафал се сепна като от сън и машинално вдигна пушката до лицето си. Рафал очнулся точно от сна и машинально прижал к щеке ружье. Po chwili oprzytomniał i napastnicze oczy w las wlepił. След малко се опомни и впи хищен взор в гората. Через минуту он опомнился и устремил хищный взгляд в лес. Pierzchły marzenia. Мечтите пръхнаха. Видения рассеялись. Słońce przypiekało, wzmogły się powiewy ciepłego wiatru i ze wszystkich drzew leciały raz w raz na ziemię ogromne płaty lepkiego śniegu. Слънцето препичаше, засили се повеят на топлия вятър и от всички дървета западаха цели парцали лепкав сняг. Солнце припекало, теплый ветер подул сильнее, с деревьев то и дело падали на землю огромные хлопья липкого снега. - Psy gonią... - szepnął do siebie. - Кучетата преследват дивеч... - прошепна си Рафал. «Собаки гонят зверя», - шепнул он про себя. W istocie słychać już było dźwięk dwu głosów, Niemna i Wisły, ale tak daleko, gdzieś w ciepłej kniei, na południowym stoku łańcucha gór, że tylko młode ucho mogło rozróżnić to granie. Наистина чуваха се гласовете на Неман и Висла, но толкова далече, някъде в тъмния лес, по южния склон на веригата от хълмове, че само младото ухо можеше да различи тоя лай. Действительно, уже слышны были звуки двух голосов, Немана и Вислы, но где то так далеко в бору, дышащем теплом, на южном скате горной цепи, что только молодое ухо могло уловить эти звуки. Echo płynęło z wolna, jakby w znużeniu, ale zbliżało się ciągle. Ехото се носеше бавно, сякаш уморено, но непрекъснато се приближаваше. Эхо плыло медленно, точно устало, но становилось все слышней и слышней. Nim jedno krańców leśnych dosięgło, już płynął w pościgu rzeźwy huk niby muzyka złowroga, pełna dzikiego czaru, gwałtu i siły. Преди то да стигне до края на гората, вече политаше след него бодър гръм, подобен на злокобна музика, пълна с див чар, насилие и мощ. Прежде чем один отголосок успевал достигнуть опушки леса, за ним вдогонку, как грозная, полная дикого обаяния, мощи и силы музыка, несся уже новый. Młody mężczyzna obejrzał starannie panewkę swej broni, troskliwie przyjrzał się suchym i lśniącym ziarenkom prochu: Zaczaił się i cały przeistoczył w narzędzie śmierci. Младият мъж прегледа внимателно огнивото на пушката си и грижливо провери сухите и лъскави барутни зрънца. Спотаи се и цял се превърна в оръдие на смъртта. Юноша тщательно осмотрел полку ружья, заботливым взглядом окинул сухие блестящие зернышки пороха. Притаившись, он весь превратился в орудие смерти. Tęsknota, jaka mogłaby zdusić życie; osiadła w jego oczach i zmieniła je we dwa pociski. Копнеж, който би могъл да удуши живота, заседна в очите му и ги превърна в два куршума. Томительная тоска ожидания, от которой можно было задохнуться, застыла в его глазах, и они сами стали у него как два заряда. Serce głośno biło w piersiach i każdym uderzeniem zdało się również czatować. Сърцето биеше шумно в гърдите и изглеждаше, че също дебне с всеки удар. Сердце громко стучало в груди, и казалось, этот стук тоже полон настороженности. Psy nadciągały bliżej; bliżej... Кучетата наближаваха все повече и повече... Собаки все приближались. Już można było rozróżnić same głosy. Вече можеше да се различат отделните гласове. Уже можно было различить их голоса. W pewnej chwili od szczytu góry dał się słyszeć tępy, jednostajny, rytmiczny odgłos biegu - duch-duch, duch-duch.... По едно време от върха на хълма се чу тъп, монотонен, ритмичен тропот - туп-туп, туп-туп... Вскоре с вершины горы донесся тупой, однообразный, ритмичный отзвук бега: тук тук, тук тук… Serce w słuchającym zamarło i ustało. Сърцето на Рафал занемя, спря. Сердце у Рафала замерло и перестало биться. Trzasła w pobliżu gałązka. Наблизо изпращя клонка. Неподалеку треснула ветка. Przez chwilę gęściej, obficiej śnieg się posypał... За миг снегът се посипа по-гъсто, по-изобилно... Спустя мгновение гуще и обильней посыпался снег… Oto spomiędzy zarośli młodej świerczyny wysunęło się stado sarn, a na ich czele szedł z wysuniętą głową ciemnoorzechowy rogacz. И ето: от младия елов гъсталак се показа стадо сърни, пред което вървеше с протегната глава тъмноорехов сръндак. И вот из молодого ельника вынырнуло стадо серн; впереди них, вытянув шею, шел темно ореховой масти сохатый вожак. Rafał wziął go na oko, przycisnął kolbę do szczęki i położył palec na cynglu. Рафал насочи поглед към него, притисна приклада на пушката до бузата си и сложи пръст на спусъка. Рафал взял его на прицел, прижал к щеке ружье и положил палец на собачку курка. W tej samej chwili sarn stanął. В същия миг сръндакът се спря. В это самое мгновение вожак остановился. Przednią lewą nogę podniósł, odwrócił śliczną głowę z rożkami i uważnie nasłuchiwał. Повдигна предния си ляв крак, извърна прекрасната си глава с малки рогчета и внимателно се ослуша. Он поднял левую переднюю ногу, повернул красивую голову с рожками и стал напряженно прислушиваться. Z całego stadka para szła gęsta. От цялото стадо се издигаше гъста пара. От всего стада шел густой пар. Na komorę... - marzył Rafał kierując lufę pod przednią łopatkę kozła. „В гърдите...” - мечтаеше Рафал, като насочваше цевта под предната лопатка на животното. «В сердце!» - мечтал Рафал, направляя дуло под переднюю лопатку козла. Nagle olbrzymia czapa mokrego śniegu runęła na jego ręce, twarz, kolbę i panewkę. Внезапно голямо парче мокър сняг се срина върху ръцете му, лицето, приклада и огнивото. Вдруг огромный ком мокрого снега свалился ему на руки, на лицо, на приклад и полку ружья. Pociągnął za cyngiel. Рафал дръпна спусъка. Он нажал на собачку. Krzemień sucho trzasnął; ale iskra nie zapaliła zmoczonego prochu. Кремъкът изчатка сухо, но искрата не подпали намокрения барут. Раздался сухой треск кремня, но искра не зажгла подмоченного пороха. Gdy młodzieniec przetarł oczy, ujrzał już tylko sarnie nogi, wytężone jak stalowe sprężyny, i białe ich „talerze". Когато младежът изтри очи, видя само краката на сърните, изпънати като пружини, и белите им задници. Когда юноша протер глаза, он увидел уже только ноги серн, вытянутые, как стальные пружины, и белые их «знамена». Przesadziły najwyższe stojące szczyty chojaków i znikły. Животните прескочиха най-високите елички и изчезнаха. Серны перескочили через самые высокие сосенки и исчезли. Tylko te szczyty zielone i giętkie jeszcze długo drżały i kiwały «się, a śnieg leciał niespokojnie z potrąconych gałęzi. Само зелените и гъвкави връхчета дълго още трептяха и се клатеха, а снегът падаше неспокойно от разклатените клони. Только зеленые и гибкие верхушки сосенок долго еще качались, и трепетали, да снег неспокойно падал с задетых ветвей. Ujrzawszy, że znowu jest sam na tym miejscu, gdzie przed sekundą odbyło się coś jak misterium tajemne, Rafał ze wściekłością cisnął strzelbę w zarośla, a sam runął na ziemię dusząc się od łkania. Щом видя, че отново е сам на това място, където преди секунда се бе извършила някаква тайнствена мистерия, Рафал запокити яростно пушката в храсталака, а сам се строполи на земята, задушавайки се от плач. Увидев, что он снова остался один на том месте, где только что совершилось нечто таинственное, как мистерия, Рафал в бешенстве швырнул в заросли ружье, а сам, задыхаясь от слез, повалился наземь. Ocucił go strzał, po nim drugi. Свести го изстрел, след него втори. Рафал очнулся от выстрела, за которым сразу же последовал другой. Jak gromy rozległy się i długo huczały w lesie. Те се понесоха като гръмотевици и дълго ечаха в гората. Они прокатились как гром и долго еще гулко отдавались в лесу. Po ostatnim dało się słyszeć z dołu, w połowie wysokości górskiej, nawoływanie: - Na-hohoho! Na-hoho! Na-hoho! След втория отдолу, откъм средата на склона се чу зов: - А - хо - хо - о - о! А - хо - хо - о - о! После второго выстрела внизу! где то на средине склона, послышался громкий зов: - Эй эй! Эй эй! Эй эй! Psy ucięły. Кучетата млъкнаха. Собаки умолкли. Zaraz potem drugi głos, bliższy Rafała, odpowiedział jednokrotnie tym samym sposobem. Веднага след това друг глас по-близко да Рафал, отговори еднократно по същия начин. Сразу же за первым, поближе к Рафалу, раздался такой же, но короткий отклик. Młody myśliwiec jeszcze przez czas pewien leżał na ziemi, pękając ze złości: Po chwili jednak zerwał się na równe nogi, strzepnął śnieg z siebie, odszukał w krzakach pojedynkę. Младият ловец лежа още малко на земята, позеленял от яд. Но после изведнъж скочи на крака, изтупа снега от себе си и потърси пушката в храстите. Молодой охотник некоторое время еще лежал на земле, задыхаясь от злости. Однако через минуту он вскочил, стряхнул с себя снег и отыскал в кустах свое одноствольное ружье. Wytarł oczy i, na podobieństwo sarn skacząc przez choiny, pomknął na dół. Избърса очи и скачайки като сърна през младите елички, полетя надолу. Вытерев глаза и, как серна, перепрыгивая через сосенки, он помчался вниз. W odległości kilkuset kroków stał nad zabitym rogaczem ogromny chłop w krótkiej brunatnej sukmanie i oglądał uważnie swoją małą fuzyjkę. На разстояние няколкостотин крачки от него един снажен селянин с къса тъмносиня абичка се беше навел над убития сръндак и разглеждаше внимателно малката си кремъклийка. На расстоянии нескольких сот шагов от него над убитым вожаком стоял огромный мужичище в короткой, бурой сермяге и тщательно осматривал свое охотничье ружьецо. - Zabiliście, Kasper! - szepnął Rafał zdyszany od biegu. - Убихте ли го, Кацпер! - прошепна Рафал, задъхан от тичането. - Убили, Каспер? - прошептал Рафал, задыхаясь от бега. - Ij... tak mi się ta nawinął... - Ех... Сам ми се навря в ръцете... - Да, это он как то наскочил на меня… Sam nawet nie wiem, jako to być mogło. Не зная дори как стана това. И самому невдомек, как оно могло статься. Myślałem se, że tego koziełka to przecie jaśnie panicz położy. Мислех, че младият господар ще го повали. Я думал, вы, паныч, козлика уложите. - A kiedy nie wyszły na mnie... - rzekł Rafał, czerwony jak burak. - Ами като не излязоха при мене... - каза Рафал, изчервен като цвекло. - Да ведь не вышли они на меня… - проговорил красный как рак юноша. - O, hery! - Я виж ти! - Ах, черт возьми! Widzicież wy, moi ludzie... Чувате ли, хора... Смотрите ка… A na to miejsce przecie wagę miały. Те бяха тръгнали натам. И шли ведь на то самое место. Nie wyszły, i pokój! A той: не излязоха, дума, и толкова. Ан, не вышли! A już ta pod tym bukiem niejeden wygarnął. Пък аз колко сръндаци съм гътнал под него бук. А ведь под тем буком не одного такого укокошить случалось. Czasem to tam nawet dłużej przystaną i wezmą szukać wrzosu abo chwycą wargami, ile zdolą, młodych koniuszków jedli. Те понякога и за по-дълго спират там, па почнат да търсят калуна или ще отскубнат с джуки колкото могат млад елов върхар. Иной раз они там подолгу бродят, ищут вереск, либо свежие иглы елей пощипывают. Poszły, sobacze, bokiem... - mówił stary wyga wlepiając z jawnym śmiechem w młodzieńca swe wypełzłe oczy. Но сега... кучетата му, минали встрани... - говореше старият хитрец, впил в младежа присмехулно избледнелите си очи. Стороной прошли, сукины дети… - с нескрываемой насмешкой говорил старый плут, в упор глядя на юношу своими поблекшими глазами. W tej samej chwili jeszcze raz odezwał się w dole niecierpliwy głos: - Na-hoho! В същия миг нетърпеливият глас се обади отдолу още веднъж: - А - хо - хо - о! В это мгновение внизу снова раздался нетерпеливый зов: - Эй эй! - O, nasz pan woła! - z trwogą mruknął Kacper. - О, господарят вика! - измърмори неспокойно Кацпер. - О, это пан зовет, - тревожно пробормотал Каспер. - Chodźwa. - Да вървим. - Пойдемте. - A cóż zrobicie z rogaczem? - А какво ще правите със сръндака? - А что вы будете делать с козлом? - Trza go brać na ramię tytego konia!... - Трябва да го взема на гръб, а я колкав кон! - Придется этакую зверину на спину взвалить!.. Zabity sarn, trafiony w samo serce, leżał martwy. Убитият сръндак, улучен в сърцето, лежеше мъртъв. Подстреленный в самое сердце козел лежал мертвый. Dokoła niego zamróz odtajał i krople wody sączyły się ze świerkowych gałęzi. Скрежът около него се топеше и от смърчовите клонки се стичаха капки вода. Снег вокруг него подтаял, и с ветвей ели капала вода. Pyszna jego głowa, rzucona bezwładnie, patrzała w Rafała umarłymi oczyma. Великолепната му глава, отметната немощно, гледаше Рафал с изцъклени очи. Бессильно откинутая прекрасная голова зверя глядела на Рафала мертвыми глазами. Młodzieniec uczuł nagle poryw wściekłości, chwycił za kordelas, który miał przy sobie, i byłby zadał zdechłemu zwierzęciu cios jeszcze jeden, ale już strzelec podsadzał się pod nie. Внезапно гневен порив овладя младежа, той хвана ловджийския си нож и насмалко да нанесе още един удар на издъхналото животно, но селянинът вече се канеше да го вдигне. Юноша в порыве злобы схватился за шпагу, которая была при нем, и готов был нанести мертвому вожаку еще один удар, но старый доезжачий уже приготовился взвалить зверя на спину. Dowlókł rogacza do sąsiednich wykrotów, dźwignął go w górę i, ująwszy rękoma po dwie jego nogi, zarzucił sobie na plecy to brzemię ze zdumiewającą siłą. Той довлече сръндака до близките дънери, вдигна го и - хванал по два крака в ръка - с учудваща сила метна на гърба си товара. Он дотащил козла до ближайших вывороченных бурей деревьев, приподнял и, захватив каждой рукой по две ноги, с изумительной легкостью закинул себе на спину убитого зверя. Poszli na dół. Тръгнаха надолу. Рафал стал спускаться с доезжачим вниз. Co chwila nogi ich zapadały w szczeliny między złomami brył kamiennych, w rumowiska stoku góry pod mchem ukryte. Краката им постоянно хлътваха в дупките между каменните късове на сипея по склона, затулени под мъха. Ноги их на склоне горы то и дело застревали между обломками каменных глыб, уходили в покрытую мхом осыпь. Rozwalali zgniłe pnie, miękkie jak ciasto, o próchnie rudozielonym od pleśni. Разбиваха прогнилите пънове, меки като тесто, с рижавозеленикав от плесента прах. Трухлявые пни, мягкие, как тесто, иззелена бурые от плесени, рассыпались у них под ногами. Skomlenie psów w zagajnikach na dole wskazywało im drogę. Скимтенето на кучетата в горичката долу им сочеше пътя. Внизу в молодняке скулили собаки, и Рафал с доезжачим шли на их голос. Rafał, wielkimi kroki postępujący przodem, ujrzał wreszcie wuja. Рафал, който вървеше напред с големи крачки, най-сетне видя вуйчо си. Наконец юноша, который крупными шагами спускался впереди, увидел дядю. Chudy szlachcic, niewielkiego wzrostu, siedział w kucki nad sarną i patroszył ją. Сухият, нисък шляхтич беше приклекнал над една сърна и я кормеше. Худой, невысокого роста шляхтич сидел на корточках над серной и свежевал ее. Skrwawionymi rękoma wyrywał dymiące jeszcze wnętrzności i ciskał psom. С окървавени ръце той изтръгваше димящите й още вътрешности и ги хвърляше на кучетата. Испачканными кровью руками он вытаскивал еще дымящиеся внутренности и бросал их собакам. Gdy nadeszli, pan Nardzewski obejrzał się złowrogo na strzelca, zmierzył okiem rogacza i z lekka sepleniącym głosem zauważył: - Toś, kundlu, kozła musiał dla siebie zostawić... Когато Рафал и селянинът дойдоха, пан Нардзевски изгледа злобно ловеца, измери с око сръндака и с леко фъфлещ глас забеляза: - Значи, ти, дръвнико, остави сръндака за себе си, а? Когда Рафал с доезжачим подошли к нему, пан Нардзевский сердито посмотрел на Каспера, окинул взглядом козла и хрипловатым голосом проговорил: - Это ты, пес, себе вожака приберег… - Ale bo... - Ама аз... - Да ведь… - Nie wiedziałeś; prawda? że ja tu czekam na stanowisku. - Не знаеше, нали, че чакам тук и дебна? - Ты что, не знал, что я тут стою? Как же! Gdzieżbyś ty o takich rzeczach mógł pamiętać! Къде ще помниш ти такива неща! Где тебе о таких делах помнить! Żebym ja kozy po tobie strzelał, chamska szyjo! А аз подир тебе да стрелям по сърни, тъпак, такъв! Это мне то, хам, коз после тебя стрелять! - Ale bo szły jakosi krzywo... - Ама те вървяха някак накриво... - Да ведь шли они как то стороной… - Krzywo szły od buka!... - Вървели накриво, не покрай бука, а!... - Это от бука шли стороной!.. Łżesz! Ей, че лъжеш!... Лжешь! - Jeszcze, rzekę, psiedusze wiatr owieje. - И току-виж, рекох си, че надушили. - Я еще подумал, как бы на них, чертей, ветер не потянул. Wiatr szedł od Klonowa, akuratnie. Вятърът духаше откъм Кльонув, точно към тях. Ветер как раз от Кленовой дул. Takem se ozmyślał... Така си помислих... Смекнул это я… - Jak ja ci dam ozmyślanie, to się nogami nakryjesz! - Ще ти дам аз на тебе едно мислене, та крака ще изпружиш! - Я тебе смекну, так ты у меня вверх тормашками полетишь! Kładź kozła! Свали сръндака! Клади козла. A cóż ty, Rafciu, jakoś nic nie niesiesz z Łysicy? - łaskawie zwrócił się do siostrzeńca. А ти какво, Рафал, нищо май не носиш от Лисица! - обърна се той ласкаво към сестриника си. А что же ты, Рафця, ничего не несешь с Лысицы? - ласково обратился он к племяннику. - Nie wyszły na mnie. - Не излязоха край мене. - Не вышли они на меня. Słyszałem tylko, że walą za drzewami, aż ziemia stękała. Чух само как трополяха зад дърветата, та дори земята кънтеше. Слышу только, ломят за деревьями так, что земля дрожит… - Ts... - Какво... - Гм… Nie przeszły koło wielkiego buka... Не минали покрай големия бук!... Мимо большого бука не прошли… Słyszane rzeczy!... Къде се е чуло и видяло!... Слыхано ли дело?… Patrosz... - mruknął do strzelca. Корми!... - измърмори той на ловеца. Свежуй… - буркнул он доезжачему. Gdy ten otwierał mały składany koziczek wiszący u jego pasa na rzemyku, Nardzewski spytał go opryskliwie: - Skądżeś strzelał? Когато селянинът отваряше сгъваемото си ножче, което висеше на ремъче от пояса, Нардзевски го попита грубо: - От къде стреля? Пока тот открывал небольшой складной нож, висевший у него на ремешке у пояса, Нардзевский сердите спросил: - Откуда стрелял? - A spod znaczonej jedli, kajetu stał. - Изпод белязаната ела, където стоях. - Да из под той пихты, что с зарубкой. Я под нею стоял. Wylazł mi sarn pod lufę, jakby go tam pastuch przygnał. Сърнецът излезе точно пред цевта, сякаш пастир ми го беше докарал. Прямо под дуло выскочил вожак, точно пастух его ко мне пригнал. Jeszcze ta była ścięta jedla, okrzesana, to se stanął, mali skoczyć. Там имаше една отсечена и окастрена ела, той се спря и се поколеба дали да я прескочи. Там еще срубленная и обтесанная пихта лежит, так он остановился, будто перескочить ее хотел. - Skądże się tam wzięła jodła okrzesana? - От къде се взе там окастрена ела? - А откуда там взялась обтесанная пихта? - Skąd jodła? - От къде ли? - Пихта-то? A to ją, wielmożny panie, ściął ten chłop z Porąbek, co to z Niemcem miał sprawę. Отсякъл я, ваша милост, оня селянин от Поромбки, дето се съди с швабата. Да ее, вельможный пан, срубил тот мужик из Поромбок, что с немцем судился. - Nic nie wiem o żadnym Niemcu ani o sprawie. - Не зная нищо за никакъв немец и за никакво дело. - Ничего я не знаю, какой такой немец, кто с кем судился? - O, dyć to we wszystkich, we wsiach gadają. - Па всички села приказват за него. - Да об этом во всех деревнях народ толкует. - No, to i ty gadaj, kiedy wszyscy. - Разправи тогава и ти, щом всички приказват... - Ну, коли весь народ, так и ты потолкуй. - Dobrze. - Добре. - Ладно. To tak było, żeby to z końca... Тая работа станала така... да ви го разправя от игла до конец... Вот оно как было, дозвольте с самого начала начать… Przyjechał chłop z Porąbek, Jamrozek ma na przezwisko, parą koni doskonałych i gołym wozem, że to tylko koła były i ozwora, w sam szczyt Łysicy po suchą jedlę, żeby ta już była dobra jedla, smolna, we wiatrach wysuszona. Дошъл един селянин от Поромбки... Ямрозек го викат... дошъл с чифт чудесни коне и кола само със стърчишка, на самия връх Лисица, за суха ела, но за хубава ела, смолеста, на вятър изсушена. Приехал мужик из Поромбок, по прозвищу Ямрозек, с парой добрых лошадок да с порожней телегой - колеса одни да роспуски; поднялся это он на самую верхушку Лысицы за сухостойной пихтой, ему нужна хорошая пихта, смолистая, ветром высушенная. Robi króbki na sól - to mu potrza suchego drzewa. Той прави гаванки за сол, та му трябва сухо дърво. Он делает коробки для соли, так ему сухое дерево нужно. No, dobrze. Е, добре. Ну, ладно. Ściął on se jedlicę tylą co wieża na Świętym Krzyżu, odziabał wszystkie gałęzie precz, jak się patrzy. Отсякъл той една ела, висока като камбанария, и изкастрил всичките й клони. Срубил это он себе пихту, что твоя колокольня на Святом Кресте, обрубил как положено все ветки. Ma se kloc tylośny, że byłby z niego wał do młyna. А елата една дебела, става за валяк на мелница. Такое бревнышко получилось, что хоть на мельничный вал. Wzieni mój Jamrozek rozsunęli wóz jak najdłużej, że się poślednie koła ino-ino trzymały za ozworę, sworzeń se wyrychtowali, żeby zatkać, patrzą, a tu z krzaków wyłazi dozorca leśny. Взел Ямрозек и толкова разточил колата, че задните й колела едва-едва се държали за стърчишката, пъхнал в нея клина, за да държи, но изведнъж, не щеш ли, що да види: зад храстите се показал горският. Взял мой Ямрозек, развел роспуски так, что задние колеса только только за них держатся, приладил шворень, смотрит, из кустов лесник выходит. Odzienie na nim zielone, na głowie ma skopeczek z jakimsi guzikiem, w ręku strzelba. Облечен със зелени дрехи, на главата с шапка като тенджера с някакво копче, в ръката му пушка. Платье на нем зеленое, на голове картузик с пуговкой, в руке ружье. Spojrzał ino raz na Jamrozka, tram opatrzył, wymierzył go jakimsi żółtym łokciem i zaczął pisać na papierze. Погледнал швабата към Ямрозек, огледал отсечената ела, измерил я с едно жълто метро, па почнал да пише на хартишка. Поглядел это он на Ямрозека, осмотрел бревно, желтым аршином его смерил и стал что то писать на бумаге. Jak skończył, dopiero zaczął gadać do chłopa niby po naszemu, ale jakosi frymuśnie. Едва като свършил, заприказвал на селянина: уж по нашенски му думал, но някак купешката. Как кончил, тогда только заговорил с мужиком, будто и по нашему, только уж очень что то затейливо. Chłop zdjął czapkę; drapie się... Myśli se: „źle!" Селянинът сваля шапка, почесва се... мисли: „Лошо!” Снял мужик шапку, почесал в затылке. «Плохо дело!» - думает. Wziął do niego Niemiec szwargotać z polska, a wreszcie zawrzasnął: „Marsz do Słupia!" Думал му нещо швабата на полски, па накрай креснал: - Марш към Слупя! Стал немчура что то лопотать будто по польски, а потом как гаркнет: - Марш в Слупье! No, dobrze. - Па добре! Ну, ладно. Chłop wdział czapkę, okiełznał konie i pojechał z góry tą dróżką, co ta idzie nad strugą ku Porąbkom. Нахлупил селянинът шапката си, впрегнал конете и заслизал по пътечката, дето върви край потока към Поромбки. Взял мужик шапку, взнуздал лошадей и поехал под гору, по той самой дороге, что идет по берегу речки к Поромбкам. Niemiec szedł przy wozie, sapał i fajkę kurzył. Тръгнал и швабата редом с колата, пъхтял и пушел лулата си. Немец около телеги идет, сопит да покуривает трубку. Jak wyszli z lasu, są ta polanki wykarczowane, a idą z pieca na łeb po górze jeden za drugim. Щом излезли от гората - там има полянки от старо сечище - тръгнали презглава един зад друг надолу по стръмнината. Вышли они из лесу, на росчисть, спускаются по горе друг за дружкой. Jamrozek zdjęli czapkę, pokłonili się i pedają: „Niechże ta wielemozny pan feśter darują..." Тогава Ямрозек свалил шапка, поклонил се и рекъл: - Простете ми тоя път, пане лесничей... Снял Ямрозек шапку, поклонился, да и говорит: - Отпусти, вельможный пан фестер. Niemiec swoje: „Marsz do Słupia!" Но швабата - своето: - Марш към Слупя! А немец свое: - Марш в Слупье! A no pojechali znowu noga za nogą miedzami abo i prosto bez pola. Е, продължили отново, крачка по крачка, по междите или направо през полето. Едут они дальше, плетутся по межам, а то и прямиком через поле. Ujechali kawałek drogi, chłop zdjął czapkę i gada: „Niechże ta choć wielemozny pan feśter wlezą na wóz, bo tak to na jutro na rano do Słupi nie zajedziewa." Карали така, що карали, селянинът пак сваля шапка и дума: - Тогава качете се поне, пане лесничей, на колата. Така до утре няма да стигнем Слупя. Проехали это немного, снял мужик шапку, да и говорит: - А вы бы, вельможный пан фестер, хоть на роспуски сели, а то мы так до утра в Слупье не доберемся. Niemiec se pomyślał, wytrząsnął faję i siadł na wóz. Швабата помислил, изтръскал си лулата, па седнал на колата. Подумал немец, выбил трубку и сел на роспуски. Poślednie koła były kawał od przodka. Задните колела били доста далеч от предницата. Задние колеса от передних были далеко. Wziął się pluder za kłonice, trzyma się krzepko, za obie. Хванал се швабата за климиите и се държал здраво за двете. Обхватил немчура руками шворни, крепко держится за оба. Jamrozek to samo wleźli na przodek, kulasy postawili na orczyki i zacięli szkapska, ale tak, żeby przecie poczuły. Ямрозек, и той седнал на предницата, опрял мотовилките си на процепа и почнал да шиба конете, но така, че да ги заболи. Ямрозек тоже сел на передок, уперся ножищами в вальки и стегнул лошадей, да так, чтоб почувствовали. Ale cóż ta mieli jechać „do Słupia" drogą? - poszli na przełaj, a potem na ukos bez rolą, po zagonach, po skibach. Но защо ще карат „към Слупя” по пътя? Ударил по прякото, а после право през нивите, по браздите, по буците. Зачем им в Слупье по дороге ехать? Взял да поехал напрямки, а потом наискосок, по вспаханным полям да по бороздам. Wzięły poślednie koła tyńcować na prawo, na lewo, prać z zagona w zagon, z przykopy w przykopę. Задните колелета заиграли наляво и надясно, от бразда в бразда, от ров в ров. Заплясали тут задние колеса, пошли скакать из борозды в борозду, из канавы в канаву. Niemiec się trzyma garściami, wrzeszczy. Швабата се държи с две ръце и крещи. Немец обеими руками держится за шворни, орет. Chłop nic, jedzie, kaj mu kazali... А селянинът - нищо, кара, както са му заповядали... Мужик и в ус не дует, едет, как приказано… Co się ma oglądać? Какво ще се оглежда назад. Чего ему назад оглядываться? Ino sprzężaj zacina... Само дърпа поводите... Знай погоняет… Aż jak ta konie poszły co duchu, jak tylne koła wytną w skibę czy ta w kamień... Та като полетели ония ми ти коне, колкото им сили държат, като почнали задните колелета да се блъскат ту в буца, ту в камък... Как пустились лошади во весь дух, как врезались задние колеса то ли в пласт земли на пашне, то ли в камень… Jakosi się Niemiec uciszył. И швабата някак притихнал. Немец тут и стих. - Jak to uciszył się«? - pytał Rafał. - Как така притихнал? - попита Рафал. - Как так стих? - спросил Рафал. - A ja sam tego nie wiem, bo się ta i oni, choć i Jamrozek, nie oglądali. - И аз не зная как, защото Ямрозек не се оглеждал назад. - Да я и сам не знаю, потому и Ямрозек то назад не оглядывался. Myśleli se: „Co mi do tego? Kazał pan feśter jechać, to jadę. Мислел си: „Какво ме интересува мене това? Заповяда пан горският да карам - и аз карам. Думает себе: «Мне то что: велел пан фестер ехать, ну, я и еду. I pokój." И толкова”. И баста». Dopiero, jak już w Porąbki wjechali, we wieś, obejrzeli się: nie masz Miemca. Едва когато стигнал в Поромбки, погледнал назад. Ала... швабата го нямало. Только уж как в Поромбки, в деревню, приехал, оглянулся: нет немца. Zamartwili się. Разтревожил се Ямрозек. Стал сокрушаться. „Ale, pedają, noc szła - cóżem ta miał robić?..." Ех, дума, нощ беше вече, какво можех да сторя?... «Да ведь ночь, говорит, спускалась, - что было делать?…» - Któż Niemca znalazł? - spytał Nardzewski łagodniejszym głosem, puszczając kłęby dymu z krótkiej fajeczki. - Никой ли не намери немеца? - попита Нардзевски с по-мек глас, като пускаше кълба дим от късата си луличка. - Кто же немца нашел? - пуская клубы дыма из коротенькой трубки, спросил Нардзевский уже более мягким тоном. - A musi go ktoś znalazł, bo cięgiem po lasach łazi. - Трябва да го е намерил някой, защото пак се влачи из горите. - Да, видно, кто нибудь нашел, потому что он и по сию пору по лесам шатается. Kwardy. Корав човек. Лют. - Dobrze wam tak, podłe chamy! - mruknął szlachcic - cały byście las wycięli! - Пада ви се, тъпанари такива! - измърмори шляхтичът. - Цялата гора сте готови да изсечете! - Так вам и надо, подлые хамы! - проворчал шляхтич. - А то весь лес вырубили бы! - Ij, wielmożny panie, któż ta tyli las wytnie? - И-ий, светлейши пане, кой може да изсече толкова гора? - Да что вы, вельможный пан, кто же этакий лес вырубит. Nie było nas, był las, nie będzie nas, to samo las na Łysicy będzie. Нас не ни е имало още, а гора е имало; нас няма да ни има, но гора на Лисица пак ще има. Не было нас, был лес, не будет нас - тот же лес будет на Лысице. Jak świat światem ludzie ze solą jedzą. Откак свят светува, хората ядат сол. Испокон веку люди едят с солью. Trza ją w króbkach trzymać. Като е така, трябва да я държат в гаванки. А соль нужно держать в коробках. Zawdy ludzie króbki robili, jedle na nie ścinali, a las stoi. Хората винаги са правили гаванки; секли са ели за тях, но гората все си стои. Всегда люди коробки делали, пихты для них рубили, а лес все стоит. A cóż ta dopiero za prawo ma do niego taki pluder! А какво право има върху нея някакъв си шваба? А какое на него право у этого немчуры! Las je królewski. Starostwo je i pokój. Гората царска, има си околийско - и толкоз. Лес королевский… Казенный, и крышка. Tu my takie stada dzików gonili, jelenie my płoszyli z Lisowskich lasów aż po Siekierno... По тия места какви стада глигани сме гонили, какви елени сме плашили като вземеш от Чисовските гори, та чак до Секерно!... Мы тут такие стада кабанов поднимали, оленей из Цисовских лесов до самого Секерного гоняли. Ile razy ja tu na Łysicy niedźwiedzia widział, jakem jeszcze był małym berbeciem! Колко пъти тук на Лисица съм виждал мечки! Още като хлапак. Сколько раз я тут на Лысице медведя видал, когда был еще мальчишкой! Aby to jest dźwierz piekny - niedźwiedź. Ама хубав дзверк това - мечката. Красивый зверюга - медведь! Abo jeleń... Или еленът... А олень… Mocny Boże! Господи боже! Боже ты мой! Jak rogi położy po sobie, jak lasem pójdzie - okropnie pięknie patrzeć! Като вдигне рога нагоре, па като се стрелне през гората - страшно красиво, само да гледаш! Как откинет рога, как пойдет лесом - любо дорого смотреть! Aby tylko na świętego nie trafić... Panie, zachowajże też... Стига да не попадне човек на светия елен... Упазил ни бог от такова нещо... Только бы на святого, сохрани бог, не напасть… - Jak to na świętego? - dopytywał się Rafał. - Как така на светия? - попита Рафал. - На какого святого? - спросил опять Рафал. - A to widać paniczek nie wie o naszym jeleniu... - mruknął strzelec niechętnie. - Май че младият господар не е чувал за нашия елен - измърмори ловецът неохотно. - Э, видно вы, паныч, не знаете про нашего оленя… - с неохотой пробормотал доезжачий. - Nie wie, skoro się pyta - rzekł Nardzewski. - Не е чувал, щом пита - каза Нардзевски. - Раз спрашивает, значит не знает, - сказал Нардзевский. - Ludzie gadają tacy, co widzieli... - А има хора, дето са го видели, и те думат... - Люди говорят, которые видели… - Który widział? - Кой го е видял? - А кто видел? - A Łakomiec widzieli. - Ами Лакомец го е видял. - Лакомец видел. Powiadają to samo o starym Szafrańcu, co miał ze sto lat abo więcej, że go to samo ślepiami widzieli. Приказват и за стария Шафранец, дето беше на сто, па и на повече лазарника. С очите си го видял. Да старый Шафранец, тот, что больше ста лет жил, тоже, говорят, своими глазами видел. - Jakże to było? - Как е станало това? - Как же это было? Chłop spoglądał posępnie i zwlekał. - Łakomiec nama gadali i zaprzysięgli się. Селянинът гледаше мрачно и се бавеше - Лакомец разправяше и се кълнеше. Мужик поглядывал хмуро и медлил. - Нам Лакомец рассказывал, божился. Wyśli, pedają, ze swoją fuzyjczyną i stanęli na stanowisku, jak ogary pana krajczego Olchowskiego... Излязъл, дума, с пушката си и застанал да чака дивеч като хрътовете на пан крайчи Олховски. Вышел, говорит, я со своим ружьишком, стал, а тут гончие пана кравчего Ольховского… . - Aha... - wtrącił Nardzewski. - Аха... - подхвърля Нардзевски. - Так, так… - вставил Нардзевский. - No, przecie nie ja stał, ino oni, choć ta już na Boskim sądzie, Panie świeć... - Ама аз не съм бил, а той, вечна му памет и бог да го прости. - Да ведь не я стоял, а Лакомец, царство ему небесное! Stoją se oto pode drzewem z cicha i czekają. Та стои си той тихо под дървото и чака. Стоит это он тихонько под деревом и ждет. Aże słyszą: duch-duch! Изведнъж чува: туп-туп! Слышит: тук тук. Idzie. Иде. Идет. A dzień był wietrzny, ciemny. А денят бил ветровит, мрачен. А день был ветреный, хмурый. Idzie na dół po kamieniach, a przed nim jakiesi światło, tak jakby do dnia pod zimę, kiej słonie z lasu wychodzi. Слиза Лакомеца надолу по камъните, а пред него една светлина, сякаш в зимно утро слънцето изгрява от гората. Идет вниз по камням, а перед ним свет такой, как зимою под утро, когда солнце из за лесу выходит. Zda im się pojrzeć ku niemu: widzą, idzie wolnego jeleń stary, wielki jak koń cugowy i okropnie piekny. Поглежда Лакомеца към светлината и що да види: иде бавно елен, стар, едър като впрегатен кон и страшно хубав. Захотелось Лакомцу посмотреть на него: видит, медленно идет старый олень, рослый, что цуговая лошадь, да красивый такой - загляденье. Rogi położył... Вирнал еленът глава, та рогата докоснали чак плещите му... Голову откинул назад. Wzieni go na oko, a prosto w łeb. Прицелва се Лакомец право в главата. Прицелился Лакомец, да прямо в голову. Dopiero co się nie dzieje!... Но какво става!... Не тут то было. Trzymają kolbę przy pysku i nie widzą jelenia, tylko światło, tak jakby czerwone słonie wyszło z lasa i prosto im we ślepie lunęło. Държи той приклад до муцуната си, но не вижда елена - само светлина; сякаш червено слънце е изгряло от гората и лумнало право в очите му. Держит он приклад у щеки и не оленя видит, а только свет, так будто красное солнышко вышло из за леса и прямо ему глаза заслепило. Strzelba im z rąk wypadła, a i samych łomot o ziemię. Пушката паднала от ръцете му па и сам той се строполил на земята. Ружье у него выпало из рук, Да и сам он бряк наземь… A jeleń poszedł kole nich, bokiem. А еленът минал покрай него, без да го погледне. А олень мимо него, стороной прошел. Dopieroż zobaczyli, że miał między rogami krzyż złoty i że z onego takie światło w las waliło. Едва тогава Лакомец видял, че животното имало златен кръст между рогата и че от тоя кръст бликнала светлината дето обливала леса. Тут то он и увидел, что между рогами оленя крест был золотой, от креста то и шло по лесу это сияние. - Duży był krzyż? - poważnie pytał Nardzewski. - Голям ли е бил кръстът? - попита сериозно Нардзевски. - А большой был крест? - спросил серьезно Нардзевский. - Biedyć-ta duży! - Разбира се, че голям! - Какое там! Pasyjka niewysoka, ino gruba na dwa palca. Не много високо разпятие, но дебело колкото два пръста. Маленькое распятие, толщиной то всего в два пальца. Dopiero mój Łakomiec za lufę i w nogi co duchu! Тогава Лакомец грабва пушката, па като си плюва на краката... Мой Лакомец ружье в охапку, и давай бог ноги! To ich jeszcze na trzeci dzień tarmosił strach, jak se wspomnieli, że oni do takiego gada chcieli wygarnąć... A jakby go też człowiek zabił... После цели три дни го тресло от страх, щом си спомнел, че искал да стреля в такова животно... а ако го беше убил... Три дня от страха трясся всякий раз, как вспоминал, что хотел подстрелить такого зверя… А если б и впрямь убил… Rany! Боже упази! Господи! - Ty, żebyś go i z krzyżem spotkał, tobyś nie ścierpiał. - Ти и с кръст да го срещнеш, пак няма да се удържиш. - Ты, хоть бы и с распятием встретил, все равно не вытерпел бы. Chłop udał, że nie słyszy, i ciągnął dalej: - Tera taki psia para jedli ściąć nie da! Селянинът се престори, че не чува и продължи: - А сега нищо и никакъв кучи син ела не ти дава да отсечеш! Мужик сделал вид, что не слышит, и продолжал: - Теперь, такой вот собачий сын пихты не даст срубить! Sadził ją tu, czy co? Да не би той да я е садил тук или що? Что он ее сажал, что ли? Nic, ino kamera. Нищо, само „камерата” . Казенный лес и баста. Wszystko, pada, do kamery należy. Всичко, казват, е на камерата. Весь, говорит, казне принадлежит. - A tak, teraz wszystko do kamery... - westchnął Nardzewski. - No, skończyłeś? - Е, да, сега всичко е на камерата... - въздъхна Нардзевски. - Е, свърши ли? - Это верно, лес теперь казенный, - вздохнул Нардзевский - Ну, кончил? Strzelec wyprostował się i wytarł ręce w śniegu. Ловецът се изправи и избърса ръце о снега. Доезжачий выпрямился и вытер снегом руки. - Wielmożny panie, ony nama tu i zapolować z pieskami nie dadzą!... - Ваша милост, те няма да ни дадат да ловуваме тук с кучета!... - Они нам, вельможный пан, и поохотиться с собаками не дадут!.. - To nie twoja rzecz. - Това не е твоя работа. - Это не твое дело. - A przecie gadają, że Górno, Krajno, Porąbki, Brzezinki, Masłów wszystko precz niemiecki król puścił w dzierżawę młodemu panu z Olchowa. - Ама разправят, че Гурно, Крайно, Поромбки, Бжежинки, Маслув - всичко немският цар дал в аренда на младия господар от Олхув. - Да ведь говорят, будто Гурно, Крайно, Поромбки, Бжезинки, Маслов, - все немецкий император сдал в аренду молодому пану из Ольхова. - No, więc cóż z tego? - Та какво от това? - Ну, так что ж? - A to i do lasów ma wręb, choć i rządowe dozorce będą drzewa pilnowały. - Това, че и за гората ще има той думата, ако правителствени хора ще я пазят. - Значит, ему и лес рубить можно, хоть стеречь его будут казенные лесники. A on już koźlątka nie popuści - choć i jaśnie pan Olchowski. А той няма да ти прости и едно козле дори - макар да се казва негова светлост пан Олховски. А уж он то, вельможный пан Ольховский, и козленка из рук не выпустит. - Zobaczymy, a teraz weź no, rozpal trochę ognia. - Ще видим, а сега вземи и наклади малко огън. - Посмотрим. А пока что разведи ка огонь. Ręce mi zgrabiały. Ръцете ми вкочанясаха. Руки у меня окоченели. Strzelec w mgnieniu oka wyczyścił miejsce, śnieg zgarnął, naniósł suchych żółtych gałązek jałowcu i sośniny. В миг ловецът очисти място, измете снега и струпа сухи жълти клонки от хвойна и бор. Доезжачий в одно мгновение расчистил место, отгреб снег, принес сухих желтых можжевеловых и сосновых веток. Skrzesał ognia i umiejętnie, szybko, z dziwną wprawą rozdmuchał płomień. Запали с кремък огън и изкусно, бързо, с удивителна сръчност раздуха пламъка. Он высек огонь и умело, с удивительной ловкостью и быстротой раздул огонь. Igły poczęły trzaskać i niewidoczny błękitnawy płomyczek biegał to tu, to tam po zgiętych pałąkach. Иглите запращяха, а невидимото възсинкаво пламъче затича насам-натам по прегънатите съчки. Хвоя стала потрескивать, и чуть приметные синеватые языки пламени забегали по кривым сучьям. Rafał pomagał Kacprowi, znosił suche gałęzie i rzucał w ogień. Рафал помагаше на Кацпер, носеше сухи клонки и ги хвърляше в огъня. Рафал помогал Касперу носить сухие ветки и подбрасывать их в огонь. Stary pan siedział na wystającym głazie nieruchomy i chmurnie patrzał w ognisko. Старият господар седеше неподвижно върху един издаден камък и гледаше мрачно огъня. Старый шляхтич сидел, не двигаясь, на камне и хмуро смотрел на костер. Już wtedy nadchodził szybki wieczór styczniowy. Вече настъпваше бързата януарска вечер. Быстро надвигался январский вечер. Wiatr się odwrócił i dął z północy. Вятърът се обърна и задуха от север. Ветер повернул и дул с севера. Z drzew nie leciały już kępy śniegu, a spadające strugi wody nagły mróz zamieniał w sople. От дърветата вече не падаха парцали сняг, а внезапният студ превръщаше в ледени висулки стичащите се струйки. С деревьев уже не падали снежные хлопья, а струйки талой воды от внезапного мороза превратились в ледяные сосульки. Strzelec upatrzył młodego świerka i począł go ścinać u samej ziemi małą siekierką, którą nosił za pasem. Ловецът избра едно младо борче и почна да го сече при корена с малката брадвичка, която носеше в пояса си. Доезжачий высмотрел молодую ель и стал рубить ее у самой земли топориком, который носил за поясом. Okrzesał prędko gałęzie, ściął wierzchołek i przygotował drąg kilkułokciowy. Той окастри бързо клончетата, отсече върха и така приготви прът, дълъг няколко лакти. Наскоро обрубив ветви, он срезал макушку и сделал кол, длиною в несколько локтей. Wówczas związał do kupy rzemiennymi pasami przednie i poślednie nogi dwu zwierząt i drąg ów między nie wsunął. После завърза с ремъци два по два предните и задните крака на двете животни и пъхна пръта между тях. Затем он связал ремнями передние и задние ноги обоих убитых животных и продел между ними кол. Gdy to wszystko załatwił, zbliżył się do ognia i rozgrzewał nad nim ręce. Като направи всичко това, той се приближи до огъня и взе да грее ръце. Покончив с этим, он подошел к огню и стал греть над ним руки. Właśnie wtedy pan Nardzewski wyciągnął z kieszeni kapciuch i nabijał „galicyjskim" tytuniem swą glinianą fajeczkę. А пан Нардзевски извади от джоба си кесийка и почна да пълни с галицийски тютюн глинената си лула. Как раз в эту минуту пан Нардзевский вынул из кармана кисет и стал набивать свою глиняную трубку «галицийским» табаком. W trakcie tej czynności, nie patrząc, podał strzelcowi dużą szczyptę tytuniu. Едновременно той подаде, без да гледа голяма шипка тютюн на ловеца . Занятый этим делом, он, не глядя, дал доезжачему большую щепотку табаку. Chłop zdjął czapkę i pięknie podziękował. Селянинът свали шапка и почтително благодари. Мужик снял шапку и низко поклонился. Zaraz też roztarł tytuń na lewej dłoni, zwilżył go śliną obficie, ugniótł palcami i dopiero tak przygotowaną masą naładował fajkę. Веднага след това разтърка тютюна на лявата си ръка, намокри го обилно със слюнка, омачка го с пръсти и го натъпка в лулата. Растерев тут же табак на левой ладони, он обильно смочил его слюною, размял пальцами и набил свою трубку. Potem całą fajkę wsunął w gorący popiół, pełen czerwonych węgielków. После пъхна цялата лула в горещата пепел, осеяна с червени въгленчета. Затем он сунул ее в горячую золу, в которой было полно красных угольков. Gdy zwilżony tytuń dobrze zaprzał, wyjął fajkę z popiołu i jeden z węgielków umieścił na wierzchu. Когато мокрият тютюн се запари добре, извади лулата от пепелта и сложи отгоре едно въгленче. Когда смоченный слюною табак хорошенько упрел, он вынул трубку из золы и положил сверху уголек. Rafał, zaciekawiony, spytał go, czemu to wszystko robi. - Czemu'? Заинтересован, Рафал го попита защо прави всичко това - Защо ли? Рафал с любопытством спросил, зачем он все это делает? - Как зачем? A bo tak dopiero będzie prawdziwie tęgie paliwo. Ами само така ще стане добър за пушене... Вот тогда то и будет настоящее крепкое курево. To je dopiero tutiun! Това е то тутун! Теперь это табак! Żeby też tak jaśnie paniczek zapróbował... Да беше опитал младият господар, а?... Не хотите ли, паныч, попробовать… Już się ta z tym nie zrównają ani debrejskie liście, ani knaster niekrajany, ani ta i nasz powszedni w obertuchach. С такъв тутунец не могат да се сравнят нито дебрейските листи, нито ненарязаният кнастер, нито обикновеният наш в пакети. С таким не сравняются ни дебречинские листья, ни некрошеный кнастер, ни наш обыкновенный табак в папушах. - No, pokażcie. - Дайте да видя. - Ну ка, покажите. - Rafciu, ostrożnie! - zawołał Nardzewski. - Рафал, внимавай! - викна Нардзевски. - Осторожно, Рафця! - крикнул Нардзевский. Podrażniony młodzieniec starannie otarł cybuszek i pociągnął, ale natychmiast puścił go z rąk i zatoczył się jak uderzony drągiem w głowę. Предизвиканият младеж избърса старателно чибукчето и дръпна, но веднага го изпусна от ръце и се олюля като ударен с тояга по главата. Любопытный юноша уже тщательно вытер чубук и затянулся, но тотчас же выпустил его из рук и зашатался так, точно его хватили колом по голове. Przez pewien czas tchu złapać nie mógł, a choć się wreszcie uspokoił, długo jeszcze czuł ogień w piersiach i w gardzieli. Известно време не можеше да си поеме дъх и макар че най-сетне се успокои, дълго още усещаше огъня в гърдите и гърлото си. С минуту он не мог перевести дух, и, хотя в конце концов успокоился, однако у него еще долго жгло в горле и в груди. - Takie je chłopskie paliwo, jaśnie paniczku, he he... - Такъв е селският тутун, младо господарче, хе-хе... - Вот оно, паныч, какое наше мужицкое курево, хе, хе… - No, dość już twego palenia. - Хайде, стига с твоето пушене. - Ну, покурили и хватит. Chodźmy. Да вървим. Пойдемте. Zdeptali ognisko. Стъпкаха огъня. Они затоптали костер. Strzelec chwycił jeden koniec drąga, Nardzewski drugi; schylili się oba-dwaj i jednocześnie, jak na komendę, podnieśli zawieszone zwierzęta. Ловецът хвана единият край на пръта, Нардзевски - другия; наведоха се двамата едновременно, като по команда, вдигнаха окачените животни. Доезжачий взялся за один конец кола, Нардзевский - за другой; оба нагнулись и разом, как по команде, подняли связанную дичь. Chłop szedł pierwszy. Селянинът вървеше напред. Мужик шел впереди. Koniec drąga był wparty w jego ramię. Краят на пръта се опираше на рамото му. Конец кола лежал у него на плече. Niższy wzrostem Nardzewski dotrzymywał mu kroku, choć się zataczał w prawo i w lewo. По-нисък, Нардзевски вървеше в крак с него, при все че се олюляваше наляво и надясно. Нардзевский, который был ниже его ростом, старался идти в ногу с ним, хотя все время пошатывался. Kiedy Rafał, palony żądzą współdziałania, dopominał się, żeby mu wuj miejsca ustąpił, szlachcic go ofuknął: - Daj no pokój! Когато, разпален от желанието да помага, Рафал настояваше вуйчо му да му отстъпи мястото си, шляхтичът го сгълча: - Я се остави! Когда Рафал, который горел желанием тоже принять участие в общем деле, стал просить дядю уступить ему место, шляхтич буркнул только в ответ: - Оставь! Pilnowałbyś strzelby... По-добре грижи се за пушките... Ты бы лучше смотрел за своим ружьем… Szli tak dość długo z góry w kierunku klasztoru. Така вървяха доста време надолу към манастира. Они долго шли так под гору, по направлению к монастырю. Nie dochodząc do źródła świętego Franciszka skręcono na lewo. Преди да стигнат до извора на свети Франциск, завиха наляво. Не доходя до источника святого Франциска, повернули налево. Nardzewski ochrypłym głosem dał rozkaz, żeby stanąć, i wręczył siostrzeńcowi tak upragniony koniec pawęzu. Нардзевски заповяда с пресипнал глас да спрат и предаде на сестриника си толкова жадувания край на пръта. Нардзевский хриплым голосом приказал остановиться и передал племяннику вожделенный конец кола. Rafał z pietyzmem oparł go na ramieniu, ale w tej samej chwili zgiął się i przysiadł pod ciężarem. Рафал го опря с пиетет на рамото си, но в същия миг се преви и приседна под тежестта. Рафал положил его себе на плечо; но тотчас же согнулся и присел под тяжестью ноши. Doznał wrażenia, że mu w barach kości pękły. Стори му се, че костите на плещите му се пропукаха. Юноше показалось, что у него треснули плечевые кости. Ze ściśniętymi zębami, oddechem zapartym i twarzą brunatną od nabiegłej krwi, szedł jednak twardo aż do drogi bodzentyńskiej. Въпреки това той вървя със стиснати зъби, със затаен дъх и посиняло от нахлулата кръв лице чак до бодзентинския път. Стиснув зубы, с трудом переводя дух, с лицом багровым от прилива крови, он шел, однако, твердым шагом до самой бодзентинской дороги. Tam go znowu zluzował stary myśliwiec. Там старият ловец отново го смени. Там его опять сменил старый охотник. Był już mrok prawie, gdy na skraju leśnym stanęli przed kurną chatą, zadętą ze wszech stron przez górskie śniegi. Беше се почти стъмнило, когато спряха на края на гората пред една схлупена хижа, затрупана от планинския сняг. Было уже почти совсем темно, когда они очутились на лесной опушке, перед курной хатой, занесенной горными снегами. Para koni zaprzężona do prostych fornalskich sanek stała już przed niskimi drzwiami. Два коня, впрегнати в проста коларска шейна, стояха вече пред ниската врата. Пара лошадей, запряженных в простые розвальни, стояла уже перед низкой дверью. Wwalono sarny na sanie przy pomocy oczekującego parobka i zagrodnika, i wszyscy trzej myśliwi ulokowali się jako tako w sąsiedztwie zwierzyny. Подпомогнати от ратая, който ги чакаше, и от селянина, който живееше тук, тримата ловци стовариха сърните върху шейната и се настаниха, както можаха, край дивеча. Охотники с помощью ожидавшего их кучера и хозяина хатенки взвалили дичь на сани, и все трое кое как разместились вокруг нее. Młode konie skoczyły z miejsca i poszły w górę. Младите коне рипнаха изведнъж и се понесоха напред. Молодые лошадки рванули и быстро понеслись в гору. Śnieg po odwilży przymarzł wierzchem; okryła go śreń, cienka skorupka lodowa. Сега, след размекването, снегът беше замръзнал отгоре; покрил го бе скреж, тънка ледена корица. Снег после оттепели сверху подмерз и покрылся настом, тонкой ледяной корой. Podkute kopyta trzaskały ostro w szklistą powłokę. Подкованите копита чаткаха остро по стъкловидната покривка. Подкованные лошади звонко стучали копытами по гололеди. Ogary biegły z trudem i kaleczyły się, zapadając w śniegu. Хрътовете тичаха с мъка, потъваха в снега, нараняваха се. Гончие бежали с трудом, то и дело проваливаясь в снег и раня себе лапы. Obydwa były senne, znudzone i odbywały tę podróż resztkami siły. И двете кучета бяха сънливи, без настроение и се мъкнеха с последни сили. Усталые, сонные, обе они бежали из последних сил. Nardzewski podniecał je co chwila pieszczotliwymi dźwiękami, cieszył pogwizdywaniem. Нардзевски ги подканваше непрекъснато с гальовни подвиквания, ободряваше ги с подсвиркванията си. Нардзевский то и дело подбодрял собак, ласково окликая их и посвистывая. Za lasem, na szerokie j drodze, ciął jak kosą wiatr północny, ostry i przenikający do kości. По широкия друм след гората северният вятър, остър и пронизващ до костите, сечеше като коса. За лесом, на большой дороге, северный пронизывающий ветер резал лицо, как косой. Gdy stanęli na przełęczy, którędy szła droga, widać było na prawo i lewo ogromne przestrzenie, dwie rozległe doliny - i lasy, jak okiem sięgnąć. Когато спряха на седловината, през където минаваше пътят, отляво и отдясно се виждаха огромни простори, две широки долини - и гори, докъдето поглед стига. Когда доехали до перевала, через который шла дорога, оттуда открылся перед глазами необъятный простор: две широкие долины справа и слева и леса, уходившие вдаль, насколько хватает глаз. Jedna z tych dolin, płaska, od strony Kielc, była krajem dawno uprawnym, zaludnionym, poprzerzynanym przez olbrzymie wsie, dwory, kościoły. Едната от тия долини - равната, която водеше към Келце - беше отдавна обработвана, заселена, осеяна с големи села, чифлици и черкви. Ровная долина со стороны Кельц давно возделывалась, была плотно населена и покрыта большими деревнями, усадьбами, костелами. Druga była jeszcze starodawną głuszą. Другата още продължаваше да си е вековна глуха гора. Другая испокон веков была глушью. Widać w niej było siedliska na wydartych w puszczy polanach. По изсечените из нея поляни се виждаха малки селища. Кое где на отвоеванных у пущи полянах виднелись селения. Wsie te o nazwach leśnych, wspominających królestwo i dzieje borów, jak Brzezinki, Klonów, Wilków, Psary, Siekierno, Dąbrowa... słały w czysty lazur od wieczerza wysokie drzewa dymów. Тия селца, горските названия на които напомняха времето на полското кралство и историята на гората, като Бжежинки, Вилкув, Кльонув, Псари, Шекерно, Домброва... изпращаха в чистия лазур на свечеряването високи стълбове дим. Названия этих селений - Бжезинки, Кленов, Вильков, Псары, Секерно, Домброва - напоминали о владычестве лесов. Высокие столбы дыма поднимались над ними в чистую предвечернюю синеву небес. Wyniosłe góry dwoma pasmami spływały ku Łysicy i wrastały w nią, ażeby dalej iść jednym grzbietem wysokim i najeżonym skałami. Извили се в небето планини се спускаха като две вериги към Лисича и се срастваха с нея, за да продължат като висок настръхнал от скалите хребет. Две цепи высоких гор сходились к Лысице и врастали в нее, чтобы, ощетинясь зубцами скал, тянуться дальше уже одним могучим хребтом. Stał jeszcze po nich wszędzie las, jak władca, i rozpościerał swe panowanie. Навсякъде по тях гората още се ширеше като техен владетел. Повсюду на горах лес стоял еще как властелин и господствовал над ними. Granatowe jego łany osędziały od śniegu. Тъмносините й плещи изглеждаха сякаш осланени от снега. Темно синие его полосы заиндевели от снега. Gięły się na odległych garbach gór i niby długie srebrnoszare zwoje spływały przestronnymi wąwozami ku dolinom, gdzie już osiadł zimny cień wieczora. Те се виеха по далечните гърбици на планината и подобно на дълги разгънати топове сребристи платна се спускаха като просторни клисури към долини, където бе легнала вече тъмната сянка на вечерта. Изгибаясь на отдаленных вершинах гор, они, как длинные складки серебристой мантии, спускались по широким ущельям в долины, где уже пала холодная вечерняя тень. Na krańcach leśnych rozpoczynała się dziedzina jałowcu, równie dzika i rozległa. Там където горите свършваха, започваше царството на хвойната, също диво и широко. На опушке бора начиналось царство можжевельника, такое же дикое и необъятное. Zasnute śniegiem jałowce zdały się być z mrozu samego utkane i tak przedziwnie złudne, jakby na nie w biały jeszcze dzień padało światło księżyca. Покритите от снега хвойни бяха сякаш изтъкани от самия мраз и изглеждаха тъй чудно призрачни, като че ли върху тях в белия още ден падаше лунен светлик. Одетые снегом кусты, словно сотканные из самого инея, казались такими удивительно призрачными, будто среди бела дня стояли облитые лунным сиянием. Ta ziemia, opasana borem, skryta w jego tajemnicy, miała w sobie grozę i wspaniałą dumę. От тая земя, опасана от боровия лес, скрита в неговата тайна, лъхаше страх и величествена гордост. Вся земля, опоясанная бором, скрытая в таинственной его глубине, казалась тут торжественной и величавой и вселяла в сердце страх. Rafał wlepił w przestrzeń oczy, widział dokładnie każdy zakąt i szczegół, ale w tej samej chwili wspominał ją i obejmował jak inną, z dziecięcych lat. Устремил поглед в простора, Рафал виждаше съвсем ясно всяко кътче и подробност, но и в същия миг си го припомняше другояче, както го беше виждал в детските години. Рафал вперил взор в пространство; он ясно видел каждый уголок, каждый изгиб, но вспоминал его в это мгновение таким, каким видел в детские годы. Był tu dawno, dawno, wiosną... Той беше идвал тук някога, много отдавна, една пролет... Он был тут давно давно, весною… Zielone smugi łąk leżały na jego oczach i ciągnęły się ku cudnej rzece, ku Czarnej Nidzie, która ze strumieni górskich urasta. Зелените ивици на ливадите се простираха пред очите му и се спускаха към чудна река, към Чарна Нида, която растеше от горските потоци. Зеленые полосы лугов открывались его глазам, простираясь к чудной реке, к Черной Ниге, которая образуется от слияния горных ручьев. Powiał ku niemu woniejący wiatr z głębokich wąwozów Góry Radostowej, z przecudnych wąwozów, nad którymi wiszą brzozowe gaje. От дълбоките долища на Радостовската планина, от пречудните долища, над които висят брезови горички, го бе лъхнал ароматен вятър. Из глубоких ущелий Радостовой горы, из дивных ущелий, над которыми нависают березовые рощи, повеял на него душистый ветер. Chóry słowików przerywały ciszę tej nocy wiosennej, kiedy tamtędy jechał za dawnych lat z głową leżącą na kolanach matki. Славееви хорове нарушаваха тишината на пролетната нощ, когато в тези отколешни години бе минал по тия места с отпусната глава в скута на майка си. Хоры соловьев нарушали тишину той весенней ночи, когда много лет назад, положив голову на колени матери, он проезжал по этим местам. Teraz rozmawiał z wujem, ale jednocześnie śniło mu się, że przez tę daleką, śpiącą, martwą dolinę jedzie na dzikim koniu. Сега разговаряше с вуйчо си, но в същото време му се струваше, че лети на див кон през тази далечна, заспала, мъртва долина. Он разговаривал сейчас с дядей, а чудилось ему, будто он мчится на диком коне по этой далекой, объятой мертвым сном долине. Żelaznym wędzidłem rozdziera mu wargi i trzyma jego łeb zgięty ku ziemi. С желязна юзда раздира устните на коня и държи главата му наведена към земята. Железным мундштуком он раздирает губы коню, заставляет пригибать голову к земле. Jedzie ku słońcu, ku słońcu, które tarczą ognistą zachodzi za lasy błękitnawe, okiem nie dosiężone. Той лети към слънцето, към слънцето, чийто огнен диск залязва зад синкавия необятен лес... Он скачет к солнцу, к солнцу, чей огненный диск закатывается за сизые необъятные леса… Dalekie lasy, dalekie lasy, odwieczne... Гори, гори, далечни, вековни гори! Далекие леса, далекие вековые леса… Śliskie sanice co chwila leciały w zatoki na rozbitym gościńcu, gdy konie poszły z góry. Когато конете заслизаха надолу, хлъзгавата шейна почна често да залита по изровения път. Когда лошади пошли под гору, скользкие полозья то и дело раскатывались на разъезженной дороге. - Te, trąba! - wołał Nardzewski na furmana, gdy się sanie, zbyt ostro toczyły w wyboje. - Ей, тъпанар! - крясваше Нардзевски на коларя, когато шейната се друсваше по-силно в коловоза. - Потише, ворона! - покрикивал Нардзевский на кучера, когда сани слишком сильно кидало на ухабах. W pewnym miejscu, gdzie stało jeszcze kilkanaście sosen i buków po wyrąbanym lesie, wskazał jedno z tych drzew i rzekł: - Tu pięć lat temu zabiłem sępa. На едно място, където от изсечената гора все още бяха останали да стърчат двадесетина бора и буки, Нардзевски посочи едно от дърветата и каза: - Тук преди пет години убих един орел-лешояд. На вырубке, где еще стояло несколько сосен и буков, он показал на одно дерево и промолвил: - Пять лет назад я убил тут стервятника. - Sępa?! - Лешояд? - Стервятника? - A tak. - Да, да. - Да. Szedłem sam z polowania. Връщах се сам от лов. Я шел один с охоты. Było to jakoś na jesieni. Беше есен. Это было как то осенью. Słońce zachodziło jak teraz. При залез слънце - както сега. Солнце заходило, как сейчас. Patrzę: na buku coś się rusza. Гледам: на бука нещо мърда. Смотрю, на верхушке бука что то шевелится. Nie chciałem oczom wierzyć... Не исках да повярвам на очите си. Я глазам своим не мог поверить… Złożyłem się i palnąłem. Прицелих се и гръмнах. Прицелился я и выпалил. - Skrzydła też to miał, skrzydła! Jezus ci Maryja... - wtrącił Kacper. - Само какви криле имаше! Боже господи! ... - намеси се Кацпер. - А какие у него были крылья, какие крылья, господи боже мой, - вмешался Каспер. - Jak my go rozciągnęli na ziemi, to psy, przecie nie bele jakie, poszły w pola ze skomleniem i strąbić ich do domu nie było sposobu. - Когато го разпериха на земята, кучетата - а те не бяха някакви дребосъчета - избягаха в полето със скимтене. Не можахме да ги приберем в къщи. - Когда распластали мы его на земле, собаки, да не какие нибудь щенки, заскулили и убежали в поле, так что сколько мы ни трубили в рог, не могли докликаться их. Rafałowi twarz tak naziębła, że nie mógł mówić. Лицето на Рафал беше толкова премръзнало, че той не можеше да говори. У Рафала так озябло лицо, что он не мог говорить. Z gościńca skręcono na boczną, karkołomną drogę, która szła tuż nad brzegiem górskiej rzeki. От широкия път свиха в друг, страничен, главоломен, който минаваше по самия бряг на планинската река. С большой дороги сани свернули на ухабистую проселочную, которая шла по самому берегу горной реки. Wartka woda kłębami toczyła się w obmarzłych brzegach, bijąc w tafle lodu, który żywe jej ciało schwycić usiłował. Бързата вода се търкаляше на кълба, на кълба между замръзналите брегове и се удряше о леда, който се мъчеше да хване живото й тяло. Быстрый поток клубился между обледенелыми берегами, ударяясь о кромку льда, который хотел схватить его в свои оковы. Konie chrapały i wyprężone ich nogi silnie biły kopytami w twardą drogę, żeby się na niej utrzymać. Конете пръхтяха, а напрегнатите им крака удряха силно с копитата си по твърдия път, за да се удържат на него. Лошади храпели и, чтобы удержаться, напрягали ноги и с силой били копытами по твердой дороге. - No i cóż, Rafciu, u was tam w Sandomierszczyźnie nie ma ani takich dróg nędznych, ani takich wertepów. - Е, Рафал, у вас, в Сандомежко, няма нито такива лоши пътища, нито такива трапища. - А что, Рафця, у вас там, на Сандомирщине, нет ни таких скверных дорог, ни таких дебрей? Prawda? Нали? Не правда ли? Droga jak po stole... Път, равен като тепсия... Дорога, как скатерть… - Ale też za to lasu ani odrobiny. - Но и гора за цяр нямаме. - Да, но зато совсем нет лесов. - Co wam po lesie! - Защо ви е на вас гора! - Зачем вам леса? Pszenicę za to macie jak nasz bór. Имате си пшеница като нашата гора. У вас зато пшеница, как наш лес. Jeszcze wam mało? Това малко ли ви е? Мало разве вам? - Już ja bym wolał tu mieszkać! - Предпочитам тук да живея! - Я бы тут предпочел жить. Tu to dopiero życie. Това се казва живот. Вот где настоящая жизнь. - Tu wolałbyś mieszkać? - Предпочиташ да живееш тук ли? - Ты бы тут предпочел жить? Co gadasz? Какво приказваш? Что ты говоришь? He, bracie, tu niełatwo wysiedzieć. Ей, братко, не е лесно да се заседиш тъдява. Э, братец, тут нелегко усидеть. Tu tylko taki jak ja wytrzyma. Тук само такива като мене хора могат да издържат. Тут только такие, как я, могут выдержать! - Już ja bym tam wytrzymał! - Аз бих издържал. - Я бы выдержал! - Tak powiadasz? - Така ли мислиш? - В самом деле? - A tak. - Разбира се. - Да. - No, no, pamiętaj sobie, żebym ja cię za słowo nie chwycił i nie osadził w tej norze. - Nic się nie boję. - Де, де, гледай да не се уловя за думите ти и да те настаня в тая дупка - Не ме е страх от нищо. - Ну ну, смотри, а то как бы я тебя не поймал на слове и не заставил сидеть в этой дыре. - Я ничего не боюсь. - Ejże!... - Хайде де!... - Да ну!.. Ale wiesz?... to mię cieszy, że matczysko będzie kontente. Но знаеш ли?... Радвам се, че майка ти ще бъде доволна. Знаешь, я очень рад, что твоя мамаша будет довольна! Co? jak myślisz? Нали? Как мислиш? А, как ты думаешь? Wasze kuligi, bale czy reduty powinny dobrze wypaść. Вашите кулиги , балове или маскаради трябва да минат хубаво. Вы должны здорово погулять на масленице, на балах или на маскарадах. Mamy rogacza, mamy sarnę, jest w śpiżarni dziesiątek zajęcy, jest warchlak. Имаме сърнец, имаме сърна, в килера – десетина заека, имаме и глиган... У нас есть козел, есть серна, в кладовой десяток зайцев, кабанчик. Będzie na ten wasz wieczór?... Ще стигне ли за тая ваша вечер? Хватит на ваш вечер? Powiadaj krótko! - Казвай направо! Говори, не стесняйся! Bo jak nie, to jutro od świtu idziemy w knieję. Ако е малко, рано утре отиваме в гората. Если нет, так завтра на рассвете мы опять пойдем в лес. - Aż nadto, wuju. - Nadto, nie nadto. - Стига и престига, вуйчо. - Даже слишком много, дядя… Skoro jedziesz tyli świat, to z byle czym wracać nie sposób. - Стига - не стига, не знам. Щом си бил толкова път, не може да се връщаш с какво да е. - Если уж едешь в такую даль, так с пустяками не годится возвращаться. Niechże się i dzika okolica pochwali. Нека и нашият див край да се отсрами. Пускай и наша глушь чем нибудь похвастает. Po chwili dodał: - Poczciwa Anusia... - След малко добави: - Добрата Ануся... Немного погодя он прибавил: - Милая Ануся… My z twoją matką najbardziej zawsze z całego rodzeństwa pałaliśmy ku sobie afektem braterskim. От всички деца в къщи ние с майка ти най- много се обичахме. Из всех братьев и сестер мы с твоей матерью больше всего любили друг друга. Trudno o lepszą siostrę. Мъчно може да намери човек по-добра сестра. Лучшей сестры не найдешь. Ech, Boże miłosierny... Ех, боже милостиви! Эх, боже, боже… - Gdyby to wuj zjechał do nas na ten kulig, dopiero by to mama i... tatka... - Да беше дошъл, вуйчо, у нас за тоя кулиг. Тогава мама... а и татко... - Вот если бы вы, дядя, съездили к нам на масленицу. То то бы мама и… папа… - Aby za tatkę nic nie obiecuj! - О, колкото за баща ти, не бързай! - За папу не ручайся! Z tatką to już całkiem inny sentyment. Между баща ти и мен чувствата са съвсем други. С папой у нас совсем другие отношения. Amicus Plato... Amicus Plato ... Amicus Plato… - No, niech tam, ale żeby tak wuj na ten kulig... - Както и да е. Но все пак, вуйчо, да беше дошъл на тоя кулиг... - Ну, ладно, а если бы вы все таки приехали на масленицу… - Zwariowałeś, dyscypulusie? - Ти да не си луд, даскале? - Рехнулся ты, что ли, мальчуган? Ja na kulig! Аз да дойда на кулиг! Я - на масленицу! Ja z Wyrw! Аз, от Вирви! Из Вырв? Trzydzieści lat z domu nie wyjeżdżam, a teraz dopiero na kulig wyruszę, i to jeszcze aż gdzieś za Klimontów, we światy! Тридесет години не съм излизал от къщи, та сега ли да се емна да вървя на кулиг, и то чак там хе, оттатък Климонтув, в широкия свят. Тридцать лет не выезжал из дому и вдруг поеду на масленицу, да еще куда то за Климентов, на край света! Cóż ty gadasz? Raptem szorstko dodał: - Nie wyjadę. Какви ги плещиш ти? - и изведнъж добави рязко: Няма да дойда, не, няма. Что ты говоришь? Потом вдруг жестко прибавил: - Не поеду. Nie, nie wyjadę. Mam dosyć! Наситил съм се! Нет, не поеду. Будет с меня! Był już mrok. Беше се вече мръкнало. Было уже темно. W nizinie ukazały się drzewa ciemne, aleje, budynki, światełka w majątku Nardzewskiego. В низината се показаха тъмните дървета, алеите, постройките, светлините в имението на Нардзевки. В низине показались темные деревья, аллеи, строения и огоньки имения Нардзевского. Wkrótce sanie pędem wjechały na dziedziniec i stanęły przed gankiem dworu. След малко шейната се втурна в двора и спря пред входа на къщата. Вскоре сани лихо въехали во двор и остановились перед крыльцом помещичьего дома. Z okien tryskało w noc rzęsiste światło. От прозорците нахлу в мрака ярка светлина. Из окон в ночь струились огни. Gdy konie osadzono, z ganku i zza węgłów domu wybiegło kilku ludzi. Когато конете спряха, от входа и иззад къщата дотърчаха няколко души. Как только кучер остановил лошадей, с крыльца и из за углов дома выбежали слуги. Jedni wysadzali pana, inni zabierali się do wydobywania z sanek zwierzyny. Едни помагаха на господаря си да слезе, други се заловиха да смъкнат дивеча от шейната. Одни помогали сойти помещику, другие снимали с саней дичь. Na gumnie panował ruch: do śpichlerza znoszono w workach omłot dzienny, zadawano bydłu słomę, koniom obrok i siano. На гумното цареше движение: носеха в хамбара в чували овършаното през деня зърно, даваха на добитъка слама, а на конете зоб и сено. На гумне было заметно движение: работники носили в мешках дневной умолот в амбар, задавали скотине солому, а лошадям овес и сено. Psy podwórzowe, jeszcze uwiązane na łańcuchach, wyły wniebogłosy, szczekały myśliwskie kundle, wyżły, jamniki. Вързаните още кучета - пазачи виеха до небесата, лаеха обикновени гончета, понтери, дакели. Отчаянно выли еще не спущенные с цепи дворовые собаки, лаяли охотничьи овчарки, легавые, таксы. Jakiś olbrzymi kundys co chwila rzucał się do Rafała, żeby go z czułością liznąć po twarzy. Един грамаден пес непрекъснато се хвърляше към Рафал, за да го лизне от обич по лицето. Огромная овчарка все бросалась к Рафалу, пытаясь нежно лизнуть его лицо. - Co takie światło na pokojach? - spytał Nardzewski. - Каква е тая светлина из стаите? попита Нардзевски. - Чего это такой свет в комнатах? - спросил Нардзевский. - Jakisi przyjechał... - Някакъв човек пристигна... - Да приехали там… - Kto przyjechał? - Какъв човек? - Кто приехал? - Niemiec czy co. - Шваба ли е, друг ли е? - Немец, что ли. Trudno go ta wyrozumieć. Мъчно можеш го разбра. Не разберешь. Przyjechali aże z samych Kielc z drugim. Пристигнаха чак от Келце с още едного. Приехал еще с одним из самых Кельц. Tamtego furmanka powiozła do Bożęcina, a ten ostał i siedzi. Каруцата откара другия в Боженчи, а тоя остана и чака. Того возница повез в Боженцин, а этот вот остался и сидит. Nardzewski czmychał nosem w sposób wcale niegościnny. Нардзевски сумтеше с нос съвсем негостоприемно. Нардзевский сопел совсем негостеприимно. Wreszcie nie mógł wytrzymać i popchnął pierwszego famulusa z brzegu, dodając: - Diabli cię z twoim Niemcem! Най-сетне не можа да издържи, блъсна най-близкия до себе си слуга и добави: - Да те вземат дяволите с твоя шваба! В конце концов он не выдержал и, толкнув первого попавшегося слугу, проворчал: - Черт бы тебя побрал с твоим немцем! Wpośród wściekle szczekającej gromady myśliwi weszli na ganek i do pokojów. Всред яростния лай на кучетата ловците влязоха в къщата. Провожаемые неистовым лаем своры собак, охотники поднялись на крыльцо и прошли в комнаты. Na ich powitanie wstał zza stołu mężczyzna młody jeszcze, wygolony, przystojny, ubrany z dajczerska w krótkie, czarne suknie z klapami, w grube pończochy i płytkie trzewiki. В отговор на поздрава им иззад масата стана един мъж, още млад, избръснат, строен, облечен по немски, с къса черна дреха с ревери, с дебели чорапи и плитки обувки. Навстречу им из за стола встал молодой еще, бритый, красивый мужчина, одетый по немецки в черный полукафтан с отворотами, толстые чулки и полусапожки. Kłaniał się zgrabnie, mierząc Nardzewskiego uważnym spojrzeniem. Той се покланяше ловко и измерваше внимателно с поглед Нардзевски. Пристально глядя на Нардзевского, он отвесил изящный поклон. Po chwili rzekł, z trudem wymawiając słowa i śmiesznie je akcentując: - Czy honor mam z dziedzicem, z jegomością panem Nardzewskim? След малко каза, като изговаряше с мъка думите и слагаше смешно ударенията: - С господаря, пан Нардзевски, ли имам чест да говоря? Затем, с трудом выговаривая слова и забавно расставляя ударения, он произнес: - Имею ли я честь видеть помещика, вельможного пана Нардзевского?… - Nardzewski jestem, do usług... - Аз съм Нардзевски - на услугите ви... - Нардзевский, весь к вашим услугам… Kogóż, jeśli łaska, mam zaszczyt... w tych ubogich... te... progach? А кого, ако благоволите, имам честа да приема... в тоя скромен... в тоя... дом? Позвольте спросить, кого имею честь… в этих… гм… скромных стенах?… - Moje miano jest Hibl. - Казвам се Хибл. - Гибль. Z kieleckiego krajzamtu... От крайсамта в Келце. Из Келецкого крайсамта… - A tak... - Ах, да... - Ах, вот как… Miło mi... Приятно ми е... Очень приятно. Raczże waszmość rozgościć się jak u siebie. Благоволете да се разположите като у дома си. Прошу, сударь, располагаться как у себя дома! Służę zaraz. Ей сега ще съм на услугите ви. Я сейчас к вашим услугам. Komisarz Hibl usiadł w obdartym krześle i przy blasku drgającego płomienia dwu świec łojowych, obojętnie, zimnymi oczyma przypatrywał się Rafałowi, który sam na sam zostawiony z gościem przez wuja nie wiedział, co ma robić. Комисарят Хибл седна на окъсаното кресло и при светлината на трепкащия пламък на двете лоени свещи със студени очи загледа равнодушно Рафал, който, оставен от вуйчо си сам с госта, не знаеше какво да прави. Комиссар Гибль сел на ободранный стул и при трепетном свете двух сальных свечей холодными глазами равнодушно смотрел на Рафала, который, оставшись один на один с гостем, не знал, что ему делать. Nie zdjął nawet z ramienia swej pojedynki. Dopiero Kacper przyszedł mu z pomocą. Той дори не се сети да свали пушката от рамото си, докато Капцер не му дойде на помощ. Он не снял с плеча свое ружье. На помощь ему пришел Каспер. Rafał usadowił się w ciemnym rogu dużej stancji i zaraz poczuł, jak mu się straszliwie chce spać. Рафал се настани в тъмния ъгъл на голямата стая и веднага почувства колко много му се спи. Рафал уселся в темном углу большой комнаты и сразу почувствовал, что ему страшно хочется спать. Głód skręcał mu kiszki, ale senność i nad tym górowała. Гладът свиваше червата му, но сънливостта му надделяваше и глада. У него живот от голода подвело, но сон смыкал ему глаза. Oczy chłopca dostrzegały jeszcze „Niemczyka" i płomyki topniejących świec, ale w przedziwnie wielkiej odległości... Очите на младежа още виждаха „дойчовеца” и пламъка на стопяващите се свещи, но вече някъде странно далече... Юноша еще различал «немчуру» и пламя оплывающих свечей, но где то ужасно далеко… Całe stado psów wałęsało się po pokoju. Цял сноп кучета се въртяха из стаята. Целая свора собак бродила по комнате. Jedne z nich wskoczyły wnet na sofę przy stole i oko w oko przypatrywały się gościowi, inne rozkładały się na dobre obok wielkiego pieca. Едни тутакси скочиха на дивана до масата и загледаха госта право в очите, други се разположиха до голямата печка. Некоторые из них, прыгнув на диван, стоявший около стола, смотрели гостю прямо в глаза, другие укладывались спать у большой печи. Niemen i Wisła, bohatery dnia, śmiało układły się do snu w rogu kanapki, która była miejscem spoczynku Rafała. Неман и Висла, героите на деня, смело се настаниха за сън в ъгъла на канапето, където обикновено почиваше Рафал. Герои дня, Неман и Висла, смело улеглись в углу диванчика, на котором спал Рафал. Tymczasem Nardzewski zrzuciwszy lisiurę wyszedł z sąsiedniego pokoju w lżejszych butach i łosiej kurcie ze srebrnymi guzami. В това време Нардзевски свали лисичия си кожух и излезе от съседната стая в леки обувки и еленова куртка със сребърни копчета. Меж тем Нардзевский, сняв лисий полушубок, вышел из соседней комнаты в легких сапогах и лосиной куртке с серебряными пуговицами. Twarz jego była czerwona i oczy przekrwione od wiatru. Лицето му беше зачервено, а очите - кръвясали от вятъра. Лицо у него побагровело, и глаза покраснели от ветра. Siadł przy stole naprzeciwko niemieckiego przybysza. Той седна на масата срещу немеца. Нардзевский сел за стол напротив приезжего немца. Nim znowu zaczął z nim rozmawiać, rzucił rozkaz: - Wieczerza! Преди да поднови разговора си с него, заповяда: - Слагайте вечерята! Прежде чем заговорить с ним, он приказал: - Ужин! Kacper znikł we drzwiach wejścia, prowadzących do sieni i kuchni na drugiej stronie wielkiego dworu. Кацпер изчезна зад вратата, която водеше към предверието и кухнята от другата страна на голямата къща. Каспер скрылся в дверях, которые вели в сени и кухню, находившуюся на другой половине большого дома. - Siadaj, Rafale - rzekł Nardzewski. - Сядай, Рафал - каза Нардзевски. - Садись, Рафал, - проговорил Нардзевский. Zwracając się do Hibla, przydał: - Mój siostrzeniec, Olbromski, z Sandomierskiego. После се обърна към Хибл и добави: - Мой сестриник, Олбромски, от Сандомежко. Затем, обращаясь к Гиблю, прибавил: - Мой племянник, Ольбромский, с Сандомирщины… Na poetyce w szkołach sandomierskich iuventutem marnuje... На поетика juventutem пропилява в сандомежките училища... Тратит свою juventutem в классе поэтики в сандомирской школе. Gość skłonił się w milczeniu, nie podnosząc oczu. Гостът се поклони мълчаливо, без да повдигне очи. Гость молча, не поднимая глаз, поклонился. Nardzewski patrzał weń nieruchomym spojrzeniem, w którego wyrazie nie było cienia przyjaźni. Нардзевски го гледаше с неподвижен поглед, в израза на който нямаше дори сянка от благоразположение. Нардзевский смотрел на него неподвижным взглядом, не выражавшим ни тени дружелюбия. - Rad bym wiedział - rzekł z cicha, uprzejmie i prawie z pokorą - czy mamy zaszczyt należeć do tej samej nacji, co waszmość, panie komisarzu, czyli też niestety... - Приятно би ми било да зная каза той тихо, любезно и почти смирено - дали имаме честта да принадлежим към същата народност, от която сте вие пан комисарю, или за съжаление... - Хотелось бы мне знать, - вполголоса проговорил он вежливым, почти униженным тоном, - имеем ли мы честь принадлежать к той же нации, что и вы, ваша милость, пан комиссар, или, увы… Obcy podniósł głowę. Чужденецът вдигна глава. Приезжий поднял голову. Uśmiech nieokreślony wypłynął na jego wargi. Някаква неопределена усмивка се появи на устните му. Неопределенная улыбка скользнула по его губам. Rzekł ostrożnie, z namysłem: - Jestem w mieście stołecznym, Wiedniu, urodzony. Той каза предпазливо, обмислено: - Роден съм в столицата, във Виена. Он ответил осторожно, подумав: - Я родился в столице, в Вене. Tam mój ojciec zamieszkały był, gdy przybył z czeskiej strony... Баща ми се е заселил там като пришелец от чешкия край... Мой отец поселился там после отъезда из Чехии. - Z czeskiej strony? - От чешкия край? - Из Чехии? Proszę... Моля... Вот как… - Tak jest. - Да. - Да. My są Słowianie. Ние сме славяни. Мы славяне. - Rozumiem. - Разбирам. - Понятно. - Kiedy ja byłem sześć lat stary, rodzice moi przybyli do Wschodniej Galicji i .w jarosławskim krajzamcie osiedli. - Когато бях на шест години, родителите ми се преместиха в Източна Галиция и се заселиха в Ярославска околия. - Когда мне было шесть лет, родители переехали в Восточную Галицию и поселились в Ярославском крайсамте. Tam się wychowałem. Аз там израснах. Там я вырос. Ojciec mój był mandatariuszem w dobrach księcia Olelkowicza. Баща ми беше мандатариуш в именията на княз Олелкович. Отец мой был управляющим имений князя Олельковича. - I to rozumiem. - И това разбирам. - Понятно. - Teraz ja... Ja jestem prawie Galicjanin. - Сега аз... аз съм почти галициец. - Я теперь… я теперь - почти галичанин. Wiednia nie pamiętam, umiem po polsku. Виена съм забравил, говоря на полски. Вены не помню, умею говорить по польски. - Doprawdy? - Наистина? - В самом деле? - Bardzo jestem przywiązany do tutejszych zachodniogalicyjskich obywatelów i do tego kraju Zachodniej Galicji. - И съм силно привързан към западногалицийските граждани и към тоя край от Западна Галиция. - Я очень привязался к здешним, западно галицийским помещикам и к этому краю, к Западной Галиции. Ja do tego kraju ze Lwowa wydelegowany, kiedy po nieszczęśliwych przypadkach i smutnych zamieszkach ten kraj używać nareszcie zaczął błogiej pomyślności pod panowaniem najjaśniejszego cesarza i króla Franciszka Wtórego, zostałem. Бях изпратен тук от Лвов, когато след нещастните събития и тъжните безредици най-сетне тая страна почна да благоденства под владичеството на негово величество император и крал Франц Втори . Меня направили сюда из Львова, когда после печальных событий и прискорбных беспорядков этот край стал, наконец, жить в довольстве под властью августейшего императора и короля Франца Второго. - Toś waćpan dobrze powiedział. - Добре го казахте. - Это вы хорошо сказали. - Bardzo to jest piękny kraj! - Това е много хубава страна! - Прекрасный край! - A tak, dosyć piękny, tylko trochę niewesoły i, jak to sam spostrzegłeś, złej konduity... - mówił szlachcic kiwając głową. - Е, да, доста хубава, само че не много весела и - както сам забелязахте - с лошо поведение... - каза шляхтичът, като клатеше глава. - Да, да, прекрасный, только не очень веселый и, как вы сами изволили заметить, мятежный, - проговорил шляхтич, покачивая головой. - Na lepszym pożytkowaniu ról zbywa... - nieśmiało wtrącił urzędnik. - Земята не се работи както трябва - подхвърли боязливо чиновникът. - Землю плохо тут обрабатывают… - нерешительно заметил чиновник. - Żadne drogi tu są, osobliwie w kieleckim krajzamcie. - Няма никакви пътища, особено в Калецка околия. - Да и бездорожье, особенно в Келецком крайсамте. Ach, co za drogi! Ах, какви пътища! Боже, какие тут у вас дороги! Ja myślałem, że tylko w Karpackich Wielkogórach takie drogi bywają. Мислех, че такива има само във Високите Карпати. Я думал, что такие бывают только в Карпатах. - To są, mości panie, polskie drogi. - Това са , уважаеми пане, полските пътища. - Это, сударь, польские дороги. Ale jakoś i takimi zajedzie, skoro się uprzeć. Но щом речеш, и по такъв път можеш да стигнеш. Захочешь, так как нибудь и по таким доедешь. Co mówię? Какво казвам? Да что там! Wjedzie tam, gdzie, zdawałoby się, tylko czarownica na łopacie doleci... Ще отидеш дори там, където човек би помислил, че само магьосница на метла може да долети... И туда заедешь, куда, кажется, только ведьма на помеле может залететь… Dalszą rozmowę przerwało wkroczenie wieczerzy. Внасянето на вечерята прекъсна разговора. Разговор оборвался, так как подали ужин. Drzwi się otwarły i tłusta gospodyni wniosła salaterki z kiełbasą w zawiesistym sosie. Вратата се отвори и пълната икономка внесе голяма съдинка с наденички в гъст сос. Распахнулась дверь, и дородная экономка внесла блюда с колбасой в густом соусе. Dwie dziewki niosły półmiski z kartoflami, suto kraszonymi skwarkami słoniny. Две момичета носеха две продълговати чинии с картофи, обилно посипани с пръжки. Две девки несли по блюду с картофелем, обильно политым салом со шкварками. W mgnieniu oka stół nakryto obrusem i ustawiono fajansowe, powyszczerbiane talerze. В миг масата беше застлана с покривка и върху нея наредени изпонащърбени фаянсови чинии. В мгновение ока стол был накрыт скатертью и уставлен фаянсовыми тарелками с отбитыми краями. Sztućce były bardzo pospolite, w oprawie z jeleniego rogu. Вилиците и ножовете бяха обикновени, с дръжки от еленови рога. Ножи и вилки были самые простые, с черенками из оленьего рога. Gość ostrożnie zabrał się do niewielkiego kawałka kiełbasy, a resztę momentalnie podzielili między siebie myśliwi, zgłodniali po całodziennych marszach i poście. Гостът се залови предпазливо с неголям къс наденица, а изгладнелите след цял ден ходене и постене ловци мигновено поделиха остатъка помежду си. Гость осторожно взял себе кусочек колбасы, остальное в один миг поделили между собой хозяин и Рафал, проголодавшиеся после целодневной охоты. Dymiące kartofle znikły. Димящите картофи изчезнаха. Дымящаяся картошка исчезла. Znikła także druga potrawa: zając pieczony na rożnie. Изчезна и второто ядене: печен заек на шиш. Исчезло и второе блюдо: заяц, зажаренный на вертеле. Przy drzwiach stał wciąż strzelec Kacper i łykał ślinę, aż mu się grdyka ruszała. Ловецът Кацпер продължаваше да стои до вратата и така преглъщаше слюнката си, че дори адамовата му ябълка мърдаше. Доезжачий Каспер все время стоял у дверей и глотал слюнки так, что кадык у него ходил ходуном. Zajęty był wykręcaniem ze strzelb nabojów i przemywaniem luf ciepłą wodą. Той беше зает да вади патроните от пушките и да промива цевите с топла вода. Он вынимал патроны из ружей и промывал стволы теплой водой. Rafał, słysząc pociągającą muzykę szorowania wnętrza flint mokrymi pakułami, okręconymi 0 stempel, nie tknął już wina, którego kieliszek wuj mu podsuwał. Щом чу приятната музика от търкането на цевите с мокри кълчища увити върху шомпола, Рафал не докосна повече чашата с вино, която вуйчо му тикаше пред него. Рафал, услыхав приятную музыку обмотанного мокрой паклей шомпола, который ходил взад и вперед по каналу стволов, даже не прикоснулся к рюмке вина, которую подвинул ему дядя. Przysiadł w kucki obok strzelca i sennymi oczyma patrzał, jak czarna woda strzyka w miskę z panewek. Той приклекна до ловеца и съ сънливи очи загледа как от огнивата църка в легена черна вода. Он присел на корточки рядом с доезжачим и сонными глазами смотрел, как брызги грязной воды летят с полок в таз. Nudziła go rozmowa i obecność Niemca, a spać jeszcze nie było sposobu, gdyż słano mu zawsze w tym właśnie pokoju na sofie. Досаждаше му разговорът и присъствието на немеца, а не можеше още да си легне да спи, защото му постилаха тъкмо в тая стая, на дивана. С немцем Рафалу было скучно, а лечь спать он не мог, так как ему стлали всегда в этой комнате на диване. - Waszmość dobrodziej hoduje, jak widzę, piękne psy. - Виждам, ваша милост, че имате хубави кучета. - У вас, сударь, я вижу, отменные собаки. To bardzo piękne psy są - mówił przybysz głaszcząc z widoczną odrazą łeb Niemna, który mu poufale na kolanach łapy opierał. Това са много хубави кучета - заговори гостът, като милваше с видимо отвращение главата на Неман, който бе опрял доверчиво лапите си на коленето му. Чудные собаки, - сказал гость, с явным отвращением гладя голову Немана, который фамильярно положил ему лапы на колени. - A niezłe psiska. - А, не са лоши псетата. - Да, славные собачонки. Dziś się już podstarzały, ale jeszcze z pola nie schodzą. Сега вече са поостарели, но още не са напуснали строя. Стары уж стали, но все еще в поле. Jeszcze i cuch, i rozum przedni mają. Продължават да имат нюх, и разум. И нюх и сметка еще хоть куда. Osobliwie suka. Oсобено кучката. Особенно у суки. Chodź no tu do pana, Wisełka. Висиличка, а ела тук, при господаря. Поди ка к хозяину, Вислечка. Przygarnął sukę i gładził ją pieszczotliwie. Той прегърна кучката и я замилва гальовно. Он привлек к себе собаку и стал нежно гладить ее. - Ona to wydaje się na oko niby melancholiczka, a to jest psisko bardzo a bardzo wietrzne 1 gońca pierwszej wody. - На пръв поглед ще помислиш, че е малко меланхолична, а всъщност души - не ти е работа; пък е гонче екстра. - С виду она как будто вялая, а на самом деле это собака с тонким чутьем, гончая чистых кровей. I on tam, Niemen, ma ochotę i upór, ale za nią tylko poprawia. Неман, и той е темпераментен и упорит, но тича подир нея. Неман, он тоже резов и упорен, а все таки только за ней поспевает. Spojrzyj no waszmość, co to za przestronne nozdrza! Погледни, ваша милост, какви широки ноздри! Поглядите ка, сударь, какие у нее широкие ноздри! Jakie wilgotne! И колко влажни! А какие влажные! Jak waści pies takim nosem wiatr weźmie, to tam już ma co trąbą podać do mózgu. Щом, ваша милост, такова куче поеме веднъж миризмата, носът му има какво да прати в мозъка. Если уж собака таким носом потянет, так уж будет что по этой трубе мозгу передать. A jaki za to u tego grzbiet! А той пък какъв гръб има! Зато какой у него хребет! Bo i pieczeniasty, i długi, zważ waćpan. И месест, и дълъг - гледай, ваша милост. Мускулистый, длинный, взгляните ка. A za to u tej... noga. А пък у нея... краката й! А у нее зато лапа. Co? Нали? А? Stopka podługowata, widzisz waćpan? Стъпалцето продълговато, гледай, ваша милост! Видите, какой длинный след? Ona mi się jeszcze ani razu nie podbiła... Тя нито веднъж не ми се е подбила... Она у меня еще ни разу не споткнулась. - Ale! - wtrącił Kacper - gdzie się to taka suka podbije. To idzie po śniegu czy po grudzie jak ten lis. - О! - намеси се Кацпер. - Къде ще се подбие такава кучка. Върви по снега и буците като лисица. - Ну! - вмешался Каспер. - Где там такой суке споткнуться; да она по снегу ли, по мерзлой ли земле как лиса идет. - On, choć jest pies cnotliwy, nieraz się znosi i milczkiem, zdrajca, nakłada, a ją zawsze słychać: idzie równo lasami jak dyliżans po gościńcu. - Той, макар и куче с добродетели, понякога ще кривне от пътя, а после, хайманата му с хаймана, гледа мълчешката да навакса, а нея винаги ще я чуеш как върви направо през гората, като дилижанс по пътя. - Он хоть смелый пес, а все иней раз потеряет след и молчком, подлец, догоняет, а ее всегда слышно; идет по лесу, ровно как дилижанс по тракту. Głos jak u młodej wdówki. Гласът й е като на млада вдовичка. Голос, как у молодой вдовушки. Co ona wiatrem i prędzej, to ten musi kopytem, leniwiej, na rozum i nie tak rączo, a za nią, za nią! Което тя свърши с носа и бързо, той го прави с крака, и то лениво, с ума, не така бързо - и все подир нея и подир нея. Как птица летит, а он потяжелей, поленивей, больше сметкой берет, не такой быстрый, все за ней, все за ней! - To bardzo piękne psy... - Хубави кучета... - Очень хороши собаки. A czy i tamte kundle także jakie zalety mają? - z odcieniem ironii pytał Hibl wskazując wielkie, kudłate psiska pod piecem. А ония гончета там, и те ли имат някои качества? - питаше Хибл със сянка от ирония, като сочеше големите рунтави псета под печката. А вон те овчарки тоже с какими нибудь достоинствами? - с некоторой иронией спросил Гибль, показывая на больших лохматых собак у печи. - Tamte? - Ония ли? - Те? A to samo psy zacne. Еша им няма на тях. Это тоже отличные собаки. Na dzika - jedyne! Само за глигани са. На кабана - незаменимые! Toż zeszłego roku w samą Wilię wzięliśmy z nimi dzika prawie żywcem. Миналата година, точно на Бъдни вечер, с тях почти жив хванахме един глиган. В прошлом году, в самый сочельник, мы кабана с ними чуть не живьем взяли. - Aż tak? - dziwił się Galicjanin. - Чак глиган? - чудеше се галициецът. - Вот как? - удивился «галичанин». - Byliśmy we dwu z tym oto strzelcem. - Бяхме двама с тоя ловец. - Были мы вдвоем, вот с доезжачим. Wyszlakował był dziki w lasach, tu na Bukowej Górze. Той беше надушил глигани тук, в горите на Букова Гура. Выследил он кабанов в лесу, тут, на Буковой горе. Nocowały w małym smugu, w oparzeliskach. Нощували в малка яма в гъсталака. Ночевали мы на болотце, в тех местах, где земля не замерзает. Poszliśmy raniuteńkiego. Отидохме съвсем рано сутринта. Поднялись чуть свет. Puściliśmy te pieski w zagajnik. Пуснахме тия кученца в горичката. Пустили этих собак в молодняк. Cicho, cicho... Тихо, съвсем тихо... Тихо, тихо… Aż jak wrzaśnie oto ten - Rozbój: ai-ai-ai! Но като вресна изведнъж ето тоя, Розбуй; ай-ай-ай! И вдруг вот этот Разбой как взвизгнет: ай ай ай! Na oko wszystkie i zębcami! Всички се нахвърляха подире му и ... със зъби. Все тут как тут, зубы ощерили и вперед. Wyganały dzika tylego jak bawół wprost na niego, na Kacpra. Измъкнаха и погнаха един глиган, едър като бивол, право срещу него, срещу Кацпер. Такого выгнали кабана, сущий буйвол, - и прямо на него, на Каспера. No, zaczął mierzyć, celować, przykładać się i, dasz waćpan wiarę? - chybił. Той започна да се мери, да се цели, да се гласи и - вярваш ли, ваша милост - не улучи. Ну с, стал это он примеряться, брать на мушку, прицеливаться и - верите! - промахнулся. Artifex! Artifex! Агtifex. On i takie sztuki potrafi, choć przecie ze mną trzydzieści lat za zwierzem chodzi, a chwali się, że kszykowi, jaskółce w lot nie zborguje. Него и за това го бива, и такова нещо може да направи, нищо, че тридесет години ходи с мене на лов; а се хвали, че ни бекас, ни лястовица нямало да изтърве, както си хвърчат. Он и такую штуку может отколоть, хоть со мной тридцать лет на охоту ходит, и хвастает, будто дупеля и ласточку влет бьет. A psy swoje: stanowią dzika w głębokich śniegach. Но кучетата си знаят своето. Обкръжиха глигана в дълбокия сняг. А собаки все свое: загнали кабана в глубокий снег. Żebyś waszmość widział ten: obraz! Да беше видял, ваша милост, каква картина беше! Если бы вы, сударь, видели эту картину! Jeden się wszczepił w ucho, przelazł na bałyku przez bestią i wisi, ani piśnie. Едно забило зъби в ухото му, преметнало се през звяра и няма дори да писне. Один в ухо вцепился, перелез через бестию на карачках и висит, не пикнет. A ślepie u niego - żywa krew! А очите му - жива кръв! А глазищи у него прямо кровью налились. Drugi trzyma za lewe ucho; przednimi łapami worał się w śnieg, w ziemię, i nie popuszcza. Другото захапало лявото му ухо; забило предни лапи в снега, в земята, и не пуска, та не пуска. Другой держит за левое ухо, передними лапами в снег врылся, в землю, и не пускает. Trzeci, Kusy, dopada; dopada... Третото, Куси, напада ли, напада... А третий, Куцый, все нападает, все нападает… Dzik toto wszystko wlecze na sobie i brnie śniegami. Глиганът влачи всичко това върху себе си и гази в снега. Кабан всех на себе тащит и бредет по снегу. Ale kłem, rozumiesz to waszmość, nie może, ani-ani, bo Rozbój... Но със зъбите си не може, разбираш, нали, ваша милост, нищо, защото Розбуй... А клыком, понимаете, не может достать, потому что Разбой… Czasem tylko dmuchnie nosem albo ciapnie pyskiem... Понякога само ще пръхне с нос или ще блъсне с муцуна... Иной раз только фыркнет, либо мордой ткнет… Ja tu strzelić nie mogę, bobym psa, czego Boże broń, zabił. А аз не мога да стрелям, защото ще убия, боже упази, някое от кучетата. Я стрелять не могу, а то еще, сохрани бог, собаку убьешь. A już wolałbym sobie w nogę palnąć niż w takiego psa. А предпочитам крака си да гръмна, отколкото такова куче. Да я скорее в ногу себе выстрелил бы, чем в такую собаку. No, a dzik mi idzie w lasy i my jak głupcy za nim. И глиганът се насочва към хората, а ние подир него като глупаци. Ну, а кабан то в лес уходит, а мы, как дураки, за ним. Dopiero się przecie mój Kacperek odważył. Докато моят Кацпер се реши. В конце концов мой Каспер набрался храбрости. Przeżegnał się i wlazł na dzika okrakiem, siadł se na nim mocno jak na koniu, obcasy wparł w ziemię. Прекръсти се и скочи върху глигана; възседна го здраво, както се възсяда кон, опря токове о земята. Перекрестился, прыгнул на кабана, сел на него верхом, крепко, как на лошадь, и каблуками в землю уперся. Tym oto kozikiem, co go ma u pasa, zaczął mu podrzynać gardziołek. Па като почна ето с тоя нож, дето го носи на пояса си, да му реже гръкляна... Вот этим самым ножиком, который висит у него за поясом, стал он кабану глотку перерезать. Naśmiałem się też wtedy! Ех, че смях падна тогава! Ну, и насмеялся я тогда. Bo to jechał na dziku ze siedm pacierzy, nim mu wszystkie żyły i arterias poprzerzynał... Защото, докато му пререже всички жили и arterias, сума време язди глигана - седем молитви можеше човек да прочете. Семь раз отче наш можно было прочитать, пока он ему все жилы и arterias перерезал. - Szelma też to była sroga, choć i ten dzik! - westchnął Kacper. - Ама и глиганът беше голяма лисица! - въздъхна Кацпер. - Сердитая бестия был этот кабанище! - вздохнул Каспер. - Znalem ja się z nim! - Познавахме се ние с него! - Я с ним встречался раньше! Dopadł ci mię on jednego razu na Lisowskiem, a jak mię zaorał kłem po łydach, to do samej kości mięso ozdarł, jak cygankiem, aże w kolano. Веднъж ме настигна на Чисовското, па като заора с единия зъб по прасеца на крака ми, разкъса месото до самата кост като с циганска сойка - чак до коляното. Раз он на Цисовском напал на меня да так распорол мне клыком икры, что до самой кости мясо содрал, как ножом до самого колена срезал. Pod siebie mię przecie o mało nie wziął, ciortu brat, bom go się był bardzo przeląkł. Малко остана да ме събори под себе си, дяволът му - страшно се бях уплашил тогава. Чуть было, черт, под себя не подмял, потому уж очень я его испугался. Teraz jeszcze, jak se spomnieć, to człowiekowi seremno. И сега още като си спомня, тръпки попъплят по гърба ми. И сейчас вспомнить стыдно. A ja już bywałem pod dzikiem. А пък аз вече съм бивал под глиган. А я уже бывал под кабаном. Już mi ta jeden orał kożuch na plecach to prawym, to lewym kielcem, i deptał po mnie raciami: z tego wiem, co taki ma w sobie za siłę! Един ми одра кожуха и с десния си, и с левия си зъб и ме гази с копитата, та зная силата му! Не один уж мне распарывал кожух на спине то правым, то левым клыком, да копытами топтал меня! Потому я и знаю, что за силища у них! Świnia! Свиня! Свинья! Ślepiem na mnie, zatracony, pojrzał tylim, jak żołędzia łupina, a krew człowiekowi w żyłach zmarzła i w gardzieli głos zatkało... Погледна ме, дяволът, с едни такива очи, като люспа на жълъд, та чак кръвта ми замръзна в жилите и гласът ми секна в гърлото... Глянул на меня, проклятый, глазом всего то с желудевую скорлупку, а у меня кровь в жилах застыла, и голос пропал… Alem ja i tamtego to samo połechtał po szyjce... Ама и него го погъделичках по шийката... Только я и тогда ему глотку пощекотал… - Ba! my tu rozprawiamy - wtrącił Nardzewski - a waszmość, panie komisarzu, może i owo zgoła nie myśliwy? - Чакай! Ние тук се разприказвахме - намеси се Нардзевски, - а ваша милост, пане комисар, може би изобщо не сте ловец? - Ба! - вмешался Нардзевский. - Мы тут разболтались, а вы, пан комиссар, может, вовсе и не охотник? - Ja wcale myśliwy nie jestem. - Вярно, не съм. - Я совсем не охотник. Gdzież czas na takie zabawy znaleźć bym mógł? Къде време за такива забавления! Где же мне найти время для таких развлечений? Zawsze na służbie... Винаги съм зает със службата... Всегда на службе… Oto i teraz delegowany na komisją do wielmożnego pana, jako do zwierzchności gruntowej, jestem. Eто и сега съм изпратен като комисия при ваша милост, като при земевладелец. Вот и сейчас меня направили к вам, милостивый государь, с комиссией, как к представителю местного землевладения. - Do mnie? - При мене? - Ко мне? Na komisją? Като комисия? С комиссией? - Tak jest. - Да, да. - Да. - A w jakiejże sprawie, jeśli łaska? - По какъв въпрос, ако мога да зная? - А по какому делу, позвольте спросить? - Spraw bardzo wiele. - О, въпросите са много. - Дел очень много. - Nawet bardzo wiele. - Дори много. - Даже очень много. To ciekawe... Интересно... Любопытно… - Czy mażemy zacząć w tej chwili? - Можем ли да започнем още сега? - Позвольте приступить сейчас? - Noc to... - Сега е вече нощ... - Ночь уже… Ale proszę, proszę... Но моля, моля... Впрочем, прошу вас, прошу… - Ja przybyłem za dnia i czekałem cierpliwie. - Дойдох през деня и чаках търпеливо. - Я приехал днем и терпеливо ждал. Jutro muszę jechać dalej. А утре трябва да продължа пътя си. Завтра мне нужно ехать дальше. - Toteż ciekawie słucham. - Слушам ви с любопитство. - Интересно послушать. - Primo, konskrypcja dusz. - Primo регистрация на душите. - Primo - перепись душ мужского пола, достигших рекрутского возраста. - Dusz konskrypcja? - Регистрация на душите? - Перепись душ? Chłopskich? На селяните? Мужицких? - Tak jest. - Да, да. - Совершенно верно… - Słyszane rzeczy! - Хубава работа! - Слыхано ли дело! - Baron von Lipowski, pierwszy cyrkułowy komisarz kieleckiego krajzamtu, nie mogąc sam osobiście; mnie wysyła... - Барон фон Липовски, пръв районен комисар в Келцка околия, понеже не може да дойде лично, изпраща мене... - Барон фон Липовский, первый окружной комиссар Келецкого крайсамта, не имея возможности лично, поручил мне… - A cóż waszmościom, u Boga Ojca, do moich chłopów? - Какво, за бога, ви интересуват моите селяни? - А что вам, черт подери, за дело до моих мужиков? Urzędnik z lekka a szczerze uśmiechnął się nie podnosząc oczu. Чиновникът се усмихна леко, но искрено, без да повдига очи. Чиновник чуть заметно непринужденно улыбнулся, не поднимая глаз. Nie odpowiedział też na to pytanie, lecz zadał inne: - Czy wielmożny pan na fundamencie dekretu ratę ofiary styczniowej dziesiątego i dwudziestego grosza na ręce egzaktora w Chęcinach, urodzonego Czaplickiego, zapłacił był? Той не отговори на въпроса, а зададе друг: - Вие, ваша милост, внесохте ли на данъчния в Хенчини, Чаплицки, по десет и двадесет гроша дарителна вноска на основание януарския декрет? Вместо ответа он спросил: - Изволили ли вы, милостивый государь, внести согласно декрету сбор за январь десятого и двадцатого гроша податному инспектору в Хенцинах, вельможному пану Чаплицкому? - Ratę ofiary? - Дарителна вноска? - Сбор? Cóż to za ofiara? Какво дарение? Какой сбор? - Po wstąpieniu wojsk Jego Cesarskiej i Królewskiej Mości w kraj tutejszy - mówił urzędnik głosem kaznodziejskim odezwę do obywatelów feldcajgmajster de Foullon z żądaniem składania ofiary bez najmniejszej zwłoki wydał był. - След влизането на войските на негово императорско и кралско величество в тоя край - заговори чиновникът с проповеднически тон - фелцайгмайстер де Фулон издаде манифест към гражданите да направят незабавно дарителни вноски. - По вступлении войск его императорского и королевского величества в здешний край, - ответил чиновник торжественным голосом, - его превосходительство, фельдцейхмейстер де Фулон, выпустил обращение к местным помещикам с требованием внести сбор без малейшего промедления. W styczniu zeszłego, 1796 roku przez duchownych z ambon ten cyrkularz publikowany jest, a każdy pleban udzielał go «obywatelom za rewersem. През януари миналата, 1796, година това нареждане беше прочетено от амвоните, а всеки енорийски свещеник го раздаде на гражданите срещу разписка. В январе прошедшего, тысяча семьсот девяносто шестого, года этот циркуляр был оглашен священнослужителями с амвонов, а затем настоятели приходов вручили его помещикам под расписку. Czy wielmożny pan topublicandum otrzymał? Ваша милост не получихте ли това нареждане? Изволили ли вы получить это publicandum? - Być może. - Може и да съм го получил. - Может быть. Ale ja do papierów żadnej zgoła wagi nie przywiązuję. Но аз на книжата не отдавам абсолютно никакво значение. Только я бумагам не придаю никакого значения. Mnie papier potrzebny tylko na przybicie prochu i śrutu, i to jeszcze przekładam flejtuchy z pakuł nad papierowe. На мене хартията ми трябва само да набивам барута и сачмите в патрони, и то като слагам кълчища върху нея. Мне бумага нужна только для забивки пороха и дроби, да и то я предпочитаю пеньковые пыжи. - Otóż, przeciw lepszemu spodziewaniu, wielmożny pan jeden z niewielu zaległ w opłacie. - Но ето че, въпреки добрите очаквания, ваша милост сте един от малкото закъснели с вноската си. - Так вот, вопреки ожиданиям вы изволили оказаться в числе немногих, запоздавших со взносом. Nardzewski siedział na swym krześle z rękoma w kieszeniach rajtuzów. Нардзевски седеше на стола, пъхнал ръце в джобовете на брича си. Нардзевский сидел на своем стуле, держа руки в карманах рейтуз. Twarz jego, schłostana przez wiatry, była teraz szkarłatna, wargi odęte. Обруленото му от вятъра лице беше червено, устните издути. Обветренное его лицо побагровело, губы оттопырились. Milczał długo. Той мълча дълго. Он долго молчал. - Bardzo być może... przeciw lepszemu spodziewaniu wycedził wreszcie przez zęby. - Твърде е възможно... въпреки добрите очаквания - процеди най-сетне той през зъби. - Очень может быть… вопреки ожиданиям, - процедил он, наконец, сквозь зубы. - To ad primum. - Това ad primum. - Это, ad primum. A teraz co do homagium. Pan baron von Lipowski, pierwszy cesarski komisarz kieleckiego krajzamtu, żebym wyraził wielmożnemu panu niezadowolenie z powodu jego absentowania się w tej tak ważnej sprawie, polecił mi był.. А сега по въпроса за homagium Пан барон фон Липовски, пръв императорски комисар за Келцкия крайсамт, ми поръча да ви изкажа неговото недоволство, задето ваша милост сте отсъствали от тоя толкова важен акт. А теперь насчет homagium. Пан барон фон Липовский, первый императорский комиссар Келецкого крайсамта, поручил мне выразить вам неудовольствие по поводу вашего уклончивого отношения к столь важному делу. - Do diaska! - По дяволите! - Черт возьми. Siła grzechów, jak widzę, ciąży na moim sumieniu... Виждам, че много грехове тегнат на съвестта ми... Я вижу, на моей совести куча грехов… - Tak jest. - Точно така. - Совершенно верно. Wielmożny pan nie tylko nie udał się osobiście do Krakowa... Ваша милост не само не сте отишли лично в Краков... Вы, милостивый государь, не только не явились лично в Краков… - Ja do Krakowa! - Аз в Краков! - Я в Краков? Ale czegóż to waszmość wymagasz ode mnie. Но ти знаеш ли какво искаш от мене, ваша милост? Чего это вы, сударь, вздумали требовать от меня? - To nie było wymagane. - Това не се изискваше. - Мы вовсе не требовали. - Nie wymagane znowu! - Сега пък не се изисквало! - Не требовали? Więc jak? А какво тогава? А как же? - To było oczekiwane od obywatelów. - То беше очаквано отгражданите. - Мы ждали этого от помещиков. - Raz wymagane, drugi raz oczekiwane!... - Веднъж искат, друг път очакват!... - То требовали, то ждали! Ja, mości panie, trzydzieści lat z tych oto Wyrw nie wyjeżdżałem i nie wyjadę. Аз, ваша милост, тридесет години не съм излизат от Вирви и няма да изляза. Нет, сударь мой, я из Вырв тридцать лет не выезжал и не выеду. Nie wyjadę, chociażby kije z nieba leciały! Няма да изляза, ако ще и тояги да падат от небето! Не выеду, хоть тресни! Tu siedzę, i skończona rzecz. Седя си тук - и толкоз. Сижу себе тут и баста. O niczym nie wiem... Нищо не зная и нищо не ме интересува... Знать ничего не знаю… A pierwszy von Lipowski komisarz... А първия фон Липовски комисар... А первый комиссар фон Липовский… Mam już dość Krakowa - i wszystkiego świata! Омръзна ми е вече тоя Краков - и целия свят! Надоел мне и ваш Краков и все на свете! - To wszystko bardzo być może... - Всичко това е твърде възможно... - Очень возможно… - Ostatni raz byłem w Krakowie anno Domini 1768. - Последен път бях в Краков anno Domine 1768. - Последний раз я был в Кракове в anno doraini, тысяча семьсот шестьдесят восьмом. Porachuj no waszmość, ile to lat. Сметни ваша милост, колко години има оттогава. Посчитайте-ка, сударь, сколько это будет лет? - Rzeczywiście - wykrztusił Hibl przeglądając jakieś papiery. - Наистина - промълви Хибл, който преглеждаше някакви книжа. - Действительно, - пробормотал Гибль, перелистывая какие то бумаги. - Dawne to już, ubiegłe czasy, mości panie. - Това са вече стари, минали времена, ваша милост. - Давно уж, сударь, прошли те времена. Jeszcześ wówczas wasze nawet Wschodnich Galicjów nie oglądał. Тогава ваша милост дори в Източна Галиция още не сте ги били видели. Вы тогда, сударь, Восточной Галиции и в глаза еще не видели. - Wielmożny pan tam do szkół zapewne?... - mówił urzędnik segregując w dalszym ciągu stosy swych notat. - Ваша милост навярно там сте ходили на училище?... - каза чиновникът, който продължаваше да подрежда купищата си бележки. - Вы, милостивый государь, верно, там учились? - промолвил чиновник, продолжая разбирать кипы своих заметок. - Do szkół? - На училище? - Учился! Ale co znowu! Къде ти! Что вы! Ja szkoły traktowałem w Sandomierzu, w sławnym po wsze czasy kolegium ojców jezuitów, choć już z niego ani dymu, ani popiołu. На училище аз съм ходил в Сандомеж, в славния на вечни времена колеж на отците езуити, при все че от него не остава камък върху камък. Я обучался в Сандомире, в достославной коллегии отцов иезуитов, от которой, правда, и следа нет. Ale nie do nauk byłem stworzony. Но аз не бях роден за наука. Но я не был создан для науки. Szczerze mówiąc, ledwiem się przez infimę, gramatykę i syntaxim przebił nie bez trudu, a poetyki i retoryki owo zgoła zaniechałem. Да си кажа право, едва се промъкнах през най-долния клас, през граматиката и синтаксиса, а поетиката и риториката съвсем ги зарязах. Сказать по правде, я еле еле одолел низший класс, да грамматику и syntaxim, а от поэтики и риторики совсем отказался. Kraków!... - mówił w zadumie - nigdy tam noga moja nie postanie. Краков!... - говореше той замислено - Никога няма да стъпи кракът ми там. Краков!.. - повторил он в задумчивости, - ноги моей больше там не будет. To waszmość możesz oświadczyć pierwszemu baronowi z czegoś tam kieleckiego. Това ваша милост, може да го кажеш на първия барон от, какво беше там, Келцко. Можете, сударь, заявить об этом вашему первому барону из Келецкого чего то там… - Z kieleckiego cyrkułu - wyraźnie i zimno oświadczył urzędnik. - От Келецкия крайсамт - изразително и студено заяви чиновникът. - Из Келецкого округа, - холодно и отчетливо подсказал чиновник. - Mnie te nazwy ani pachną, ani śmierdzą... - Мене тия названия нито ме топлят, нито ме греят... - Мне все едино… Hibl nieznacznie coś zanotował w pugilaresiku. Хибл записа незабелязано нещо в бележника си. Гибль незаметно записал что то в своей книжке. - Powiem waćpanu - ciągnął szlachcic - czemu Krakowa nie lubię. - Ще ти кажа, ваша милост - продължи шляхтичът, - защо не обичам Краков. - Я расскажу вам, почтеннейший, - продолжал шляхтич, - почему я не люблю Краков. Sam pojmiesz. Сам ще разбереш. Вы сами поймете. - Proszę; proszę... - Моля, моля... - Пожалуйста, пожалуйста… - W młodocianym wieku osierocony przez rodziców, wzięty byłem przez opiekuna całej mojej puścizny, krajczego - Panie świeć nad jego duszą! - Olchowskiego ze szkół, gdziem się tyle że wałkonił i po wagarach chodził. - От малък останах сирак, без родители. Тогава опекунът на цялото ми наследство, крайчи Олховски - дай му господи, живот вечен! - ме взе от училище, където безделничех и постоянно бягах от клас. - Родителей я потерял еще в раннем возрасте, и опекун над моим наследством, кравчий Ольховский, - вечная память ему! - взял меня из школы, где я только бил баклуши и куролесил. Na dworze jego, w Sieprawicach, młodość strawiłem. И младините ми минаха в неговото имение, в Шеправице. В его усадьбе, в Сеправицах, я провел свою молодость. Siostrę moją, matkę tego oto młodzieńca, wychowała nieboszczka krajczym. Покойната му жена отгледа сестра ми, майката на тоя младеж. Сестру мою, мать вот этого юноши, воспитала покойная супруга кравчего. Pan Olchowski, jako sam człek ongi rycerski, bo z królem Janem bywał, widząc we mnie ochotę do szabli, udzielił mi błogosławieństwa w imieniu rodziców, a na znak i zakład posłuszeństwa antiąuo moce kazał rozciągnąć na kobiercu i własną swą senatorską ręką wyliczył mi pięćdziesiąt batogów. Пан Олховски - сам някога рицар, защото е придружавал крал Ян - като видя, че имам влечение към сабята, благослови ме в името на родителите ми, а в знак и като гаранция за послушание antiquo more накара да ме проснат на килима и със собствената си сенаторска ръка ми удари петдесет камшика. Пан Ольховский, сам человек некогда воинственный, - он бывал в походах с королем Яном, - видя у меня любовь к сабле, благословил меня от имени родителей и в залог послушания, antiquo more, приказал разложить на ковре и собственной своей сенаторской рукой дал мне пятьдесят батогов. Zaraz też sto obrączkowych wsypał do trzosika, dał dwu pocztowych, dwa konie wierzchowe jak diabły, ryngraf na piersi, i sam odwiózł do chorągwi pancernej, co się wówczas uwijała koło Miechowa. Веднага след това изсипа в кесията ми сто златни дуката, даде ми двама пеши слуги, два коня за езда като дяволи, окачи ми ринграф на гърдите и сам ме откара в бронираната част край Мехув. Потом он отсыпал в кошелек сто дукатов, дал двух верховых, двух коней (таких, как черти!), нагрудный знак, и сам отвез в эскадрон, который в то время действовал около Мехова. Wtedy oto pierwszy raz widziałem Kraków. Тогава имено за първи път видях Краков. Вот тогда то я в первый раз увидел Краков. A ostatni raz, ostatni... А последен път, последен... А в последний раз, в последний раз… I niech go tam jasne pioruny spalą, cały wasz Kraków! По дяволите, дано огън го изгори целия ваш Краков! Да, чтоб он в тартарары провалился, этот ваш Краков! Więcej tego wszystkiego kosztować nie myślę... Повече всичко това не мисля и да опитвам. Больше я в такие дела путаться не намерен. Gość zaśmiał się z cicha, chytrze rozszerzając powieki. Szepnął z udanym zdziwieniem: - Dlaczego? Гостът се засмя тихо, като търкаше хитро клепачите си. Той прошепна с престорено учудване: - Защо? Гость тихо засмеялся и, хитро поглядев на хозяина, прошептал с притворным удивлением: - Почему же? Wielmożny pan obiecał wyjaśnić... Нали обеща да обясниш, ваша милост... Вы, милостивый государь, обещали объяснить… Szlachcic słyszał ten okrzyk i widział uśmiech, ale nie zrażony mówił dalej: - Dlaczego? Шляхтичът чу това възклицание и видя усмивката, но продължи, без да се почувства засегнат. - Защо ли? Шляхтич услышал этот возглас и заметил улыбку, но, не смущаясь, продолжал: - Почему? A no dlatego... Ето защо... А вот почему… Wytrzymałem był w tym Krakowie oblężenie pospołu z bracią z województwa sandomierskiego, krakowskiego jako też i ziemi sanockiej. Издържах в тоя Краков обсадата заедно с братята-шляхта от Сандомежко и Краковско воеводство, както и от Саноцкия край. Я в Кракове выдержал осаду вместе с братьями из Сандомирского и Краковского воеводства и из Саноцкой земли. Wytrzymałem dziesięcioniedzielny szturm do miasta. Издържах десетмесечния щурм срещу града. Десятинедельный приступ выдержал. Byłem przytomny, kiedy nieprzyjaciel zdradą wpuszczony był do grodu, a my wszyscy sromotnie poddać się przymuszeni byliśmy. Там бях, когато пуснаха предателки неприятеля в крепостта и ни принудиха да се предадем позорно. На моих глазах изменники впустили неприятеля в город, и нам всем пришлось позорно сдаться. Złożyliśmy jak barany rynsztunek wojenny i dwie niedziel zamknięci w zamku krakowskim czekaliśmy na rezolucją, co tez z nami uczynią. Сложихме оръжието като овце и цели две седмици чакахме затворени в Краковския замък решението как да постъпят с нас. Сложили мы, как бараны, оружие и, запертые в Краковском замке, две недели ждали, что с нами сделают. Trzy nasze związki konfederackie, Boże mój, Panie miłosierny! rozłączono, a każdy do innej sali na zamku graf zamknąć kazał. О, господи! Разделиха трите наши конфедератски съюза и графът заповяда всеки от тях да бъде затворен в отделна зала на замъка. Три наших конфедератских союза - боже мой милостивый! - разделили, и каждый из них граф велел запереть в отдельных залах замка. A skorośmy do tych sal weszli, warta z ukrytych miejsc pokazała się, u drzwi i okien miejsca zajmując. А когато влязохме в тия зали, изскочи скрита стража и зае вратите и прозорците. Не успели мы войти в эти залы, как из потайных лазеек появилась стража и заняла места у дверей и окон. Nazajutrz przyszedł placmajor z rezolucją, ażebyśmy do podróży byli gotowi. На другия ден дойде плацмайорът със заповед да се приготвим за път. На следующий день пришел помощник коменданта и приказал приготовиться в путь. Dwustu siedmdziesięciu nas samej szlachty oficjerów w marsz wyszło przez Grodzką Bramę. Двесте и седемдесет офицера, все шляхтичи, излязохме в марш през крепостната порта. Двести семьдесят человек нас, одних шляхтичей офицеров, вышли через Гродские ворота. A za oną bramą zastaliśmy konwój z karabinierów: Ci nas wiedli błotami i drogą złą w naznaczoną podróż. А зад портата ни чакаше конвой от карабинери. Те ни поведоха през блата, по лоши пътища към определената цел. А за этими воротами нас ждал конвой из карабинеров. Повели нас по болотам и бездорожью к месту назначения. Później dopiero dano nam podwody i tak oto z wolna jechaliśmy w oczach ludzkich przez Skalbmierz, Staszów, Iwaniska... Едва по-късно ни дадоха каруци и така пътувахме бавно пред очите на хората през Скалбмеж, Сташув, Иваниска... Потом только дали нам подводы, и так вот, медленно, ехали мы на глазах у людей через Скальбмеж, Сташев, Иваниски… Za Staszowem idzie tam droga szeroka lasem. Отвъд Сташув пътят е широк и минава през гората... За Сташевым идет лесом большая дорога. No, mój ta już był blisko kraj. Бях близо до родния си край. Ну, оттуда до родных мест рукой подать. Z dala Święty Krzyż widać... В далечината се виждаше Свентокшижката планина. Издали виден Святой Крест… Zdarzył się był nocleg w miasteczku Bogoryi. Случи се да нощуваме в градеца Богория. Случилось нам ночевать в местечке Богорые. Dokoła zajazdu, gdzie my w stajniach pokotem leżeli, warta czuwała. Около хана, в яхърите на кой спяхме натъркаляни един до друг, пазеше стража. Вокруг постоялого двора, где мы на конюшне лежали вповалку, стоял караул. Wstałem ja w późną noc, przyszedłem do karabiniera pierś w pierś, gdy się nie spodział, i wziąłem mu z rąk broń siłą a w mgnieniu oka. Станах аз късно през нощта, приближих се до карабинера гърди в гърди, без той да очаква, и светкавично изтръгнах пушката от ръцете му. Встал я поздней ночью, подошел вплотную к карабинеру, когда тот не ждал этого, и в мгновение ока выхватил у него из рук ружье. - Spał? - cicho szepnął urzędnik. - Спеше ли? - прошепна тихо чиновникът. - Он спал? - тихо спросил чиновник. - Co miał spać?... Czuwał! - Как ще спи?... Бдеше! - Зачем же спать! Стоял на карауле! - Więc jakże? - Че тогава как? - Так как же вы?… Szlachcic uśmiechnął się boleśnie i strzepnął palcami. Шляхтичът се усмихна болезнено и щракна с пръсти. Шляхтич болезненно усмехнулся и хрустнул пальцами. - Nie pamiętam już dobrze, jak się to stało... - Не помня вече добре как стана. - Не помню уж хорошо, как все это случилось. Dość, że mię... te... puścił. Важното е, че... той... ме пусна. Довольно того, что он меня… пустил. Rzuciłem się we drzwi, między domostwa, wypadłem w pola i dopiero co mocy w nogach! Хвърлих се към вратата, между къщите, изскочих на полето и си плюх на петите! Бросился я к двери, прошмыгнул мимо домов, выбежал в поле и давай бог ноги! Gwałt uczynili żołnierzykowie, dalej sypać za mną w ciemności kulami, tylko mi koło uszu gwizdały. Войничетата вдигнаха тревога, засипаха в тъмнината подире ми куршуми, но те само свистяха около ушите ми. Солдатики подняли тревогу, давай стрелять в темноте, только и слышу, как пули свистят. Ręka Boska odegnała... Божията ръка ги отпъждаше от мене... Не допустил господь… Lasami przyszedłem do tych moich Wyrw bosy, obdarty do naga, głodny. През горите стигнах до моето Вирви бос, изпокъсан до голо, гладен. Притащился я через леса в свои Вырвы, босой, оборванный, голодный. A stanąwszy w tych progach, takem sobie rzekł: „Teraz Ci, Panie Jezu, ślubuję, że już nie wyjdę!" А когато се изправих на тия прагове, рекох си: „Кълна ти се, господи Исусе, че вече няма да изляза оттук!” А когда переступил порог этого дома, так и поклялся: «Господи Иисусе, даю теперь тебе обет не уходить отсюда». Otóż i siedzę jak leśny wilk. И ето, седя си като горски вълк. Вот и сижу, как волк лесной. Widzisz waszmość, że jadłem dość w tym Krakowie chleba, na poły z plewami spieczonego... Виждаш ваша милост, че в Краков съм сърбал доста попара... Я, видите ли, сударь, хлебнул в этом Кракове горячего до слез. Zważ waszmość, że działa się ta sprawa w roku Pańskim 1768. Помисли, ваша милост, че всичко това се случи в лето господне 1786. А ведь это, примите, сударь, во внимание, было в тысяча семьсот шестьдесят восьмом году. Gdzież mnie teraz do Krakowa? За Краков ли съм аз? Куда же мне теперь в Краков? Co bym tam ujrzał? Какво мога да видя там? Что я там увижу? - Wielkie zmiany, pożądane zmiany. - Големи промени станаха, желани промени. - Большие перемены, вожделенные перемены. Ten dzień 17 sierpnia zeszłego roku na zawsze zostanie w pamięci wszystkich, co go widzieli. Денят седемнадесети септември миналата година завинаги ще остане в паметта на всички, които го видяха. День семнадцатого августа прошлого года останется навсегда в памяти у всех, кто был его свидетелем. Najprzedniejsze obywatelstwo Zachodniej Galicji zgłaszało się do nadwornego komisarza, pana barona Margelika, z życzeniem asystowania przy wjeździe jegomości pana hołdowniczego, księcia Auersperga. Най-първите граждани на Западна Галиция се явяваха при придворния комисар, барон Маргелик, с желание да присъстват при влизането на негово височество княза-наместник Ауершперг. Вся знать Западной Галиции явилась к имперскому комиссару, барону Маргелику, выражая желание присутствовать при въезде его светлости, наместника, князя Ауерсперга. - Najprzedniejsze obywatelstwo, mówisz waszmość? - Най-първите граждани, казваш, ваша милост? - Вся знать, говорите вы? Patrzajcież! Я виж ти! Вот как! - Tak jest. - Да, да. - Да. Nie wszyscy mogli być przyjęci, osobliwie na dzień samego wjazdu 9 sierpnia. Не всички можаха да бъдат приети на девети август. Не все могли быть приняты, особенно в день самого въезда, восьмого августа. Co to za festyn był! Само какво тържество беше то! Что это было за празднество! Szły naprzód ku miastu przez most z przedmieścia Josephstadtu... Начело вървяха към града през моста от предградието Йозефщат... Сначала шли в город через мост из предместья Иозефштадт. - Skąd, proszę? - Откъде, моля? - Откуда, простите?… - Od przedmieścia Podgórze dawniej zwanego. - От предградието Подгуже, както се наричаше по-рано. - Из предместья, которое прежде называлось Подгорьем. - Dawniej zwanego!... - Както се наричало по-рано!... - Прежде называлось Подгорьем?… A teraz Josephstadtu... А сега Йозефщат... А теперь Иозефштадтом… - Cechy, korpus kawalerii, stangreci obywatelów asystujących bez koni naręcznych, berajterowie, trębacze, później szlachta polska na pięknych koniach... - Еснафски сдружения, корпус кавалерия, кочияши на придружаващите благородници без коне, жокеи, тръбачи после шляхтичи на красиви коне... - Цехи, корпус кавалерии, кучера знати, ведущие коней, берейторы, трубачи, за ними польская шляхта на прекрасных конях… - Berajterowie, trębacze i szlachta polska na pięknych koniach... - Жокеи, тръбачи и полски шляхтичи на красиви коне... - Берейторы, трубачи и польская шляхта на прекрасных конях… - Damy polskie w powozach, dwór jegomości pana hołdowniczego, wreszcie on sam - i znowu korpus kawalerii. - Полски дами в карети, дворът на негово височество княза, накрай той самият - и отново корпус кавалерия. - Польские дамы в экипажах, свита наместника, наконец, он сам, - а за ним опять корпус кавалерии… - Piękne widowisko, przez Bóg żywy! - Че то било прекрасно зрелище, бога ми! - Клянусь богом, чудное зрелище! - A w dniu hołdu! - А в деня на тържествената клетва! - А в день присяги! Od Pałacu Spiskiego do kościoła Panny Marii i do katedry na Wawelu - stanęła infanteria i kawaleria w prostych liniach. От двореца на Списки до черквата „Света Богородица” и до катедралата при Вавелския замък шпалир от пехота и кавалерия. От Спишского дворца до костела девы Марии и кафедрального собора в Вавеле стояла шпалерами пехота и кавалерия. Wyszli mieszczanie ze swymi cechami, świeckie i zakonne duchowieństwo, deputowani z cyrkułów i wszystka obecna szlachta w paradnych strojach, dalej personel Gubernium krajowego, wszystkie urzędy, Akademia. Излязоха гражданите по еснафски сдружения, бялото и черното духовенство, представители на отделните околии, цялата шляхта в парадно облекло, персоналът на губернаторството, на разните учреждения, академията. Вышли горожане со своими цехами, белое и черное духовенство, депутаты от округов и вся местная шляхта в парадных костюмах, затем все советники губернатора, все чины, академия. Wszyscy uszykowali się w swych miejscach. Всички заеха местата си. Все построились на своих местах. Cisza jest, bardzo wielka cisza. Тишина, пълна тишина. Тишина, мертвая тишина. Wtedy począł dzwonić na Wawelu wielki, starodawny dzwon Zygmunt. Тогава на „Вавел” заби голямата, древна камбана на Зигмунд. Вдруг в Вавеле зазвонил большой древний колокол Зыгмунт. Nardzewski słuchał uważnie. Нардзевски слушаше внимателно. Нардзевский внимательно слушал. Z podziwu czy zachwytu głowa jego chwiała się na prawo i na lewo, a z gardła dobywał się co chwila przemocą trzymany głos. От учудване или от възхищение главата му се клатеше наляво и надясно, а от гърлото му току се изтръгваше насила сдържаният глас. То ли от удивления, то ли от восхищения он все покачивал головой, а с уст его поминутно срывались какие то возгласы. - W wieczór - ciągnął komisarz - było całe miasto iluminowane, a w Sukiennicach książę jegomość Auersperg dał wielki bal, gdzie się aż do samego rana bawiono. - Вечерта - продължаваше комисарят - целият град беше илюминиран, а в Сукенница негово височество княз Ауершперг даде голям бал, който продължи чак до сутринта. - Вечером, - продолжал комиссар, - весь город был иллюминирован, и светлейший князь Ауерсперг дал в Сукенницах большой бал, на котором приглашенные веселились до утра. Zjazd był tak wielki z obydwóch Galicjów, że Sukiennice nie mogły wszystkich gości ogarnąć. Толкова много хора бяха надошли от двете Галиции, че Сукенница не можа да побере всички гости. Из обеих Галиций съехалось столько гостей, что Сукенницы не могли всех вместить. Blisko sześć tysięcy szlachty w nich się z największą radością bawiło. Близо шест хиляди шляхтичи се забавляваха там в най-весело настроение. Чуть не шесть тысяч шляхты веселилось и ликовало там. Przy stole były spełnione toasty z wielkim zapałem, przy odgłosie armat... А на банкетната маса при гърма на оръдията се вдигаха въодушевени тостове... За столом под звуки ликований и пушечной пальбы были выпиты тосты… Nardzewski wciąż śmiał się. Нардзевски непрекъснато се смееше. Нардзевский продолжал смеяться. W pewnej chwili mruknął nie odwracając głowy: - Zawieś mi kartę. По едно време промълви, без да обърне глава: - Окачи ми карта. Улучив минуту, он буркнул доезжачему, не поворачивая головы: - Повесь мне карту. Strzelec natychmiast porzucił rozkręcone strzelby i do wahadła zegara, który naprzeciwko miejsca, gdzie siedział Nardzewski, wisiał na ścianie, przyczepił asa żołędnego. Ловецът веднага остави разглобените пушки и окачи един ас спатия на махалото на часовника, който висеше на стената точно срещу мястото, където бе седнал Нардзевски. Доезжачий тотчас бросил разобранные ружья и к маятнику часов, висевших на стене против того места, где сидел Нардзевский, прицепил трефового туза. To uczyniwszy, prędkimi kroki i z obawą, jakby się paliło, pobiegł do sąsiedniej izby, przyniósł stamtąd dwa piękne pistolety dziwerowane, z kolbami bogato srebrem nabijanymi, i położył je przed dziedzicem na stole. Като направи това, с бързи крачки и с уплаха, сякаш нещо се беше запалило, изтича в съседната стая, донесе оттам два прекрасни пистолета-дмаскини, с дръжки, инкрустирани богато със сребро, и ги сложи на масата пред господаря. Затем он опрометью, как на пожар, побежал в соседнюю комнату, принес оттуда два красивых пистолета из дамасской стали, с богатой серебряной насечкой и положил их на стол перед помещиком. - Kontynuuj waszmość, jeśli łaska... - Продължавай, ваша милост, ако обичаш... - Продолжайте, сударь, прошу вас… Miło mi słuchać tego, co mówisz, miło mi, przez Bóg żywy! Приятно ми е да слушам разказа ти, много ми е приятно, бога ми! Мне очень приятно слушать то, что вы рассказываете, клянусь богом, очень приятно! He-he... Хе-хе... Хе хе! Więc tedy powiadasz jako wiarogodny świadek, że sześć tysięcy najprzedniejszej szlachty do rana z radości hulało, że te... I toasty, i okrzyki... Значи, като достоверен свидетел казваш, че шест хиляди най-първи шляхтичи до сутринта са гуляли весело, че... там... и тостове, и възгласи... Так вы сами были очевидцем того, как шесть тысяч польской знати веселилось и ликовало всю ночь до утра… И тосты и клики… A królewski, starodawny dzwon Zygmunt... А древната кралска камбана Зигмунт... А королевский древний колокол Зыгмунт… Urzędnik zamilkł i zbladł. Чиновникът млъкна и побледня. Чиновник замолчал и побледнел. Oczy jego kilkakroć błysnęły złowrogo i znowu skryły się pod powiekami. Очите му неколкократно блеснаха враждебно и отново се затулиха зад клепачите. Глаза его несколько раз зловеще блеснули и снова спрятались под ресницами. Prawa ręka ociężałym ruchem skradła się w zanadrze jedwabnej sukni i wydobyła stamtąd wąski, wenecki sztylet tak szybko, że ten ruch ledwie zdołały pochwycić bystre oczy Rafała. Дясната му ръка с лениво движение се прокрадна в пазвата на копринената му дреха и толкова бързо извади оттам една тясна венецианска кама, че зорките очи на Рафал едва успяха да доловят това движение. Правую руку он осторожно украдкой сунул за пазуху шелкового кафтана и молниеносно извлек оттуда узкий венецианский кинжал, так что даже быстроглазый Рафал едва успел уловить это движение. Nardzewski ciągnął: - Mówże waszmość, miłościwy panie, z łaski swej... Нардзевски продължи: - Говори, ваша милост, ако обичаш... Нардзевский продолжал: - Говорите, сударь, прошу вас, милостивый государь… Niech i moje serce napoi się po brzegi radością tych dni! Нека и моето сърце се препълни с радостта на тия дни! Пусть и мое сердце упьется восторгом тех дней! Ja tu w lasach, pośród wilków i lisów żywiąc, gdym rad, strzelam do tego znaku. Аз, който живея тук, в горите, всред вълци и лисици, когато съм радостен, стрелям в тая карта. Я тут, в лесах, живя средь волков и лисиц, в минуту радости стреляю в это вот очко. Waszmości pewno dym prochowy nie szkodzi... Барутния дим навярно не вреди на ваша милост, нали... Надеюсь, пороховой дым не вреден вашей милости… Cha-cha... Ха-ха!... Ха ха… Na wiwat! Да живее! Виват! To rzekłszy ujął pierwszy z brzegu pistolet i spojrzał w oczy Niemca. Като каза това, Нардзевски грабна по-близкия до себе си пистолет и погледна немеца в очите. С этими словами он взял ближайший пистолет и посмотрел в глаза немцу. Po twarzy snuł mu się uśmiech, a spomiędzy warg wypadał szorstki ów chichot, podobny także do czkawki czy łkania. По лицето му играеше усмивка, а от устата му излизаше онова остро хихикане, което приличаше на хълцукане или на хлипане. По лицу его бродила усмешка, он всe как то отрывисто похохатывал, точно икая, не то всхлипывая. Hibl miał twarz spokojną, tylko jakby stężałą. Лицето на Хибл беше спокойно, само някак понапрегнато. Лицо Гибля оставалось спокойным, но приняло как будто напряженное выражение. Prawe jego oko było przymknięte i dolna szczęka nieco wysunięta. Дясното му око - притворено, а долната челюст - леко издадена. Правый глаз у него был прищурен, а нижняя челюсть несколько выдалась. Mówił z wolna, głosem pewnym i spokojnym: - Cały ten wiekopomny akt przysięgi na wierność monarchom dynastii Habsburskiej odbył się w największym porządku. Той говореше бавно, със сигурен и спокоен тон. - Целият този паметен акт на клетвата за вярност към монарсите от Хабсбургската династия се извърши при най-пълен ред. Он говорил медленно, уверенным и спокойным голосом: - Весь этот достопамятный акт присяги на верность монархам Габсбургской династии совершился в величавшем порядке. Nardzewski podniósł pistolet i strzelił. Нардзевски вдигна пистолета и гръмна. Нардзевский поднял пистолет и выстрелил. Dym napełnił pokój. Дим изпълни стаята. Дым наполнил комнату. Wapno przez kilka chwil sypało się ze ścian i powały. Известно време от стените и тавана се сипеше вар. В течение нескольких минут со стен и потолка сыпалась штукатурка. Rafał podszedł do zegara i sprawdził, że czarny znak żołędnego asa był z karty wystrzelony. Рафал отиде до часовника и установи, че черният знак на аса спатия беше прострелян. Рафал подошел к часам и подтвердил, что черное очко трефового туза прострелено. Gdy się dym rozwiał i zaczął odpływać do izb przyległych, młody chłopiec ujrzał w polu odchyleń wahadła mnóstwo kul, które siedziały w modrzewiowych belkach. Когато димът се вдигна и почна да нахлува в съседните стаи, младежът забеляза в полето на часовниковото махало много куршуми по гредите на лиственици. Когда дым рассеялся и начал уходить в соседние комнаты, юноша в поле качания маятника заметил множество пуль, застрявших в лиственничных бревнах. Niektóre były wpakowane jedna na drugą i rozpłaszczone. Някои бяха забити един върху друг и се бяха сплескали. Некоторые были всажены одна в другую и расплющились. Komisarz nie interesował się wcale wynikiem strzału. Комисарят съвсем не се интересуваше какъв е резултатът от изстрела. Комиссар совершенно не интересовался результатом выстрела. Siedział na swoim miejscu i kiedy niekiedy machał ręką dla odpędzenia dymu. Той седеше на мястото си и само от време на време махаше с ръка, за да отпъди дима. Он сидел на своем месте и время от времени помахивал рукой, чтобы отогнать дым. Widząc, że Kacper z pośpiechem nabija wystrzelony pistolet, mówił oschle, wyraźnie i śmiało: - Mnie dym prochowy nie szkodzi, ale może wielmożny dziedzic zaniecha strzałów. Като видя, че Кацпер почна бързо да зарежда изпразнения пистолет, той каза сухо, ясно и смело: - Димът от барута не ми вреди мене, но по-добре ваша милост да се откаже от стрелянето. Видя, что доезжачий снова торопливо заряжает пистолет, он проговорил сухо, отчетливо и решительно: - Мне пороховой дым не вреден, но, может быть, вы, вельможный пан, соблаговолите прекратить стрельбу. Jeszcze ważne sprawy... Имаме още важни въпроси... У нас есть еще важные дела… Podług osnowy rozkazu mej władzy ogłaszam jako zwierzchności gruntowej, że liczba dni roboczych, jakie odtąd komornicy świadczyć będą rocznie bez różnicy płci, trzynaście, a liczba dni chałupników dwadzieścia sześć wynosić ma. Съгласно заповедта на висшестоящите органи обявявам като начални по поземлената собственост, че броят на работните дни, които отсега нататък ще дават коморниците , без разлика на пол, ще възлиза на тринадесет годишно, а на халупниците - на двадесет и шест. Согласно приказу моего начальства объявляю вам, как землевладельцу, что безземельные крестьяне, не имеющие хаты, отныне будут обязаны отработать вам в год, без различия пола, тринадцать дней. А безземельные крестьяне, имеющие усадьбу, - двадцать шесть дней. Chłopi posiadający grunta, o ile płacą określone podatki, pracować na rzecz wielmożnego pana nie więcej nad trzy dni w tygodniu mają. Селяните, които имат земя, ако плащат определени данъци, ще работят за ваша милост не повече от три дни седмично. Крестьяне же, имеющие землю, поскольку они платят определенные подати, должны работать на вас, вельможный пан, не более трех дней в неделю. Dłużej jak ośm godzin w zimie, a dwanaście w lecie żaden pracownik w polu czy w gumnie robić obowiązany nie jest. Никой работник не е длъжен да работи на полето или на гумното повече от осем часа през зимата и дванадесет лете. Ни один работник в поле ли, или на гумне не обязан работать более восьми часов в день зимою и двенадцати летом. Święto, gdy przypada w dzień pańszczyźniany, liczy się na korzyść pracowitego chłopa. Когато денят, определен да се работи за ваше милост, се случи празник, ще се смята в полза на работника селянин. Если праздник приходится в день барщины, то засчитывается крестьянину. - No i cóż jeszcze? - mruknął Nardzewski. - И какво още? - измърмори Нардзевски. - Ну, что еще? - пробурчал Нардзевский. - Presshafte Leute - mówił urzędnik - to znaczy podupadli na zdrowiu; starcy powyżej lat sześćdziesięciu wolni od robocizny być mają. - Presshafte Leute - каза чиновникът, - значи, хората с разклатено здраве, и старците над шестдесет години се освобождават от работа. - Presshafte Leute, - продолжал чиновник, - то есть люди слабого здоровья и старики от шестидесяти лет должны быть освобождены от повинностей. Nardzewski znowu ujął pistolet i strzelił. Нардзевски отново взе пистолета и стреля. Нардзевский опять схватил пистолет и выстрелил. Nie czekając, nim się dym rozejdzie, wyrwał broń z rąk strzelca. Ostatni słuchał tak ciekawie tego, co mówił urzędnik, że ledwie ruch pana spostrzegł. Без да дочака разпръскването на пушека, той дръпна оръжието от ръцете на ловеца, който слушаше с такова любопитство чиновника, че едва забеляза жеста на своя господар. Не дожидаясь, пока рассеется дым, он вырвал из рук доезжачего другой пистолет. Доезжачий слушал чиновника с таким любопытством, что едва это заметил. - Nabijaj! - wrzasnął Nardzewski - bo ci tu na miejscu łeb roztrzaskam! - Пълни - кресна Нардзевски, - че ей тук ще ти пръсна черепа! - Заряжай! - крикнул Нардзевский, - а то я тебе тут же голову размозжу! - Żaden poddany... - Никой крепостен... - Ни один крепостной… - Co jeszcze? - Какво още? - Что еще? Co jeszcze'? Какво? Что еще? - Aby żaden kmieć, skrzywdzony przez pana, żadną drogą samowładnie sprawiedliwości dla siebie forytować nie ośmielił się, rozporządzono jest, żeby do krajzamtu w Kielcach, wprost do pełnomocnego komisarza ze skargą szedł - ciągnął urzędnik głosem ochrypłym, ukryty już prawie w dymie prochowym. - Никой онеправдан от господаря си селянин да не се осмелява да търси правото си чрез саморазправа. Разпорежда се в такъв случай да се обърне с оплакване право към упълномощения комисар при кайсамта в Келце - продължаваше с хрипкав глас чиновникът, който почти не се виждаше от барутния дим. - Чтобы ни один обиженный помещиком крестьянин не осмелился самовольно добиваться своего права, издано распоряжение, согласно которому обиженные должны обращаться с жалобами в крайсамт, в Кельцы, непосредственно к полномочному комиссару, - хриплым голосом продолжал чиновник, весь закрытый пороховым дымом. - Niechaj spróbuje! - Нека се опита! - Пускай попробует! - Rozporządzono dalej... - Разпорежда се още... - Далее издано распоряжение… - Co waszmość chcesz mówić? - z cicha, głosem suchym rzekł szlachcic wstając ze swego miejsca. - Какво още мислиш да кажеш, ваша милост? - каза тихо и със сух глас шляхтичът, като ставаше от мястото си. - Вы что еще, сударь, хотите сказать? - вполголоса холодно произнес шляхтич, вставая со своего места. - Ja tu jestem panem, ja prawem! - Тук аз съм господарят, аз съм законът! - Я здесь господин, я - закон! Naddziady tu moje siedziały... Тук моите прадеди са живели... Мои предки владели этой землей. Moja to jest ziemia i moi ludzie. Това е моята земя и мои хора. Это моя земля и мои люди. Te Wyrwy to jest mój kraj. Вирви е мой роден край. Вырвы - это моя земля. Mój i niczyj więcej! Мой - и на никого другиго. Моя, и больше ничья! I przez Boga żywego tu nikt... И в името на живия бог тук никой... И, клянусь богом, никто… Komisarz śmiał się. Комисарят се смееше. Комиссар засмеялся. - Za Jana Kazimierza, po wojnach, przybył tu prapradziad mój, Józef, i te pustka lasami porosłe kupił za grosz w boju na kresach ranami zdobyty. - След войните, по времето на Ян Казимеж, тук се преселил прапрадядо ми, Юзеф, и купил тая пустош, обрасла с гори, за пари, спечелени с рани в боеве на източната граница. - При Яне Казимире мой прапрадед Юзеф приехал сюда после окончания войн и купил эти покрытые лесами пустыри за кровные деньги, добытые в боях на восточной границе. Sam własną ręką, wyszorowaną w ciągu lat przez pancerz i rękawicę, karczował te role, rwał pniaki i jałowce. Сам, със собствената си ръка, жулена дълги години от бронята и ръкавицата, разчиствал тая земя, изравял дънери, изкоренявал хвойни. Сам своей собственной рукой, за много лет натертой панцирем и латной рукавицей, он корчевал эти пашни, вырывал пни и кусты можжевельника. Sam zrównał nowiny, wyniósł kamienie. Сам изравнил целените, премахнал камънаците. Сам сравнял целину, очистил ее от камней. Idź waść i obacz one kamionki dokoła moich pól! Иди, ваша милост, и виж купищата камъни около моите ниви. Ступайте, ваша милость, посмотрите ка на эти камешки вокруг моих полей! Latami ten człowiek... Години наред тоя човек... Целые годы этот человек… Na tych to rolach moje chłopy siedzą. Мои селяни работят сега тия ниви. Вот этой то землей и владеют мои мужики. Nie miał na zawołanie najemników, a choćby i byli, to czymże by ich opłacił? Не е имало откъде да наеме хора, когато му дотрябват, а и да е имало, с какво да им плати? Ему неоткуда было призвать наемников, да если бы и было откуда, так чем бы он им платил! Przyszli za nim ludzie bezpańscy z dobrawoli, nędzarze przymierający głodem, i za kawały gruntu, za budynki i gospodarski dobytek zobowiązali się do stałej daniny w pracy. Дошли подире му доброволно хора, които не били крепостни, а бедняци, умиращи от глад, и за парчето земя, жилището и стопанския инвентар са се задължили да му се отплащат с работа. Пришли за ним по доброй воле люди бесхозяйные, нищие и голодные, и за клочок земли, за жилье да инвентарь обязались работать на пана. Lepiejże im może było tułać się po słotach, nie mieć dachu nad głową? По-добре ли щеше да им бъде, ако останеха да се скитат в студ и пек, без покрив над главата? Что же, лучше им было мыкаться без крова по свету? Lepiej było poniewierać się w czeladzi po dużych dworach czyli też siedzieć tu w jasnych domostwach, na świętej, pospólnej ziemi, z której nie płacili przecie pieniędzy? По-добре ли щеше да им бъде да се блъскат в ратайските жилища по големите имения, или да живеят тук, в светли къщи, на свещена обща земя, за която не са платили нито стотинка? Лучше было терпеть пинки да попреки в богатых усадьбах, - или жить здесь в светлых домах на святой, общей земле, за которую они ведь денег не платили? Żyli tu jako jedna rodzina. Тук те са живели винаги като едно семейство. Жили они тут, как одна семья. Babka moja, jak zapamiętam, matka i moja, Panie, świeć nad jej duszą, żona, były ich lekarkami. Откак помня, баба ми, майка ми и моята жена - дай й, боже, живот вечен - са били техни лекарки. Помню, и моя бабка и матушка, да и - царство ей небесное! - жена моя лечили их. Spytaj waszmość, kogo chcesz, czy i ja sam, chociem człek twardy... Попитай, ваша милост, когото искаш, дали самият аз, макар и човек корав... Спросите, сударь, кого хотите, разве я сам, хоть я и человек крутого нрава… Hibl kiwał głową. Хибл клатеше глава. Гибль покачал головой. - Jeśli zagrodnik trzysta zagonów roli pańskiej posiada - mówił z uśmiechem ironii - niech płaci od każdego zagona po groszy miedzianych trzy, jak jest zwyczaj. - Ако един селянин владее триста загона господарска земя - заговори той с иронична усмивка, - нека да плаща по три медни гроша за всеки загон според обичая. - Допустим, что крестьянин, не имеющий своей земли и пользующийся тремястами загонов вашей пашни, - произнес он с иронической усмешкой, - заплатит согласно обычаю с каждого загона по три гроша медью. Przypadnie za wszystką jego rolę złotych sześćdziesiąt. За цялата му земя това прави шестдесет злоти. За всю пашню ему придется заплатить шестьдесят злотых. Rachujmy dzień roboczy najtaniej po groszy miedzianych piętnaście, przypadnie za wszystkie dni robocze w roku złotych siedmdziesiąt ośm. Да сметнем работния ден най-евтино, но петнадесет медни гроша, за всичките работни дни през годината ще плаща седемдесет и осем злоти. Если принять, что за рабочий день надо заплатить ему самое меньшее пятнадцать грошей медью, - то за год, за все рабочие дни получится семьдесят восемь злотых. Dobrze mówię? Вярно ли казвам? Верно? - Mów wasan. - Говори, ваша милост. - Говорите. - To jakże? Gdzież reszta? - Тогава как? Къде е останалото? - Где же остальные деньги? Kto bierze ośmnaście złotych? Кой взема осемнадесетте злоти? Кто получает эти восемнадцать злотых? A przecie to nie koniec! Но това не е всичко! А ведь это не все! Muszą przecie nadto stróżą po nocach odbywać, na posyłki chodzić. Трябва да стават вардияни нощем, да ходят като куриери. Крестьяне должны еще стеречь по ночам усадьбу, быть на посылках. A daniny? А данъците в натура? А приносы? Za cóż jeszcze daniny składają? Защо плащат и в натура? За что их облагают еще приносами? Czy także z gruntu pradziadowskiego? Пак ли заради прадядовската земя? Тоже за прадедовскую землю? Przecie go pracą na pańskim z czubem okupili. Че нали са я платили и надплатили с работата си за господарите. Ведь они ее барщинным трудом окупили с лихвой. Dają różne gatunki zboża, dają kury, jaja, połowę miodu od pszczół, muszą znosić do dworu określoną ilość lnu, jagód, orzechów, grzybów. Дават различни зърнени храни. Дават кокошки, яйца, половината от събрания мед; трябва да носят в господарския дом определено количество лен, боровинки, лешници, гъби. А они приносят и всякий хлеб, и кур, и яйца, и половину пчелиного меда, должны приносить определенное количество льна, ягод, орехов, грибов. Nawet gdy się orzech w lasach nie urodzi, dać go muszą, bo tak prapradziadom za Jana Kazimierza dawali... Дори когато лешниците в гората не родят, пак трябва да дадат, защото са давали на прадедите или през времето на Ян Казимеж. Если даже лесные орехи не уродятся, они все равно должны принести их, потому что приносили прапрадедам при Яне Казимире… Nardzewski słuchał tego wszystkiego jakby w osłupieniu. Нардзевски слушаше всичко това като вцепенен. Нардзевский слушал все это, как остолбенелый. Ręce jego bezwładnie leżały na pistoletach. Ръцете му бяха отмалели върху пистолетите. Руки его неподвижно лежали на пистолетах. Rzekł spokojnie: - Skądże to waszmość wiesz? Той каза спокойно: - Откъде знаеш, ваша милост, всичко това? Выслушав, он проговорил спокойно: - Откуда, сударь, вам все это известно? Skąd wiesz? Откъде знаеш? Откуда вам все это известно? Drażnisz mię licząc na to, żeś pod dachem szlachcica polskiego... Дразниш ме, защото разчиташ, че се намираш под покрива на полски шляхтич... Вы досаждаете мне, рассчитывая, что находитесь под кровом польского шляхтича… Ale, przez Boga żywego, nie czyń tego dłużej... Но, за бога, престани. Но я прошу вас прекратить это, не то, клянусь богом… - Ja się broni nabitej nie boję... - rzekł komisarz z dumą, wstając ze swego miejsca. - Аз не се плаша от огнестрелно оръжие... - каза гордо комисарят и стана от мястото си. - Я не боюсь заряженных пистолетов… - поднявшись, надменно проговорил комиссар. Po chwili zwrócił się do strzelca ze słowami: - Zawiadomić wójta i ławników, żeby się jutro cała wieś zgromadziła na dziedzińcu dworskim. След миг се обърна към ловеца: - Съобщете на кмета и съветниците, утре цялото село да се събере в двора на господарския дом. И затем приказал доезжачему: - Сообщить войту и выборным, чтобы завтра вся деревня собралась на помещичьем дворе. Urzędowe rozporządzenia przeczytane będą. Ще бъдат прочетени служебни разпореждания. Будут прочитаны распоряжения правительства. Ad tertium... Co do gromadzkiego śpichlerza... Ad tertium ... Колкото за селския хамбар... Ad tertium, - обратился он снова к Нардзевскому, - насчет общинного амбара… Nardzewski spojrzał na strzelca okropnymi oczyma i z cicha mówił: - Niech mi Jawór obębni po wsi, że jutro mają się zejść wszyscy, kto żyw. Нардзевски погледна ловеца със страшни очи и каза тихо: - Нека Явор да бие барабана из селото, че утре трябва да се събере всичко живо. Нардзевский посмотрел на доезжачего страшными глазами и тихо проговорил: - Вели Явору оповестить деревню, чтобы завтра собрались поголовно все. Na mój rozkaz, słyszałeś! По моя заповед, чу ли! По моему приказанию, слышишь? Będzie brał karę Tomek Zalesiak za to, że się dobierał do mego lamusa. Ще бъде наказан Томек Залешак, защото е влязъл в склада ми със старите вещи. Будет бит Томек Залесяк за то, что пробовал забраться в мою кладовую. Otrzyma przy całej wsi i w oczach tego oto pana komisarza sto pięćdziesiąt miotełek brzozowych, jak za Jana Kazimierza, Michała Korybuta i innych bywało. Ще му ударят пред цялото село и пред очите на ей този комисар сто и петдесет брезови метлички, както е бивало през времето на Ян Казимеж, Михал Корибут и други. На глазах у всей деревни и пана комиссара он получит сто пятьдесят березовых розог, как бывало при Яне Казимире, Михаиле Корыбуте и других. - Oświadczam uroczyście wielmożnemu panu, że to się nie stanie - mówił komisarz. - Заявявам тържествено на ваша милост, че това няма да стане - каза комисарят. - Милостивый государь, решительно заявляю вам, что этого не будет, - проговорил комиссар. - Bić zabrania się wszelką miarą. - Боят е абсолютно забранен. - Бить строго воспрещается. A teraz pragnąłbym udać się na spoczynek. а сега бих желал да отида да спя. А теперь я хочу пойти отдохнуть. Szlachcic konwulsyjnie chwycił się za głowę i coś jak szczekanie wyłamało się z jego zduszonej gardzieli. Шляхтичът се хвана конвулсивно за главата и нещо като лай се изтръгна от свитото му гърло. Шляхтич судорожно сжал руками голову, и что то похожее на спазматический лай вырвалось из его горла. Wstał ze swego miejsca i zaczął chodzić po izbie z rękoma w kieszeniach rajtuzów. Той стана от мястото си и почна да се разхожда из стаята с ръце в джобовете на брича си. Он встал и начал ходить по комнате, засунув руки в карманы рейтуз. Twarz jego była straszna, o kolorze dymu, który ją owiewał. Лицето му беше страшно, с цвета на пушека, който го облъхваше. Лицо у него было страшное, серое, как дым, которым оно было окутано. Co pewien czas piersi jego jęk wstrząsał, a wargi ciskały wyrazy bez związku. От време на време стон разтърсваше гърдите му. Грудь его поминутно содрогалась от стона, а с губ срывались бессвязные слова. Rafał w postawie siedzące j chrapał w kącie sofki, jak zarznięty. Седнал в ъгъла на дивана, Рафал хъркаше като заклан. Рафал, сидя в уголке дивана, храпел вовсю. Sen jego był tak twardy, że nawet nowy strzał wuja tylko go na chwilę ocucił... Сънят му беше толкова дълбок, че дори новият изстрел на вуйчо му го събуди само за миг... Он спал так крепко, что даже от нового выстрела дяди очнулся только на минуту… Był już dzień biały, kiedy Nardzewski zaczął budzić siostrzeńca. Беше вече бял ден, когато Нардзевски почна да буди сестриника си. Было уже совсем светло, когда Нардзевский стал будить племянника. Młodzieniec nierychło podniósł głowę. Младежът не вдигна бързо глава. Юноша не сразу поднял голову. Zdało mu się, że dopiero co zasnął i chwileczkę drzemał. Струваше му се, че току-що е заспал и само е дремнал. Ему показалось, что он только на минутку задремал. Ze zdumieniem też spostrzegł, że jest rozebrany i leży pod kołdrą. И с учудване забеляза, че е съблечен и лежи под юрган. Он с удивлением обнаружил, что лежит раздетый под одеялом. - No, kochanku, szkapy zaprzężone: komu w drogę, temu czas - mówił Nardzewski. - Хайде, мили, конете са впрегнати. Когото чака път, време му е - говореше Нардзевски. - Ну, милый, лошади запряжены! Пора в путь, - сказал Нардзевский. - Droga daleka, dzień mały... - Пътят е дълъг, а денят - къс. - Путь далекий, а день короткий… Chłopiec wyskoczył z łóżka i zaczął się ubierać. Момчето скочи от леглото и се заоблича. Юноша вскочил с постели и начал одеваться. Na dworze słychać było gwar ludzki, szczekanie psów i donośny głos urzędnika przemawiającego z ganku. Навън се чуваше човешка гълчава, кучешки лай и силният глас на чиновника, който говореше от стъпалата пред входа. На дворе слышен был людской говор, лай собак и громкий голос чиновника, говорившего с крыльца с народом. Stary szlachcic chodził po pokoju szarpiąc czuprynę i wąsy. Старият шляхтич се разхождаше из стаята и подръпваше косата и мустаците си. Старый шляхтич ходил по комнате, теребя усы и шевелюру. Twarz jego była szara, oczy zdziczałe. Лицето му беше сиво, очите - подивели. Лицо у него было серое, глаза смотрели дико. Naglił siostrzeńca do pośpiechu tłumacząc mu ochrypłym głosem, że dzień krótki. Той подканваше сестриника си да бърза, като му обясняваше с хрипкав глас, че денят е къс. Он торопил племянника, объясняя ему хриплым голосом, что день короток. Zmusił go do prędkiego wypicia winnej polewki, otulił niedźwiedzią kiereją, wyprowadził na dwór i wsadził do szerokich sanek, naładowanych zwierzyną. Застави го да изпие набързо греяно вино, уви го с шуба, подплатена с мечешки кожи, изведе го на двора и го настани в широката шейна, натоварена с дивеча. Заставил его наскоро съесть винной похлебки, закутал в медвежью шубу, вышел с ним во двор и посадил в широкие сани, нагруженные дичью. Cztery dzielne konie, w lejc zaprzężone, włochate i dymiące na mrozie, niepokoiły się wśród tłumu chłopów w rudych sukmanach, bab w wełniakach i dzieci. Четири пъргави космати коня, от изпотените тела на които се вдигаше пара поради студа, стояха неспокойни сред тълпата селяни с рижави аби, жени с вълненици и деца. Четыре отличных мохнатых лошадки, запряженные в пристяжку, от которых на морозе поднимался пар, беспокойно переступали ногами, вокруг них толпились мужики в рыжих сермягах, бабы в плахтах и дети. Kiedy woźnica był gotów, Rafał uściskał wuja i zasiadł się dobrze w słomianym siedzeniu. Когато коларят беше вече готов, Рафал прегърна вуйчо си и се настани удобно на сламеното седалище. Когда кучер был готов, Рафал обнял дядю, расцеловался с ним и уселся поудобнее на соломенном сиденье. Tak mu było żal jechać, tak niewymownie... Беше му жално да тръгне, толкова неизказано жално... Ему так жалко было уезжать, ужас как жалко. Paliła go nienasycona ciekawość, jak w lesie, gdy się odezwał głos ogarów. Пареше го ненаситно любопитство, както в гората, когато се бяха обадили хрътовете. Он сгорал от любопытства, как в лесу, когда послышался лай гончих. Co też to będzie? Какво ли ще бъде? Что тут будет? Co się tu stanie? Какво ще стане тук? Что произойдет? Widział rozognione twarze chłopów, błyszczące ich oczy, które nic nie dostrzegały poza figurą urzędnika. Той виждаше пламналите лица на селяните, техните блеснали очи, които не забелязваха нищо друго освен фигурата на чиновника. Он видел разгоряченные лица мужиков, их блестящие глаза, не видящие ничего, кроме фигуры чиновника. Hibl w krótkim futerku, oparty o słup ganku, coś dobitnie rozpowiadał. Хибл, в къс кожух, облегнат о колоната на стълбището, тържествено говореше нещо. Гибль в коротком полушубке, опершись о столб крыльца, что то убедительно рассказывал… Nardzewski dał znak furmanowi i sanie, głośno skrzypiąc na mrozie, ruszyły z miejsca. Нардзевски даде знак на коларя и шейната веднага потегли, като скриптеше шумно на студа. Нардзевский дал знак кучеру, и сани тронулись, громко скрипя на морозе. - Przyprowadzić Zalesiaka! - krzyknął wtedy szlachcic przerywając tym sposobem wykład komisarza. - Докарайте Залесяк! - викна тогава шляхтичът и по тоя начин прекъсна речта на комисаря. - Привести Залесяка! - крикнул шляхтич, прервав комиссара. Rafał nastawił ucha. Рафал наостри ухо. Рафал насторожил уши. - Sołtys, bębnić!... - wołał Nardzewski. - Солтис , бий барабана!... викаше Нардзевски. - Солтыс, бить в барабан! - крикнул Нардзевский. Dał się słyszeć ponury, groźny głos bębna... Чу се мрачният, заплашителен глас на барабан... Раздался унылый, зловещий барабанный бой… Konie Rafała, ściągnięte długim batem, pomknęły z kopyta torem iskrzącym się od mrozu. Подкарани от дългия камшик, конете на Рафал зачаткаха с копита по пътя, който искреше от студа. Кучер хлестнул лошадей длинным кнутом, и они рванули и понеслись по искрящейся от мороза дороге. Kulig Кулиг Гулянье на масленице Z Opatowskiego w kierunku Koprzywnicy i złotopszenicznej niziny Powiśla, wskroś jedynego na świecie Sandomierskiego Płaskowzgórza, gnał kulig. От Опатовско към Копшивница и златожитната низина на Повисле, през единственото на света Сандомежко плато, се носеше кулиг. Из Опатовского по направлению к Копшивнице и привислинской долине красно золотой пшеницы, через несравненное Сандомирское плоскогорье несся масленичный поезд. Łańcuch kilkudziesięciu sań budził całą okolicę radosnym głosem dzwonków, brzmiącym łoskotem janczarów, trzaskaniem batów na cztery konie, wrzawą okrzyków, bębnów, fujarek, melodią śpiewów i muzyki. Низ от няколко десетки шейни будеше цялата околност с радостния глас на камбаните, със звучния звън на звънчетата, с плющенето на камшиците над четирите впрегатни коня, с врявата от виковете, барабаните, свирките, песните и музиките. Несколько десятков саней оглашали окрестность веселым звоном колокольчиков, мелкой дробью бубенцов, хлопаньем длинных, для целой четверки, бичей, гиканьем, свистом дудок, грохотом бубнов, пением и музыкой. Kilkunastu pajuków rwało na folwarcznych szkapach, trzymając w garściach pochodnie, w ślad za saneczkami arlekina w czarnej masce, zakopanego w wielkie niedźwiedzie, który na czele orszaku pomykał. Двадесетина слуги, облечени с турска носия, яздеха на чифлишки коне с факли в ръце подир шейната на арлекина с черна маска, загърнат с голяма мечешка кожа, който летеше начело на кулига. Арлекин в черной маске, утонувший в медведях, ехал на саночках впереди поезда, а за ним скакало на рабочих лошадях человек двадцать гайдуков с факелами в руках. Blask złotych ogni w dymie - płatami rozdzierających noc, o kilka wiorst na płaszczyźnie widoczny, kładł przed oczy zaspy, parowy, urwiska i wskazywał wśród nich przetartą drogę. Видимата от няколко версти светлина от пламъците, които златееха всред пушеците, раздираше нощта, стелеше пред очите преспи, долове, урви и сочеше проправения през тях път. Сверкая сквозь дым золотыми огнями и пронизывая ночную мглу, фонари на несколько верст вперед освещали на равнине сугробы, овраги, обрывы, указывая поезду укатанный путь. Noc była widna, księżycowa, mroźna. Нощта беше светла, лунна, мразовита. Ночь была ясная, лунная, морозная. Wielkie śniegi, przemarzłe w tęgich mrozach, leżały pierzastymi zaspami. Дълбок сняг, замръзнал поради силния студ, покриваше земята. Глубокий, промерзлый от трескучих морозов снег лежал вокруг волнистой пеленой. Tu i owdzie wypełniły po brzegi wąwóz, których tyle w tamtej okolicy; gdzie indziej zadęły opłotki, a nawet wioszczyny przytulone do urwisk. На места той беше напълнил догоре доловете, толкова много по тия места, другаде - затрупал оградите, дори селцата, потулени край урвите. Тут он засыпал до краев овраг, которых так много в этих местах, там занес придорожные плетни, а то и целые деревушки, прилепившиеся к обрывам. Mglistymi kępy i drgającymi żywo światełkami znaczyły się dwory na przyczółkach parowów. По мъгливите купчини дървета и животрепкащите светлини се познаваха шляхтишките имения край устията на овразите. Туманными пятнами и трепетными огоньками обозначались помещичьи усадьбы на краю оврагов. Konie po brzuchy zapadały w wywary, roznosiły w puch największe zadmy, które ledwie przeorał arlekin. Конете затъваха до над корема в снега, разбиваха на лек пух най-големите преспи, които арлекинът с усилие бе преорал. Лошади в ложбинах по брюхо уходили в снег; арлекин с трудом прокладывал путь по сугробам, снежная пыль взлетала из под копыт лошадей. Kulig nie znał przeszkód. Кулигът не знаеше пречки. Масленичный поезд не знал преград. Tworząc ogromny korowód leciały sanie najrozmaitsze. Образували дълго шествие, летяха най-разнообразни шейни. Длинной вереницей неслись самые разнообразные сани. Jedne były snycerskiej roboty, pozłacane lub posrebrzane, z czasów jeszcze saskich i stanisławowskich, w kształcie łabędzi z długimi szyjami, w kształcie gryfów i orłów, pozaprzęgane czwórkami w piórach i czubach; inne - zgoła prostackie, ledwie przez domowego cieślę pomalowane lubryką lub na zielono, a ciągnione przez fornalki rozmaitej maści i wzrostu. Едни бяха изкусна резбарска работа, позлатени или посребрени, още от саксонско или Станиславско време , с форма на лебеди с дълги шии, на грифони и орли, впрегнати в четири коня с пера и качулки; други - съвсем прости, едва-едва боядисани от домашния дърводелец в червено или в зелено и теглени от товарни коне с различен косъм и ръст. Были тут и резной работы, позолоченные или посеребренные, времен королей саксонских и Станислава, в форме лебедей с длинными шеями, грифов и орлов, запряженные четверками с султанами; были совсем простые без затей, выкрашенные доморощенным плотником в желтый или зеленый цвет и запряженные рабочими лошадьми самой различной масти и роста. Zarówno pyszne rugi jak chety z jednaką brawurą i życiem rzucały się w zaspy, niby czółna w fale jeziora. И великолепните каретни коне, и обикновените за земеделска работа еднакво смело и живо се хвърляха в преспите като лодки във вълните на езеро. И парадные цуги и лошаденки смело и лихо бросались в сугробы, точно лодки в волны озера. Radość kipiała w sercach. Радост кипеше в сърцата. Веселье било ключом. Kapela, złożona z klimontowskich Żydków, rznęła od ucha mazury, oberki, krakowiaki, dra- banty. Музикантите - все климонтовски евреи - свиреха до пръсване мазурки, оберки, краковяци, драбанти . Оркестр климонтовских евреев наяривал мазурки, обертасы, краковяки, драбанты. Chwilami porywająca melodia przygasała jak od zachwytu, co dech zapiera, i tylko z jakiejś głębi, jakby spod śniegu, dolatywała do uszu i serc. Навремени грабващата мелодия притихваше сякаш от възхищение, което спира дъха, и само от някакви дълбини, като че изпод снега, долиташе до ушите и сърцата. По временам звуки залихватской музыки замирали, словно в восторге, от которого дух захватывает, и, услаждая слух и сердце, доносились глухо глухо, как из под пелены снега. Wtedy odzywały się pieśni. Тогава екваха песни. Тогда раздавались песни. Więc z jednej strony słychać było tkliwe dyszkanty damskie: Scieni dąbek, ścieni, już się nie zieleni... От едната срана се чуваха нежните женски дисканти: Вехне дъб край друма, без листа посърва. С одной стороны долетали нежные дамские дисканты: Коль срубили дубочек, уж расти он не станет. Dałam chłopcu słowo, już się nie odmieni! Дадох момку дума и не ще я върна. Дала девушка слово - уж теперь не обманет. A z innej naigrawały się potężne basy męskie: A ja sama nie wiem, co to za przyczyna: Gustuję w bronecie, wzdycham do blondyna! Zaraz odcinał się chór panieński: Granatowy fraczek, woskowane buty. Teraźniejsza młodzież same bałamuty. А от другата се надпяваха мощни мъжки басове: Аз сама не зная по каква причина за брюнет мечтая чезна по блондина Но хорът на момичетата веднага се отплащаше: Тъмносиньо фракче, лъснати обувки, момък млад ни мами - иска той целувки. С другой рокотали сильные мужские басы: И сама не знаю, что тут за причина, Грущу по брюнету, хоть люблю блондина! А женский хор тотчас отвечал: Темно синий фрачек, лаковы сапожки, Нынче молодежи не верю ни крошки. I znowu z góry donośnie, siarczyście zanosiły się skrzypce, basy i flety, głusząc, wszystko. И отново отгоре прозвучаваха гръмко и темпераментно цигулки, баси, флейти и заглушаваха всичко. И снова, заглушая все звуки, заливались скрипки, басы и флейты. Rafał, jak większość najmłodszych kawalerów, jechał konno. Рафал, както повечето младежи, яздеше на кон. Рафал, как большинство самых юных кавалеров, ехал верхом. Pierwszy to raz w życiu dostał od ojca pozwolenie zażycia faworytalnej „Baśki", młodej klaczki swego chowu. Baśka liczyła sobie dopiero trzy wiosny. За първи път през живота баща му бе позволил да вземе любимата Баша - млада, тригодишна кобилка, отгледана в къщи. Первый раз в жизни отец разрешил ему взять любимицу «Баську», молодую кобылку собственного завода. Баське шел всего третий год. Pochodziła z ojca czystej krwi araba i matki polki. Баща й беше чиста арабска кръв, а майката - полска кобила. Отец у нее был скакун чистых арабских кровей, а мать - польской породы. Była płocha, żywa, a przecie nad wszelkie słowo rozumna. Główkę miała maleńką, śliczną. Главицата й беше малка и красива. Сив косъм покриваше кожата й, тънка като коприна. Баська была шаловливая, резвая, но необычайно умная лошадь серой масти, с тонкой как шелк кожей и маленькой красивой головкой. Klacz szła w pląsach, stroiła ogniste skoki. Кобилата тичаше, като че танцува, и скачаше разпалено. Она шла, приплясывая и играя. Bawiła się jak człowiek: to, nastawiwszy uszka i rozdymając nozdrza z chrapaniem, słuchała muzyki, to za nią w żartkich lansadach szła niosąc jeźdźca rozkosznie jak w kolebce. Забавляваше се като човек: ту наостряше ушички, разширяваше ноздри, пръхтеше и слушаше музиката, ту вървеше по такта й в живи скокове и носеше ездача приятно като в люлка. Шалила, как человек: то настораживала ушки и, с храпом раздувая ноздри, слушала музыку, то шла в такт ей, быстрой иноходью, укачивая всадника точно в колыбели. Rafał był szczęśliwy co się zowie. Рафал беше щастлив. Рафал был неизъяснимо счастлив. Kieliszek starego węgrzyna, wypity gdzieś w ostatnim dworze w Górkach, Ossolinie czy Nasławicach, rzucił jego uczucia jakoby na ptasie skrzydła. Чашката старо унгарско вино, изпито в последното имение някъде в Горки, Осолин или Наславице, сякаш беше метнало чувствата му на птичи криле. От рюмки старого венгерского, выпитой где то в последней усадьбе, в Гурках, Оссолине или Наславицах, ему чудилось, что у него выросли крылья птицы. Koń niósł go wskroś tych zasp, których zimny oddech tak miłośnie mu twarz ochładzał... Конят го носеше направо през преспите, студеният дух на които разхлаждаше толкова гальовно лицето му... Лошадь мчала юношу через сугробы; их морозное дыхание так приятно холодило ему лицо… A w saniach lecących przed nim - te dwie panie... А в шейната, която летеше пред него - тия две дами... А в санях, которые неслись впереди, сидели две дамы… Jedna starsza, mężatka czy wdowa; druga - młodziutka dziewczyna. Едната, по-възрастната, омъжена или вдовица; другата - съвсем млада девойка. Одна постарше, не то замужняя, не то вдова; другая - молоденькая девушка. W blasku księżyca widział ich głowy i kołpaczki: u jednej - starożytny, sobolowy, z kitką osadzoną wśród brylantów; u drugiej - okrągły, suty, z gronostajów cynkowanych. При светлината на луната той виждаше техните глави и калпачета: у едната - старовремско, самурено, с китка пера, а върху тях брилянти; у другата - кръгло, широко, от тъмен хермелин. В лунном свете он видел их головы и высокие шапки: у одной - старинную соболью с султаном, прикрепленным брильянтовой пряжкой; у другой - круглую, пышную, горностаевую. Osobliwie ta starsza, w salopie złotego koloru z puszystym futrem... Особено по-възрастната, с шубата в златист цвят с пухкава кожена подплата... Особенно та, что постарше, в золотистом салопе с пушистым мехом… Tańczył z nią krakowiaka i mówił już kilka wyrazów. Беше танцувал с нея краковяк и бяха разменили вече няколко думи. Он танцевал с нею краковяк и успел уже перемолвиться несколькими словами. Stał mu w oczach cudny czar tej osoby, jej oczy zachwycające, które, zdawało się, nie widzą go wcale, i uśmieszek, który się z jego pomyłek w tańcu tak przedziwnie naigrawał. Сега пред очите му стоеше дивният чар на тая дама, възхитителните й очи, които като че ли съвсем не го виждаха, и усмивката, с която толкова особено се подсмиваше за грешките му в танца. Его поразила ее прелесть, ее дивные глаза, которые, казалось, вовсе не видели его, ее улыбка, когда она обворожительно смеялась над его ошибками в танце. Wtedy nawet, gdy on, Rafał Olbromski, żywy i trzeźwy, na nią patrzał w futro otuloną, widział ją w głębi siebie inną, odmienną. Дори когато той, Рафал Олбромски, жив и трезвен, я гледаше свита в коженото й палто, в себе си я виждаше по-друга, различна. Когда он смотрел сейчас на закутанную в меха красавицу, она представлялась ему совсем иною, не такой. Wspominał, jak z nim tańczyła w sukni greckiej purpurowego koloru, rozkosznie ściskającej stan i piersi, potoczystej, z ogonem i obszyciem ze złotego masyfu. Спомняше си как бе танцувала с него, облечена в гръцка туника с пурпурен цвят, очертаваща приятно талията и бюста й, гладка, с шлейф и с обшивки от златно ламе. Он вспоминал ее в том пурпурном греческом платье, в котором она танцевала с ним; прямое, со шлейфом, обшитое золотом, оно так чудно облегало ее стан. Pamiętał śliczne ręce w bufiastych rękawach ze śliskiego atłasu, które się do niego w tańcu wyciągały, i włosy z grecka trefione. Помнеше прекрасните ръце в буфан ръкави от лъскав атлаз, които се протягаха към него в танца, и косата, завита по гръцки. Он помнил ее прелестные руки в буфах из скользкого атласа, которые протягивались к нему во время танца, и греческую ее прическу. Podniecał konia do skoku i kiedy się równał z saniami, wówczas brylanty na kołpaczku, zwróconym w jego stronę i migotały w blasku księżyca. Той пришпорваше коня за скок и когато се изравняваше с шейната, брилянтите върху калпачето обърнато към него, замигваха в блясъка на луната. Юноша пришпоривал лошадь и, поравнявшись с санями, видел, как на шапке в лучах лунного света сверкают брильянты. Oczu nie było widać, i Rafał pewien był, że nie patrzą. Очите не се виждаха и Рафал беше уверен, че те не гледат. Глаз не было видно, и Рафал был уверен, что она не смотрит на него. Jakże czarodziejsko, jak rozkosznie mieniły się błyski drogich kamieni! Колко чародейно, колко приятно се менеше блясъкът на скъпоценните камъни! Как чудно, как очаровательно играли эти драгоценные камни! Zdało się pomimo wszystko, że to uśmiech ów skryty, niewidoczny, schowany i wzgardliwy, a przecie nad wszystko powabniejszy, przez noc się ku niemu przebija. Въпреки всичко струваше му се, че тая спотаена, невидима и пренебрежителна, но въпреки това повече от всичко привлекателна усмивка се стреми към него през мрака на нощта. Вопреки всему юноше чудилось, будто это она улыбается ему в ночной темноте тайной, неприметной, скрытой и презрительной, но все же чарующей улыбкой. Schylał się niby to poprawiając tręzlę lub puślisko, ale i tak oczu nie widział. Той се навеждаше, уж да оправя ресните или ремъците на седлото, но пак не можеше да зърне очите й. Он наклонялся, как будто поправляя трензель или путлище и все же не видел ее глаз. Sam był przebrany w strój niby wiejski, krakowski, w żupan granatowy z karmazynowym kołnierzem, lamowany srebrnymi galonami z szychu, w zuchwałą czapkę karmazynową, rogatą, z pawim piórem. Сам той се беше предрешил в селско облекло, краковска носия: чивидиен жупан с тъмно червена яка, обшита с ширит от сребърна сърма, с дръзко кривната фуражка, също тъмночервена, ъглеста, с пауново перо. Сам он был одет в костюм краковского крестьянина - темно синий жупан с ярко красными отворотами, обшитый серебряным позументом из мишуры, и ярко красную шапку набекрень с углами и павлиньим пером. Pas z kółkami pobrzękiwał na nim, a stalowe podkówki trzaskały o strzemię. Колан с халкички подрънкваше на него, а стоманените подкови на обувките му чаткаха о стремето. На поясе побрякивали колечки, стальные подковы позванивали о стремена. Co chwila odwracał się ku niemu i drugi kołpaczek. Много често към Рафал се обръщаше и другото калпаче. Горностаевая шапка тоже поминутно оборачивалась к нему. Ta głowa dziewicza była bliżej. Тая момичешка главица беше по-близо до него. Девичья головка была ближе. Nie kryła wcale swych spojrzeń. Тя съвсем не криеше погледите си. Она не таила своих взглядов. Widział oczy i rozchylone usta, małe, pąsowe, czuł nawet unoszący się nad saniami w czystym powietrzu zapach 1»eau de la reine d'Hongrie, tak poczciwie zwany larendogrą. Той виждаше очите и леко разтворената малка аленочервена устица; дори усещаше аромата на l`eau de la reine d`Hongrie , наричан обикновено ларендогра, който се носеше в чистия въздух над шейната. Он видел глаза и маленькие пунцовые полураскрытые губки, чувствовал даже струившийся над санями в чистом воздухе запах l'eau de la reine d'Hongrie. I były chwile, że jak przykuty, jak we śnie, sam nie wiedząc czemu, wpatrywał się w te oczy, które się do niego śmiały z serdecznością i szczęściem. И имаше мигове, когато, без да знае защо, като прикова, като хипнотизиран се взираше в тия очи, които му се усмихваха сърдечно и щастливо. Минутами он, как во сне, сам не зная почему, все глядел, как прикованный, в эти глаза, смеявшиеся ему с искренней радостью и счастьем. Bo nie masz krainy, nie masz takiej strony, Gdzie by nie kochali chłopcy cudzej żony... - wyleciały jak z procy skądś, aż z ostatnich sanek, swawolne słowa. Няма държава, няма страна, където младежът да не желае чужда жена... - изхвръкнаха като прашка отнякъде, чак от последните шейни, тия закачливи думи. Нет такого края, нет такой сторонки. Где бы не любили хлопцы чужой женки, - долетели вдруг откуда то, с последних саней, игривые слова. Niby groty z ognia uderzyły w Rafała i jakoby oczywiste prawdy zatrzęsły nim aż do samej głębi duszy. Подобни на огнени стрели те улучиха Рафал и като очевидна правда го разтърсиха дълбоко в душата. Как огненные стрелы, пронизали они душу Рафала, потрясли его как откровение. Pochylił się na kark konia i tylko siłą wstrzymał ręce, żeby go nie objąć i ust płonących nie przycisnąć do wzdętej jego grzywy. Той се наведе върху шията на коня и с усилие задържа ръцете си да не я прегърнат, а пламналата му уста да не се притисне до разпухналата грива. Он пригнулся к шее лошади и с трудом удержался, чтобы не обвить эту шею руками и не прижать к буйной гриве пылающие губы. Jeden głos męski, potężny, drżący od siły i wesela, śpiewał w nocy: Nie będę się żenił, nie będę się śpieszył... Един мощен мъжки глас, от който бликаше сила и радост, пееше в нощта: Няма аз да бързам, нека друг да женят... Мужской голос, сильный, трепещущий богатырской мощью и весельем, пел среди ночи: Не хочу жениться, что мне торопиться… - Jeszcze czego! - wołał drugi. - Друго не щеш ли? - обаждаше се друг. - Ишь ты! - крикнул ему другой. Będę się umizgał i dziewczęta cieszył... - ciągnął pierwszy z taką szczerą prawdomównością w każdym tonie, że wszystkie sanie wybuchnęły śmiechem radosnym, prawdziwym aż do samego dna. Хубавици млади веселят ергена... - продължаваше първият с толкова откровеност във всеки тон, че всички шейни избухнаха в смях, радостен и искрен до дъно. За паннами лучше буду волочиться… - продолжал первый с такой задушевной откровенностью в каждой ноте, что все сани разразились веселым, искренним смехом. Był to jak gdyby akord tej samej pieśni, jakby okrzyk zgody czułej, jakby potwierdzenie prawdy nieomylnej, a długo zamącanej przez kłamców. Този смях беше като акорд на същата тая песен, беше като вик на нежно съгласие, като потвърждение на безспорна, но дълго замъглявана от лъжите истина. Этот смех был как бы припевом к песне, как бы дружным выражением согласия, как бы утверждением незыблемой истины, которую долго отрицали лжецы. Z dala, z dala, od przednich sań leciała piosenka: - A ja się stanę małą ptaszyną I okryję się gęstą krzewiną... Jednak ja twoją nie będę! Отдалече-отдалече, от предните шейни, долиташе песента: Аз ще стана птичка в гората, ще се скрия горе в дървесата... Твоя няма аз да бъда! Далеко, далеко, с передних саней слышалась песенка: Обернуся я в птицу, в пташку лесную, Спрячусь подальше в чащу густую, А твоей - все равно не буду! - Mają cieślowie takie topory, Że wycinają lasy i bory... Брадви имат смелите дървари, с тях изсичат лесовете стари... Как возьму я, плотник, свой большой топор, Топором срублю я весь зеленый бор. Jednak ty moją być musisz!... Моя ти ще бъдеш!... Все равно ты моею будешь! Pieśń ta w inną stronę jak wiatr poniosła duszę Rafała. Тая песен понесе като вятър на друга страна душата на Рафал. Эта песня, как ветер, унесла душу Рафала совсем в другую сторону. Dłonie jego ścisnęły jak gdyby toporzysko siekiery i ramię kurczyło się, żeby z całego duchu ciąć owe „lasy i bory". Ръцете му сякаш стиснаха дръжката на брадва и мишницата му като че се изви, та с всички сили да сече тия „лесове стари”. Рука его точно стиснула топорище и поднялась, чтобы со всего размаху рубить этот «зеленый бор». Ujrzał je w oczach jak żywe: bory niezmierzone, głuchą świętokrzyską puszczę. Той ги видя в очите си като живи: необозримите гори, глухите свентокшижки дебри. Он предстал перед ним как живой: необъятный бор, дремучая Свентокшижская пуща. Wionął na niego smutek i żal... Лъхна го тъга и жал... На него повеяло грустью и тоской… - Tak-że to nas waćpan zabawiasz, mości kawalerze -rzekła nagle starsza z pań. - Така ли ни забавляваш, ваша милост - каза внезапно по-възрастната дама. - Вот как вы занимаете нас, господин кавалер! - заговорила вдруг старшая из дам. - Ale bo ja... właśnie w tej chwili... - bąkał Rafał zmieszany, nie mogąc znaleźć słowa odpowiedzi. - Но аз... тъкмо сега... измънка Рафал объркан, като не можеше да намери отговор. - Да, я… как раз сейчас… - не зная, что отвечать, смущенно пробормотал Рафал. - Ani nam nie śpiewasz pięknych piosenek, ani grzecznym dyskursem nie rozweselasz. - Нито ни пееш хубави песни, нито ни развличаш със забавни разговори. - Не споете нам красивых песенок, не расскажете чего-нибудь интересного. Niemy waćpan jesteś jak ten worek skórzany, w którym nogi trzymamy. Ням си, ваша милост, като тоя кожен чувал, в който сме си пъхнали крака. Немой вы, как вот эта полость на санях! Tyle że z nami jedziesz, jak i on... И ти като него само пътуваш с нас... Одно только, что едет с нами, как и вы. - Nie umiem śpiewać. - Не мога да пея. - Я не умею петь. I dlatego właśnie... И тъкмо затова... И поэтому… - Toć to kulig, nie pogrzeb. - Това е кулиг, а не погребение. - Да ведь это масленичное гулянье, а не похороны. Waćpan jedziesz na swym koniu za naszymi saniami jak za trumną. Ваша милост яздиш на коня си зад нашата шейна като подир ковчег. Вы на своей лошади плететесь за нашими санями, как за гробом. Rafał płonął ze wstydu, ale w tonie mowy pięknej pani nie czuł gniewu ani odrazy. Рафал гореше от срам, но в тона на хубавата дама не чувстваше ни гняв, нито досада. Рафал сгорел со стыда, но в тоне речей прелестной дамы не уловил ни гнева, ни недовольства. Toteż pod wpływem nagłej decyzji zeskoczył z konia i stanął w tyle sanek. Затова, тласнат от внезапно решение, скочи от коня си и се качи отзад на шейната. И вдруг, недолго думая, спрыгнул с лошади и вскочил на запятки саней. Przez chwilę myślał, że za ten krok będzie cierpiał srogie jakieś kary, ale było mu wszystko jedno. За миг помисли, че ще бъде строго наказан за тая си постъпка, но вече му беше все едно. С минуту он думал, что за это на него обрушится суровая кара, но ему было все равно. - O, nie zasłużyłeś waćpan, żebyśmy cię na naszych saniach wiozły! - О, не си заслужил, ваша милост, да те возим на нашата шейна! - О, вы, сударь, вовсе не заслужили, чтобы мы везли вас на своих санях! Nieprawdaż, Heleno? Нали, Хелена? Не правда ли, Гелена? Młodziutka towarzyszka śmiała się z cicha i co chwila wykręcała się na swym miejscu. Младичката спътничка се смееше тихо и непрекъснато се въртеше на мястото си. Молоденькая подруга тихонько смеялась и все время вертелась. - Już się na pewno poprawię! - szepnął. - Więc akomoduj się waść, bo źle będzie... - Сигурно ще се поправя - прошепна Рафал - Тогава започвай, ваша милост, защото лошо те чака... - Я непременно исправлюсь, - прошептал Рафал. - Смотрите, а то худо будет… Wrzawa na saniach jadących przodem wzmagała się coraz bardziej. Врявата на предните шейни се засилваше все повече и повече. Шум на санях, ехавших впереди, становился все сильнее. Bliżej, rozgłośniej słychać było jedną i drugą kapelę. По-наблизо и по-високо се чуваха и едната, и другата музика. Ближе и громче слышны были и хор и оркестр. Pochodnie uwijały się gdzieś w dole. Факлите светеха някъде долу. Факелы мелькали где то внизу. - Cóż to za zgiełk? - Какъв е тоя шум? - Что за шум? Dlaczego? - pytała piękna pani. Защо? - попита хубавата дама. Что там такое? - спросила красавица. Rafał podniósł głowę i spostrzegł, że cały łańcuch sanek zjeżdża w dolinę rzeki Koprzywianki. Рафал вдигна глава и забеляза, че целият низ от шейни се спуска в долината на река Копшивянка. Рафал поднял голову и увидел, что вся вереница саней съезжает в долину реки Копшивянки. Z urwistych brzegów, omijając zadęte wąwozy, sanie pędem zlatywały na dół wśród krzyku kobiet i nawoływań męskich. Заобикаляйки засипаните долове, шейните политаха надолу от урвестите брегове всред крясъците на жените и подвикванията на мъжете. Минуя заметенные снегом овраги, сани под визг женщин и гиканье мужчин стрелой мчались вниз с обрывистого берега. Klaczka Rafałowa niechętnie szła za saniami. Кобилата на Рафал без желание вървеше подир шейната. Лошадь Рафала неохотно шла за санями. Musiał ją ciągnąć za uzdę, a wsiąść na siodło już nie mógł. Той трябваше да я дърпа за юздата, а вече не можеше да седне на седлото. Ему приходилось тащить ее за уздечку, а сесть в седло он уже не мог. Ani sposobu! В никакъв случай! Это было просто невозможно. Przyrósł do miejsca w tyle sanek. Беше се срасъл с мястото отзад на шейната. Он как вкопанный стоял на запятках. Owiewał go czarodziejski zapach i jasny blask tych dwu zjawisk, które miał przed oczyma. Лъхаше го чародейното ухание и светлистият блясък на тия две видения пред неговите очи. Два видения ослепляли его взор, обвевали его чарующим своим ароматом. Teraz już widział uśmiechy obydwu twarzyczek, zwróconych ku niemu... Виждаше усмивката на двете личица, обърнати към него... Теперь он уже видел, как улыбаются оба обращенные к нему личика. - Gdzież jest dom rodziców waćpana? - pytała pani. - Къде е бащината ти къща, ваша милост? - попита по-възрастната. - Где же дом ваших родителей? - спросила дама. - Z tamtej strony, za rzeką. - Оттатък, отвъд реката. - По ту сторону, за рекой. - Czy go już widać? - Вижда ли се вече? - Отсюда он виден? - Ledwo, ledwo! - Едва-едва! - Чуть чуть! Światła się daleko w nim błyszczą. Ей там, в далечината, дето блещукат светлинки. Вон там, далеко, блестят огоньки. - Gdzie to? - Къде? - Где? Rafał nachylił się nisko i wskazywał ręką. Рафал се наведе ниско и засочи с ръка. Рафал низко наклонился и показал рукой. Sobolowe futro musnęło go po twarzy. Космите на самуреното палто докоснаха леко лицето му. Соболий мех коснулся его лица. - Ach, więc to tam są Tarniny? - prędko wypowiedziała panna Helena, nie wiadomo, czy do swej towarzyszki, czy do Rafała. - Ах, значи там е Тарнини! - каза бързо панна Хелена, бог знае на кого - на другарката си или на Рафал. - Ах, так это и есть Тарнины! - быстро сказала панна Гелена не то подруге, не то Рафалу. On czuł, że musiała się przy tym strasznie zaczerwienić, że cała stanęła w ogniu, bo i jego ogień ogarnął. Той почувства, че при тия думи тя се изчерви силно, че цялата гори в огън, защото и него го обля огън. Рафал почувствовал, что при этом она вся вспыхнула и зарделась, потому что его тоже бросило в жар. Słodki, melodyjny głos brzmiał w jego uszach, w całej głowie, w piersiach. Сладкият мелодичен глас звучеше в ушите му, в цялата му глава, в гърдите му. Нежный, мелодический голос звучал у него в ушах, наполнял звоном голову и грудь. Te to przecudne, jaśnie wielmożne usta nazwały jego wieś rodzinną... Тия чудни, благородни уста бяха изрекли името на родното му село... Чудные уста вельможной панны назвали его родную деревню… - Tak, to Tarniny... - odpowiedział z pozornym spokojem. - Да, това е Тарнини... - отговори той с привидно спокойствие. - Да, это Тарнины, - ответил он с притворным спокойствием. - Musimy tam zajechać... - mówiła starsza pani - przewrócimy wszystko, mości mruku, do góry nogami. - Трябва да отидем там... - каза по-възрастната дама - и ще обърнем всичко нагоре с краката, уважаеми мълчаливецо. - Надо туда заехать, - сказала старшая. - Только мы все перевернем вверх дном, господин бука. Prawda, Heleno? Нали Хелена? Правда, Гелена? - Ja sam będę dopomagał, bo dom nasz stary, niski i niepiękny. - Аз сам ще помагам, защото нашата къща е стара, ниска и грозна. - Я сам буду помогать, потому что дом наш стар, приземист и неказист. Musiałby rodzic drugi dom wystawić. Баща ми би трябвало да построи нова. Придется отцу другой поставить. Powiedziawszy to głupstwo z dość wielką brawurą, obejrzał się mimo woli, czy aby rodzic nie słyszał aforyzmu. Като изтърси тая глупост с доста голяма дързост, той се огледа неволно да види дали баща му не го е чул. Сказав с молодецким задором эту глупость, Рафал тут же невольно оглянулся: а что если вдруг услышит отец? Woźnica stanął w saniach i wstrzymał swą czwórkę. Кочияшът се изправи на шейната и спря своята четворка. Кучер привстал и остановил свою четверку. Cztery spasione konie okryte lamparcimi skórami, w szorach nasadzonych licznymi dzwoneczki, z czubami pąsowych piór na łbach, stały w blasku nad brzegiem urwiska jakby senne widziadło. Четирите охранени коня, покрити с леопардови кожи, с амуниция с безброй звънчета, с китки алени пера на главите, застанаха на ръба на урвата като съновидение. Откормленные лошади, покрытые леопардовыми шкурами, в увешанной множеством бубенчиков сбруе, с султанами из пунцовых перьев на челках, стояли в лунном сиянии над краем обрыва, как сонные видения. Po chwili, gdy ruszył lejcami, zapadły w dół, idąc zrazu kłusem, później galopem. След миг, щом кочияшът подръпна поводите, те се юрнаха надолу, отначало в тръс, а после в галоп. Минута - кучер тронул вожжи, - и лошади понеслись вниз, сначала рысью, а потом вскачь. Wierzchówka Rafała nie chciała ich naśladować i młodzieniec, pragnąc nie wypuścić z rąk wodzów, musiał skoczyć na ziemię. Кобилата на Рафал не искаше да последва примера им и младежът, за да не изпусне поводите, трябваше да скочи на земята. Лошадь Рафала не хотела следовать за ними, и юноша, чтобы не выпустить из рук поводья, вынужден был спрыгнуть на землю. Runął w śnieg i ledwo utrzymał cugle. Той се строполи в снега и едва удържа юздите. Он ухнул в снег, с трудом удержав поводья. Po chwili namacał końcem stopy strzemię i gnał za saniami. След миг с върха на стъпалата си напипа стремето и се понесе подир шейната. Поднявшись, он нащупал носком сапога стремя и помчался за санями. W nizinie, nad brzegiem rzeki, utworzył się istny zator pojazdów i koni. Долу, на самият бряг на реката, шейните и конете бяха причинили истинско задръстване. Внизу, на самом берегу реки, образовался затор. Mostu w tych miejscach nigdzie nie było. Никъде по тия места нямаше мост. Моста в этих местах нигде не было. Jeżdżono od początku świata w bród. Откак свят светува, минаваха през бродове. Ездили испокон веку вброд. Pierwsze sanie, przebywając rzekę po lodzie, oberwały wielką jego taflę i ledwo-ledwo wydobyły się z wody. При опита си да премине още първата шейна разчупи леда и едва се измъкна от водата. Первые сани, переезжая реку по льду, проломили его и еле еле выбрались из воды. Brzegi rzeczki były spadziste, obmarzłe, nie do przebycia. Бреговете на рекичката бяха стръмни, заледени, затова не можеше да се премине. Берега речки были крутые, обледенелые, проехать по берегу в сторону было невозможно. Jedyne łagodniejsze miejsce zostało zniszczone. Czekano na chłopów z najbliższej wioski. На единственото по-достъпно място ледът беше разбит и сега чакаха да дойдат селяни от най-близкото село. Единственный пологий спуск был испорчен. Ждали мужиков из соседней деревушки. Tymczasem zjeżdżało sań coraz więcej. В това време се трупаха все повече шейни. А саней между тем съезжалось все больше и больше. Dwie kapele złączyły się teraz i od ucha cięły zawołanego mazura. Двете музики се събраха заедно и с все сили подеха поривиста мазурка. Оба оркестра соединились и наяривали теперь бравурную мазурку. Okazało się, że pierwsze sanie wiozą napotkanego w drodze „turonia", czyli „kłapacza", tj. chłopa przebranego za straszydło z wysoką szyją jak u żyrafy i ruchomą paszczęką czerwonym suknem wybitą. Оказа се, че първата шейна вози един срещнат по пътя „турон” или „клапач”, тоест селянин, преоблечен като кукер, с дълга шия като на жирафа и подвижна долна челюст, подплатена с червено сукно. Оказалось, что первые сани везут ряженого, который встретился им в пути. Это был мужик, переряженный масленичным «туром», с высокой, как у жирафа, шеей и двигающейся «пастью», выложенной красным сукном. Na wybrzeżu Koprzywianki powstał gwar, zgiełk, hałas. Край брега на Кошивянка се вдигна глъч, шум, врява. На берегу Копшивянки поднялся крик, визг, говор. Dzwonki, janczary, krzyki, śpiewy, muzyka zlewały się w ogromny wybuch wesela. Звънци, хлопки, викове, песни, музика - всичко се сливаше в огромен взрив на веселие. Колокольчики, бубенцы, крики, музыка, песни слились в общий шум бесшабашного веселья. Turoń posuwał się z wolna między saniami, kłapiąc dolną żuchwą i nachylając się to tu, to tam. Туронът се движеше бавно между шейните и тракаше с долната си челюст, като се навеждаше ту на една, ту на друга страна. «Тур» медленно бродил между санями, щелкая нижней челюстью и наклоняя то туда, то сюда длинную шею. Rafał na widok tego stracha, tej przeraźliwej chimery, uczuł w sobie dreszcz, który się wskroś śmiechu przebijał. При вида на това страшилище, на тая поразяваща химера, Рафал почувства в себе си тръпки, които изпъплиха през смеха. Рафал при виде этого чудища, этой огнедышащей химеры не на шутку струхнул и не мог даже замаскировать свой испуг смехом. W tej samej chwili panna Helena, obok której stał właśnie, z nagła ujrzawszy poczwarę, krzyknęła, rzuciła się na oślep, a lewą ręką pochwyciła ramię Rafała: On instynktownym ruchem przysunął się ku niej. В същия миг панна Хелена, до която стоеше той, зърна неочаквано чудовището, викна, хвърли се слепешката и с лявата си ръка се хвана за рамото на Рафал. С инстинктивно движение той се примъкна към нея. В ту же минуту панна Гелена, рядом с которой он стоял, увидев внезапно страшилище, вскрикнула и бросилась в сторону, схватившись левой рукой за плечо Рафала. Он инстинктивно прижался к ней. Tak przez chwilę stali obok siebie, złączeni śmiertelną grozą, gdy turoń nachylił się ku ich twarzom i końską swoją paszczę szeroko otwierał. Известно време те стояха така един до друг, притиснати от смъртния страх, който ги овладя, когато туронът се наведе към тях и широко отвори конската си уста. Так простояли они минуту рядом, охваченные смертельным страхом, а «тур» наклонился к самым их лицам, широко разевая свою лошадиную пасть. Po chwili śmiali się do rozpuku, zaznajomieni z tobą wskutek tego zdarzenia; jakby od wielu lat chowali się pod jednym dachem. След миг, така сближени от тая случка, сякаш дълги години бяха расли под един покрив, те се смееха лудешки. Спустя минуту оба хохотали до упаду; благодаря этому случаю они стали так близки друг другу, как будто много лет росли под одной кровлей. - Boisz się waćpanna turonia? - zapytał cicho. - Боиш ли се, ваша милост, от турона? - попита той тихо. - Вы боитесь тура? - тихо спросил Рафал. - Ależ nie... Co znowu! - Ах, съвсем не... отде накъде! - Да что вы… Чего ради? Tylko tak na mnie zakłapał... Само че така затрака със зъби срещу мене, та... Просто он так щелкнул своей челюстью. - Ja się dawniej bałem. - По-рано аз се плашех. - Когда то я боялся его. Och, bardzo, strasznie! О, много се страхувах! Ужасно боялся! Śnił mi się po nocach ze swoim czerwonym językiem. Присънеше ми се нощем с червения си език. Он мне снился по ночам с этим красным языком. Po Bożym Narodzeniu przyszedł raz do nas, do Tarnin. Веднъж, след Коледа, дойде при нас, в Тарнини. После рождества он пришел однажды к нам в Тарнины. Byłem wtedy chory, a w dodatku mały smarkacz. Бях тогава болен и на това отгоре - още хлапе. Я был еще совсем маленький и лежал больной. Drzwi się otwarły i wsunął się łeb... Вратата се отвори и се показа глава... Дверь отворилась, и просунулась голова… Wie pani, taki okropny, bez oczu... Знаете ли, една такава, страшна, без очи... Знаете, такая страшная, безглазая…. - Och, wiem! - Ох, зная! - Ох, знаю! Nagły łeb, jakby się wyśnił albo jak czasem z ciemnego pokoju.. : wiesz waćpan, coś takiego wyłazi... Неочаквано една глава - като насън или когато от тъмна стая се показва нещо такова... знаеш, ваша милост. Увидишь вдруг такую голову, как во сне, или иногда… знаете, высунется вдруг она… из темной комнаты… - Czasem jeszcze i teraz, choć to śmieszne, zdaje mi się, że stoi za oknem na deszczu, na wichrze, i słychać kłapanie. - Колкото и да е смешно, но понякога и сега още ми се струва, че стои отвъд прозореца на дъжда, сред вихъра, и се чува как трака със зъби. - Даже и сейчас, как это ни смешно, мне иногда кажется, будто он стоит за окном, под дождем и ветром, и слышно, как он щелкает. A oczu strach podnieść... Човек го дострашава да вдигне очи... А глаза поднять страшно… Spojrzeć? А да погледне? Посмотреть? - Za nic! За нищо на света! Да ни за что на свете! Prawda? Нали? Правда? - Za nic! - Разбира се! - Ни за что на свете. A to tylko wiatr wyje w ciemną noc, w jesień... To po prostu topole jęczą i skrzypią, a stare lipy huczą. А то само вятърът вие в тъмнината есенна нощ... тополите стенат и скърцат, а старите липи фучат. А на самом деле, это только ветер воет темной осенней ночью… Просто тополи стонут и скрипят, или шумят старые липы. Przejdzie chwila i wszystko nacichnie. Мине миг - и всичко затихне! Пройдет минута и все стихнет! Gromada chłopów, zwołana przez umyślnych na miejsce, jęła się pracy. Селяните, събрани на мястото от нарочни пратеници, се заловиха за работа. Толпа мужиков, созванных нарочными, принялась за работу. Usiłowano przeprowadzić konie i sanki w innym dostępnym miejscu, ale znowu lód nie wytrzymał. Опитаха се да преведат конете и шейните през друго достъпно място, но ледът и там не издържа. Попробовали провести лошадей и сани в Другом доступном месте, но опять не выдержал лед. Radzono tedy, co czynić. Тогава почнаха да се съвещават какво да правят. Стали совещаться, как быть? Jedni utrzymywali, że wypadnie objechać aż na Koprzywnicę; inni byli zdania, żeby się cofnąć w górę rzeki, gdzie jakoby przed laty był jakiś lekki mostek. Едни смятаха, че ще трябва да се заобиколи чак през Копшивнице; други бяха на мнение, че ще трябва да се върнат нагоре по реката, където като че ли преди години имало някакво леко мостче. Одни утверждали, что надо сделать крюк на Копшивницу; другие были того мнения, что лучше вернуться вверх по реке, где много лет назад был перекинут какой то легкий мостик. - Chłopcy! - zawołał nagle ktoś z tłumu szlachty - a nam co po moście? - Момчета! - внезапно извика някой от тълпата шляхтичи. Защо ни е мост? - Хлопцы! - крикнул вдруг кто то из толпы шляхтичей, - а зачем нам мост? Który się podejmie przenieść sanki razem z paniami na drugi brzeg rzeki, dostanie natychmiast czerwony złoty jeden, pojedynczy! Който се наеме да пренася шейната с дамите на другия бряг, веднага ще получи по една златна злота. Кто возьмется перенести сани с женщинами на тот берег, получит тут же на месте червонный злотый! - Zimna woda, jaśnie panie! - rzekł pierwszy chłopowina z kraja. - Студена е водата, ваша милост! - каза най-близко застаналия селянин. - Вода холодная, вельможный пан! - сказал первый с краю мужичище. - A ja idę! - krzyknął drugi ściągając z ramion zwierzchni kożuch. - Аз тръгвам! - викна друг и засваля от гърба си горния кожух. - А я пойду! - крикнул другой, стаскивая с плеч кожух. Po chwili już kilkunastu rozzutych i na pół odzianych brało na bary pierwsze sanie. След малко петнадесетина боси и полуразсъблекли се селяни вдигнаха първата шейна. Спустя минуту десятка два разутых и полураздетых мужиков подняли на плечи первые сани. Furmani siedli oklep na wyprzężone konie i w drugim brodzie przejeżdżali wodę. Коларите възседнаха разпрегнатите коне и почнаха да преминават реката през друг брод. Кучера сели охлябь на выпряженных лошадей и в другом месте пустились вброд через реку. Powstał krzyk dam siedzących w saniach, śmiechy i oklaski zgromadzonych na brzegu. Дамите в шейните се разкрещяха, всред струпаните на брега избухнаха смехове и ръкопляскания. Дамы, сидевшие в санях, подняли крик, оставшиеся на берегу стали смеяться и хлопать в ладоши. Przenoszenie długo trwało. Пренасянето продължи дълго. Долго тянулась эта переправа. Wkrótce jednak na przeciwległej stronie zgrupował się zastęp niemały. Скоро обаче на отвъдната страна се събра значителна група. Вскоре, однако, на противоположном берегу собралась порядочная толпа. Zmącona woda chlupała, gdy chłopstwo podsadzało się pod sanice i brnęło środkiem. Размътената вода шляпаше, когато селяните се подлагаха под шейните и газеха през нея. Помутневшая вода хлюпала, когда мужики, подставив плечи под полозья, брели посредине реки. - Zimno! - wołali dźwigający. - Бр-р, студено! - викаха носачите. - Холодно! - кричали они. - Dalej go! - Карай! - Вперед! Czerwony złoty na głowę... - zachęcał projektodawca. По златна злота на глава... - подканваше инициаторът. Червонный злотый на рыло!.. - поощрял инициатор переправы. - Kapelę nam tu dawajcie, kapelę! - dopominała się młodzież - co tu mamy próżnujący czekać... - Дайте музиката тук, музиката! - викаха младежите. - Защо да чакаме така... - Музыкантов сюда, музыкантов! - кричала молодежь, - чего тут даром время терять… - Pochodni! - nastawały panie. - Факли! - настояваха дамите. - Давайте сюда факелы! - требовали дамы. - Ej, chłopy pracowite! - ozwał się głos młody - a weźcie no jeden z drugim łopaty, ubijcie nam tu śnieg, a równo, twardo!... - Ей, селяни работни! - обади се един младежки глас. - Я вземете лопатите и изтрамбовайте снега; само че гладко и твърдо!... - Эй, мужики! - послышался молодой голос. - Возьмите ка лопаты, утопчите нам тут снег, да поровнее, потверже!.. - Żydy, mazura! - Евреи, мазурка! - Жиды, мазурку! - Pejsate Żydy, naszego! - Чифути брадати, карайте вашата! - Нашу, пейсатые! - Kulig! - wykrzyknął arlekin, podniesiony przez młodzież nad głowy wszystkich. - Кулиг! изкрещя арлекинът, вдигнат от младежите над главите на останалите. - Эй, гуляй! - крикнул арлекин, которого молодежь подняла над головами. Żydki urznęły od ucha. Евреите засвириха живо. Музыканты ударили в смычки. Wkrótce śnieg ubity był twardo i zrównany niby najdoskonalsza posadzka. Снегът бе бързо изтрамбован до твърдо и изгладен като най-хубав дансинг. Вскоре снег был утоптан и выровнен, как самый лучший пол. Oczekując na przybycie wszystkich puszczono się w pląsy, zatoczono mazura, jakiego świat nie widział. В очакване да се прехвърлят всички, затанцуваха мазурка, каквото светът не беше виждал. В ожидании, пока все переправятся, молодежь пустилась в пляс, откалывая такую мазурку, какой свет еще не видывал. Matrony i starcy otaczając koło przyklaskiwali, a młódź hulała co tchu. Матроните и старците, заобиколили в кръг мястото за танци, ръкопляскаха в такт, а младежта лудуваше, колкото й стигаха сили. Пожилые дамы и старики, окружив танцоров кольцом, прихлопывали в ладоши, а молодежь веселилась напропалую. Wnet futra, opończe, bekiesze poczęły zawadzać, więc je rzucano w sanie. Скоро кожите, наметките, палтата взеха да пречат, та почнаха да ги хвърлят в шейните. Шубы, епанчи, бекеши стали мешать, и их побросали в сани. Hajduki wysoko wznosiły pochodnie i gruby, bujny, migotliwy blask oświetlił miejsce. Слугите държаха високо факлите и плътни, буйни, трепкащи пламъци осветиха мястото. Гайдуки высоко подняли факелы, и сильное пламя их, мерцая, озарило площадку. Zabłysły kółka pasów, barwne kierezje, wyszywane gorsety, białe rękawy koszul. Заблестяха катарамите на коланите, пъстрите поли, бродираните корсети, белите ръкави на ризите. Засверкали колечки на поясах, яркие краковские кафтаны, вышитые корсажи, белые рукава рубашек. Rafał tańczył z panną Heleną. Рафал танцуваше с панна Хелена. Рафал танцевал с панной Геленой. Wyglądał szatno i szumno. Изглеждаше блестящ и великолепен. Он выглядел нарядно и молодцевато. Krzesał hołubce jak żaden. Потропваше и подскачаше като никой друг. Каблуками притопывал лише всех. Krew w nim kipiała. Кръвта му кипеше. Кровь в нем играла. - Olbromszczak... - gwarzono naokół z aprobatą i poklaskiem. - Dobra krew... - Олбромовец... - говореха наоколо одобрително и с похвали. - Ольбромского сынок, - переговаривались кругом, одобрительно прихлопывая ему. - Хороша порода… - Widać zaraz, że dumna sztuka... - Веднага се вижда, че е горда птица... - Сразу видно, что знает себе цену… - Po ojcu, po starym cześniku. - На баща си се е метнал, на стария чесник. - В отца, в старика кравчего. To samo tancerz był ongi, a towarzysz nie lada jaki, chociaż dziś kutwa nad kutwami. И той беше някога такъв танцьор, а компаньон... нямаше втори като него. Не гледайте, че днес е скръндза на скръндзите. Тоже танцор был когда то и хлебосол, хоть теперь и стал сущим скопидомом. - Patrzajcie no... Co to za pląs! co za gracki ruch! - Я го гледайте... каква грация, какви движения! - Поглядите ка… ну и пляшет! Ну и откалывает! - To mi tan! - Това се вика танц! - Вот это танец! - Diablo i pięknie! - Дяволски хубаво! - Здорово, черт возьми! - Ej, dziś dziś! ej, dziś dziś! - Ей, друс-друс! Ей, друс-друс! - Тра ля ля, тра ля ля! Panna Helena zrzuciła futerko i kapłoni rękawek. Панна Хелена свали коженото си палто и маншона. Панна Гелена скинула шубку и пуховую муфту. Miała na sobie suknię niebieską z krótkim stanem, z fartuszkiem linowym w paski, bez żadnego upiększenia. Беше облечена в синя рокля с късо елече и престилчица на черти, без никаква украса. Она осталась в голубом платье с короткой талией, с полосатым тюником, без всяких украшений. Nie wpięła nawet kwiatu we włosy, spuszczone na czoło. Не беше дори забучила цвете в косата си, спусната върху челото й. Не вплела даже цветка в спущенные на лоб волосы. Gdy od tańca zakwitły jej policzki, oczy, zdało się, pochłonęły migotliwe blaski pochodni i otrzymały ich siłę palenia. Когато бузите й зацъфтяха от танца, очите й сякаш погълнаха трепкащите блясъци на факлите и пламнаха като тях. Когда щечки у нее раскраснелись от танцев, глаза, словно поглотив трепетный свет факелов, сами стали огненными. Rafał nie mógł od niej oderwać wzroku, zapomniał o świecie całym. Рафал не можеше да откъсне поглед от нея - забрави целия свят. Рафал глаз не мог отвести от нее, забыл обо всем на свете. Taniec był dla niego już nie zabawą, lecz wybuchem radości, pląsaniem ze szczęścia. За него танцът беше вече не забава, а взрив на радостта, хвърчене от щастие. Танец был для него уже не забавой, а бурным проявлением радости, счастья. Oczy, złączone z oczyma ślicznej panienki, pełne były zachwytu i poczęły wypowiadać to, czego na pozór nie było wcale w duszy, co tam leżało jak ruda kruszcu bez ceny, martwym pokładem. Очите му, слели се с очите на прекрасното девойче бяха пълни с възхита и почнаха да изразяват това, което наглед съвсем не съществуваше в душата, като лежеше в нея като руда на рядко ценен метал, като мъртви залежи. Их взоры встретились; немое восхищение выражал его взгляд, он говорил о том, чего, казалось, вовсе не было в душе, что лежало там, как мертвый пласт бесценной руды. Teraz bił stamtąd blask i wznosił się pachnący dym. Сега от там бликаше блясък и се виеше ухаещ дим. Теперь его душа сияла, источала благовонный фимиам. Kiedy najbardziej rozkosznie wciągał w nozdrza ten królewski zapach i najsiarczystsze krzesał hołubce, usłyszał głos ojca. Но тъкмо когато с най-голяма наслада поемаше с ноздри тоя божествен аромат и разгорещено потропваше, Рафал чу гласа на баща си. В минуту, когда он с наибольшим упоением вдыхал этот дивный фимиам и особенно лихо притопывал каблуками, он услышал голос отца. Stary cześnik mówił: - Kto, mośćbrodzieju, na mój grunt dnia dzisiejszego, kto, mówię, na mój grunt nogą stąpi, tego, mośćbrodzieju, już nie wypuszczam za granice włości: takie u mnie z dawien dawna ius terrestre - dnia dzisiejszego... Старият чесник казваше: - На когото, ваша милост, днес кракът му стъпи на моя земя, него, ваша милост, няма да го пусна да си отиде току-така от имението ми: такъв е у мене от стари-стари времена ius tereste за днешния ден. Старый кравчий говорил: - Кто, милостивый государь, на мою землю нынче, кто, говорю, на мою землю ступит, того, милостивый государь, я уже не выпущу из моих владений, уж у меня исстари в нынешний день jus terrestre… - A toż tańczymy, sąsiedzie dobrodzieju, na waszym gruncie, aż w całej parafii dudni... - ktoś z boku zawołał. - Но и ние така танцувахме, милостиви съседе, на вашата земя, че цялата енория гърми - извика някой отстрани. - Да ведь пляшем, дорогой сосед, на вашей земле так, что во всей округе стон стоит! - крикнул кто то. - Nie nasza to rzecz, mośćbrodzieju, sub divo hulać! - Не е за нас това, ваша милост, subdivo да се веселим! - Не шляхетское это дело, милостивый государь, sub divo веселиться! - Dlaczego, panie bracie?... - Защо, брате? - Отчего же, сударь?… - Dlatego, że to despekt dla szlachcica, mośćbrodzieju. - Защото то е обида за шляхтича, ваша милост. - Оттого, что негоже, милостивый государь. Choć u mnie pod strzechą izdebki, choć, mówię, nie do tańca, aleć, miłościwe panie i łaskawi sąsiedzi, Bóg widzi, jako się rzekło... Макар стаичките в къщата ми да са малки, макар, казвам, да не са за танц, но, милостиви дами и любезни съседи, бог вижда, че аз с цялото си сърце... Хоть у меня хата под соломенной стрехой, хоть негде и поплясать у меня, а все же, милостивые государи, дорогие соседи, как говорится, видит бог… Rafał zatrzymał się w tańcu i wmieszał w tłum. Рафал спря да танцува и се смеси с множеството. Рафал перестал плясать и смешался с толпой. Nierad był wcale nasuwać się rodzicowi na oczy. Никак не му се искаше да се навира в очите на баща си. Ему совсем не хотелось попадаться отцу на глаза. Stary tymczasem już go był dostrzegł i obrzucił szorstkim wejrzeniem. Но старият го беше вече забелязал и го стрелна със строг поглед. Но старик успел уже его заметить и окинул суровым взглядом. - Raczcież - ciągnął - miłościwe mośćbrodziejki, raczcież, sąsiedzi panowie i bracia... zaszczycić... - Благоволете - продължаваше той, - милостиви дами, благоволете, съседи панове и братя... да почетете... - Прошу, милостивые государыни, - продолжал старик, - прошу, дорогие соседи… Był to starzec zgarbiony latami, łysy, z krótkim, mlecznym wąsem i grubą brwią nad wspaniałymi jeszcze oczyma. Бащата на Рафал беше прегърбен от годините старец, плешив, с подстригани млечнобели мустаци и дебели вежди на още великолепните очи. Старик был согбен годами, лыс, с короткими, белыми, как лунь, усами и густыми бровями над все еще красивыми глазами. W koło tańczących wtłoczyły się saneczki arlekina i czarna jego maska wynurzyła na światło. В кръга на танцуващите се вмъкна шейната на арлекина и черната му маска се показа в светлината. В круг танцующих врезались саночки арлекина, и черная его маска выплыла из мрака на свет. - Do Tarnin, kto żyw! - wołał głośno, trzepiąc swą rózgą wokoło, a szczególnie mężczyzn blisko stojących. - Do Tarnin!... cóż tu stoicie, mazgaje? - Всичко живо към Тарнини! - викаше той високо и шибаше с пръчката си наоколо, особено мъжете наблизо - Към Тарнини!... Какво стоите тук, мързеливци? - В Тарнины, все в Тарнины! - громко кричал он, хлопая своей розгой кого попало, особенно стоявших поблизости мужчин. - В Тарнины! Что же вы стоите тут, ротозеи! Wszyscy ruszyli się do swoich sanek. Powstał ścisk, gwar, wyszukiwanie i wdziewanie rzuconych futer i burek. Всички се отправиха към шейните си Настъпи блъсканица, вдигна се глъчка, почнаха да търсят и обличат захвърлените си кожени палта и наметала. Все бросились к своим санкам. Поднялся шум, толкотня, все со смехом стали разыскивать и надевать снятые шубы и бурки. Królował śmiech. Навсякъде цареше смях. Смех раздавался кругом. Buchnęła w rozmowach bezmierna wesołość. В разговорите бликна небивала веселост. На всех напала веселость. Zakipiały śmiałe żarty, mignęły tu i owdzie ukradkowe całusy po ręku, jak cieniem zakryte obrazą, która trwa przez mgnienie oka, uśmiechy, których piękność i rozkosz głębia nocy pochłania i życzliwie zataja. Закипяха смели шеги, мярнаха се тук-таме скрити целувки по ръката, закрити като със сянка от кратка гримаса на обидено чувство, усмивки, чиято красота и сладост нощната глъбина поглъща и затаява благосклонно. Послышались смелые шутки; тут и там кавалеры украдкой целовали дамам ручки, и мимолетная тень недовольства; пробежав по личику красавицы, словно прикрывала почищенный поцелуй; дамы дарили кавалеров улыбками, всю прелесть и сладость которых скрывала и таила спасительная ночная тьма. Gdy Rafał dopadł wierzchówki i miał skoczyć na siodło, ujrzał ojca tuż przy sobie. Когато Рафал стигна до кобилката си и се канеше да скочи на седлото, видя баща си до себе си. Когда Рафал подбежал к своей лошади и хотел вскочить в седло, он увидел рядом отца. Cześnik nieznacznie zmacał ręką kark klaczy, badając, czy bardzo zgrzana, i coś pod nosem mruknął. Чесника попипа незабелязано с ръка врата на кобилата, за да провери дали не се е много сгряла, и измърмори нещо под нос. Старый кравчий незаметно пощупал рукой шею лошади, чтобы проверить, не слишком ли Баська разгорячена, и что то буркнул себе под нос. Rafał wiedział, że z tych badań dobrego nic nie wypadnie, ale tylko przekrzywił krakuskę na głowie. Рафал знаеше, че от тия проверки нищо добро не го чака, но само кривна кракуската на главата си. Рафал знал, что эта проверка не сулит ничего хорошего, но только сдвинул набекрень свою краковскую шапку. Co ma być, to tam już jutro... Каквото има да става, утре ще става... Чему быть, того не миновать, да ведь будет оно только завтра… Klacz sama stanęła obok sanek, w których siedziały znajome panie. Кобилата сама спря до шейната, в която седяха познатите дами. Лошадь сама стала около саней, на которых сидели знакомые дамы. Chwilę stali na miejscu, nim ogromny wąż zaprzęgów ruszył się z miejsca. Трябваше да почакат известно време, докато огромната змия от шейни тръгне. Некоторое время им пришлось постоять, пока не тронулся весь длинный, как змея, поезд. Widzieli znowu przed sobą rwący się w kierunku Tarnin barwisty łańcuch. Рафал и дамите пак видяха пред себе си пъстрия низ, който се носеше към Тарнини. Впереди они снова увидели пеструю вереницу саней, мчавшихся по направлению к Тарнинам. Ognie, okrzyki, śpiewy znowu napełniły dolinę. Огньове, провиквания, песни отново изпълниха долината. Огни, крики и песни снова наполнили долину. W dali, na wzgórzu między drzewami, wśród Sandomierskiego Płaskowzgórza, które się skłania ku dolinie Wisły, paliły się światła w oknach starego dworzyszcza. В далечината, на хълма между дърветата всред Сандомежкото плато, което се спускаше към долината на Висла, в прозорците на стария шляхтишки дом пламтяха светлини. Вдали, на холме, посреди Сандомирского плоскогорья, спускающегося к долине Вислы, горели между деревьями огни в окнах старой усадьбы. Kiedy nareszcie i pojazd Helenki ruszył z miejsca, Rafał usłyszał głos ojca, który gramolił się do małych saneczek. - Rwij mi, dnia dzisiejszego, z kopyta do dom i przyjmuj na ganku! Когато най-сетне и шейната на Хеленка тръгна, Рафал чу гласа на баща си, който се мъчеше да се качи в една малка шейничка: - Бягай, дявол да го вземе, веднага в къщи и посрещай гостите. Когда, наконец, тронулись и сани Геленки, Рафал услышал голос отца, с трудом усаживавшегося в маленькие санки: - Скачи сейчас же во весь дух домой и встречай гостей на крыльце! Kawaler z bólem podciął klacz, ze wściekłością przechylił się na siodle i wymijając pochód ruszył cwałem. Момъкът с болка пришпори кобилата, приведе се ядосан върху седлото и като задмина колоната, полетя в галоп. Юноша с болью в сердце пришпорил лошадь, в ярости пригнулся к луке седла и, обгоняя поезд, помчался вскачь. W mig był na ganku. В миг се намери пред входа на бащиния си дом. В мгновение ока он был на крыльце. Już tam pierwsze sanie stawały, i matka w kontusiku drojetowym, z siostrami w odświętnych sukniach, witała gości, błagała o zaszczycenie niskich progów. Първите шейни вече спираха там и майка му във вълнен контош , заедно със сестрите му в празнични рокли, посрещаше гостите и ги молеше да почетат скромния праг на нейния дом. Первые сани уже подъезжали к дому, и мать, в полушелковом кунтуше, с сестрами в праздничных платьях встречала гостей, низко кланяясь и прося почтить своим присутствием их скромное жилище. Rafał stanął przy matce, kłaniał się, zdejmował futra, szuby, wprowadzał panie, znosił krzesła. Рафал застана до майка си, покланяше се, сваляше кожени палта, шуби, въвеждаше дамите, носеше столове. Рафал стал рядом с матерью, он тоже кланялся, снимал меха и шубы, провожал дам, приносил стулья. Wkrótce zjawił się i ojciec. Скоро пристигна и баща му. Вскоре явился и отец. Nikt nie mógł poznać starego Olbromskiego, który nigdzie nie bywał i nikogo prawie nie przyjmował u siebie. Никой не можеше да познае стария Олбромски, който никого не посещаваше и почти никого не приемаше у дома си. Никто не мог узнать старика Ольбромского, который нигде не бывал и почти никого не принимал у себя. Dziś stary zmienił skórę. Днес той се бе напълно променил. Старика словно подменили. Przybrany w piękny kontusz, Bóg wie jakie czasy pamiętający, „na opaszki" wrzucony - w drogi żupan - giął się w ukłonach, muskał wąsa jak za dawnych, pijackich czasów, uśmiechał się, prawił komplementy i sumitował. С блестящ контош, наметнат на раменете, който помнеше кой знае кое време, в скъп жупан , той се огъваше в поклони, поглаждаше мустак, както в някогашните си гуляйджийски времена, усмихваше се, правеше комплименти и се извиняваше. Надев дорогой жупан и накинув на плечи красивый кунтуш, помнивший бог весть какие времена, он низко кланялся гостям, крутил ус, как в былые разгульные времена, улыбался, говорил комплименты, почтительно кланялся высоким гостям. Gdy wstąpiła na ganek jedna z najpoważniejszych matron okolicznych, stary cześnik podał jej ramię i z krygami, muskaniem wąsa oraz odrzucaniem wylotów wiódł ją uroczyście przez tłum, zgromadzony już nie tylko w bawialni, w alkierzach, w ciasnych i niskich izdebkach dworu, ale nawet w sieni, na ganku, w bokówkach starych ciotek, sióstr-panien odwiecznych i rezydentek. Когато на площадката пред входа слезе една от най-важните дами в околността, старият чесник й подаде ръка и като правеше превзети движения и гримаси, поглаждаше мустак и отмяташе назад ръкавите на контоша си, поведе я тържествено през множеството, струпано вече не само в салона, в килерите, в тесните и ниски стаички, но дори в предверията, под навеса пред входа, в страничните помещения за лелите, за сестрите - вечни стари моми, и за бедните роднини. Когда на крыльцо поднялась одна из важных матрон, старый кравчий подал ей руку и, крутя ус, изгибаясь, откидывая рукава кунтуша, торжественно повел ее через толпу, собравшуюся уже не только в гостиной, в боковушах и в остальных тесных и низких комнатках дома, но и в сенях, на крыльце, в клетушках старушек теток, старых дев - сестер и приживалок. Rafał dopilnował, żeby godnie przyjąć swe damy. Рафал се помъчи да посрещне както трябва своите дами. Рафал постарался достойно принять своих дам. Podał ramię pani stolnikowej i wprowadził ją do domu. Той взе подръка пани столникова и я въведе в къщи. Он подал руку жене стольника и проводил ее в дом. Sam nie wiedział, skąd mu się wzięła pewność taka, śmiałość ruchów, ukłonów, które wykonywał, i słów grzecznych, które mówił. Сам не знаеше откъде се намери такава самоувереност у него, такава смелост в движенията, в поклоните, които правеше, и в учтивите думи, които казваше. Юноша сам не знал, откуда у него взялась такая уверенность, смелость движений, поклонов и галантных слов. Pani stolnikowa trzymała za rękę swą towarzyszkę, pannę Helenę, i śmiała się wesoło. Пани столникова държеше за ръка другарката си, панна Хелена, и се смееше весело. Жена стольника держала за руку свою подругу, панну Гелену, и весело смеялась. Stanęli za progiem izby bawialnej, gdzie był już tłok taki, że obrócić się nie było sposobu, gdy cześnik przepraszał właśnie swych gości i zaklinał, żeby się bawili, jak mogą. Те застанаха пред прага на салона, където беше вече толкова претъпкано, че човек не можеше да се обърна; в същото време домакинът се извиняваше пред гостите си и ги заклинаше да се забавляват, както могат. Они остановились на пороге гостиной, где было уже столько народу, что яблоку негде упасть. Старый кравчий приносил извинения и просил гостей веселиться напропалую. - Łuczywa nam tylko sąsiad dobrodziej nie poskąpisz! - wołał ktoś z tłumu. - Само факлите не ни скъпи, ваша милост съседе! - викаше някой от множеството. - Лучины только, дорогой сосед, не пожалейте! - крикнул кто то из толпы. - Wyjdziemy na dziedziniec i jak nad wodą, hulaj dusza! - Ще излезем на двора и както край реката... весели се, душо. - Выйдем во двор и запляшем, как на берегу! Stary zwrócił się w stronę tego głosu i mówił z pięknym ukłonem, śmiejąc się chytrze: - Dom ciasny, na miły Bóg, ciasny, mośćbrodzieju! Бащата се обърна по посока на гласа и каза с изискан поклон, като се смееше лукаво: - Къщата ми е тясна; вярно, тясна е, ваша милост! Старик обернулся на этот голос и с низким поклоном, лукаво усмехаясь, проговорил: - Дом тесен, ей ей, сударь, тесен! Sam to widzę i boleję, ale nieraz tu już krzesano hołubca pod tą strzechą niską za dobrych starych czasów. Сам виждам това и съжалявам, но малко ли пъти тук, под тия схлупени стрехи, се е подскачало и като искрящи кремъци са чаткали токове в добрите стари времена. Сам вижу и болею душой, а все таки в доброе старое время под этой низкой стрехой не раз отплясывали лихую мазурку. Hańbaż by to dla mnie, dnia dzisiejszego, była, gdyby na dziedzińcu tak znakomici goście... Позор би било за мене, дявол да то вземе, ако такива знаменити гости останат на двора... Стыдно было бы мне, если бы нынче такие знатные гости - да во дворе… - Cóż, kiedy ciasno, sąsiadeczku dobrodzieju nasz!... cóż, kiedy ciasno... - Какво да се прави, като е тясно, ваша милост съседе! ... Какво да се прави, тясно е. - Как же быть, когда тесно у вас, соседушка! Как же быть, когда тесно! - Ciasno, nieciasno! - zawołał ktoś inny. - Тясно, не тясно! - извика някой друг. - Тесно, тесно! - воскликнул кто то другой. - Szlachecki dom ciasny, a miejsca w, nim do tańca, dla braci, nie brakło, jak świat światem. - Шляхтишкият дом е тесен, но за братята шляхтичи, откак свят светува място за танцуване никога не е липсвало... - Шляхетский дом тесен, а места в нем для пляски, для гостей испокон веку хватало. Jakoś się rozsuniemy... Ще се сместим някак... Как нибудь раздвинемся. - Mość brodzieje! - wołał głośniej cześnik zarzucając w tył wyloty starego kontusika – mość brodzieje! ściany każę wyjąć z tych oto pradziadowskich węgłów!... - Ваша милост! - извика високо домакинът, като отметна назад ръкавите на стария си контош. - Ваша милост! Ще накарам да махнат стените на тоя прадядовски дом!... - Судари! - кричал еще громче старый кравчий, откидывая назад рукава старого кунтуша. - Судари, да я велю стены снять в этом прадедовском гнезде! - Co znowu! - Откъде накъде! - Да что вы! Miejsca dla nas - świat! Място за нас - колкото щеш! Вон сколько тут места для нас! Muzyka, ustawioną za oknami, grała krakowiaka i kilka par puściło się w tany. Музикантите, наредени крой прозорците, засвириха краковяк и няколко двойки се впуснаха в танц. Музыканты за окном заиграли краковяк, и несколько пар пустились в пляс. Dla stojących nie było już tam miejsca. За правостоящите там вече нямаше място. Для стоявших уже не оставалось места. Tłoczono się tedy z izby do izby. Затова почнаха да се тъпчат от стая в стая. Гости толкались по комнатам. Służba folwarczna, ad hoc poprzebierana w liberyjne kubraki, roznosiła wino na tacach i domowe ciasta. Прислугата в чифлика, предрешена ad hoc в ливреи, разнасяше на подноси вино и сладкиши, домашно производство. Батраки с фольварка, ad hoc переодетые в ливреи, разносили на подносах вино и домашнее печенье. Gwar rozmów napełnił dom cały aż do ostatniej sionki, gdzieś na ogrody wychodzącej. Гълчава изпълни целия дом, дори до последния пруст, който излизаше някъде в градината. Шум голосов наполнил весь дом до последних сенцев, выходивших куда то на огороды. Było wesoło, ale czuli to wszyscy, że o tańcach w tym domu nie może być mowy. Беше весело, но всички чувстваха, че за танц в тая къща не може да става и дума. Было весело, но все чувствовали, что о танцах в этом доме не может быть и речи. Toteż szeptano po cichu, żeby chwilę jeszcze z grzeczności pobawić i ruszyć dalej dla odszukania dworu większego. И зашепнаха тихо, че от учтивост ще трябва да постоят още малко и след това да тръгнат да търсят по просторен дом. Гости поэтому перешептывались, что надо посидеть немного из вежливости и трогаться дальше искать усадьбу попросторнее. W bokówce, gdzie wisiał wielki obraz Matki Boskiej Sulisławskiej ze sczerniałymi od starości ramami, w bokówce, która zamknęła w sobie niejedno już zapewne długie życie, całkowite, od kolebki do grobu, starosta i starościna kuligu prawili długą orację do gospodyni domu, cześnikowej Olbromskiej, częstując ją deską wyrobioną na wzór pszenicznego sandomierskiego placka. В едно странично помещение, където висеше голяма икона на св. Богородица Сулиславска с почерняла от старост рамка и където навярно беше минал, от люлката до гроба, не един дълъг живот, старейшината и старейшинката на кулига се обърнаха с дълга реч към домакинята чесникова Олбромска, като я „черпеха” с една дъска, която уж представляваше пшенична сандомежка пита. В боковушке, где висел большой образ Сулиславской божьей матери в почерневших от времени ризах, в боковушке, где протекла, наверное, не одна долгая жизнь от колыбели до гробовой доски, староста и старостиха поезда держали длинную речь перед хозяйкой дома, преподнося ей доску, выделанную наподобие сандомирского пшеничного пирога. Wskroś tonów muzyki przebijały się do dalszych izb ledwie strzępy tej mowy: - „Cóż tedy czynić - wołał starosta - kiedy kogo astra necesytowały urodzeniem, iż odjąć się nie może naturze i do wesołej przywyknąć konwersacji? През звуците на музиката само откъслечни думи от тая реч стигаха до другите стаи. - Какво да се прави - викаше старейшината, - щом astra така са благословили някого от рождение, та не може да се освободи от природата си и да привикне към весел разговор? Звуки музыки заглушали эту речь, и в остальные комнаты долетали только обрывки ее. - Что поделаешь, - говорил староста, - если кого astra обидели от рождения, и он не может переделать свою природу и научиться вести веселый разговор. Sili się ars, różne media i remedia podając... Мъчи се и сочи различни media и remedia ... Пускает в ход ars, хватается за разные media и remédia. Ale fluctuantur podczas i same nawet nadzieje, kiedy tenax propositi człowiek uchwyci się kresu i portu swego, słusznie zaprawdę gratulari sobie może..." Но fluctuantur Шумът заглуши думите му по-нататък. Но fluctuantur подчас и надежды, что tenax propositi человек достигнет родного предела и пристани и сможет воистину gratulari. Gwar zagłuszył ciąg dalszy. Ale za chwilę znowu dała się słyszeć rzecz miodopłynna: - „Jakoż prędzej niebotyczne cedry zajadłym czas zębem skosi, prędzej kwitnące zwiędnieją laury, aniżeli rozkwitła w serdecznych wirydarzach przyjaźń jakiejkolwiek podpadnie alteracji..." Но след миг отново се чу сладкодумната реч: - „По-скоро упоритото време ще повали небодосягашите кедри, по-скоро цъфтящите лаври ще увехнат, отколкото разцъфтялото в градината на сърдечността приятелство ще попадне в каквато и да било алтернация ...” Общий шум заглушил продолжение. Через минуту, однако, послышалась медоточивая речь: - Но скорее время скосит коварной косой могучие кедры, скорее увянут цветущие лавры, чем в вертоградах души увянет расцветшая дружба… W sąsiednich izdebkach młodzież tańczyła jak mogła, kręcąc się na miejscu. В съседните стаички младежта танцуваше както можеше, като се въртеше на място. В соседних комнатах молодежь танцевала, как могла, топчась на одном месте. Zbliżała się już chwila stanowcza i oglądano się już tylko na arlekina, żeby wydał hasło do odjazdu. Наближаваше вече решителният момент и всички току поглеждаха кога арлекинът ще даде знак за тръгване. Приближалась уже решительная минута и все озирались только на арлекина, который должен был дать сигнал к отъезду. Rzeczywiście przedarł się przez tłum w swej masce, krzycząc i trzepiąc rózgą naokół po sprzętach, ścianach i plecach. И наистина той се провря през тълпата, като викаше и удряше с пръчка по предметите, стените и плещите на хората. Действительно, тот уже проталкивался сквозь толпу в своей маске, крича и хлопая розгой по стенам, мебели, спинам. Stanął na środku obszerniejszego pokoju, zatrzymał tańczących i jeszcze raz wykrzyknął kręcąc się na pięcie: - Hej! kulig, kulig! После застана насред най-просторната стая, спря танцуващите и още веднъж викна, като се въртеше на петата си: - Хей, кулиг, кулиг! Он стал посредине гостиной, остановил танцующих и еще раз прокричал, вертясь на пятке: - Эй! Гуляй, гуляй! Wtedy stary Olbromski znowu z gracją podał ramię swojej matronie. Тогава старият Олбромски отново подаде грациозно ръка на своята матрона. Старик Ольбромский снова галантно подал руку своей почтенной даме. Muzyka urwała i z nagła, niespodzianie ucięła wspaniałego poloneza. Музиката спря и изведнъж неочаквано поде тържествен полонез. Музыканты оборвали танец, и вдруг неожиданно грянул величественный полонез. Wszyscy z podziwieniem oczekiwali, co będzie dalej. Всички учудени зачакаха какво ще стане по-нататък. Все с удивлением ждали, что будет дальше. Cześnik występował z niewymowną precyzją i nadzwyczajnymi ceregielami. Чесникът пристъпваше неизразимо отмерено и необикновено церемониално. Кравчий выступал чрезвычайно церемонно и весьма старательно выделывал ногами. Minął jedną izbę, drugą, jakieś alkierze, bokóweczki, sienie, aż wreszcie zatrzymał się przed szczelnie zamkniętymi drzwiami. Мина една стая, мина втора, мина някакви килери, докато най-сетне се спря пред една плътно затворена врата. Он прошел одну комнату, другую, какие то боковушки, клетушки, сени и, наконец, остановился перед плотно закрытой дверью. Tu zarzucił wyloty, musnął wąsa i z nagła klasnął w ręce. Тук отметна ръкави, поглади мустак и внезапно плесна с ръце. Тут он откинул рукава кунтуша, покрутил свой ус и вдруг хлопнул в ладоши. W mgnieniu oka drzwi się na oścież rozwarły. В миг врата се отвори широко. В мгновение ока двери распахнулись настежь. Oczom idących ukazała się duża, pusta, wysoka i doskonale oświetlona sala. Пред очите на всички се показа голяма, празна и отлично осветена зала. Перед глазами гостей открылся обширный, пустой, высокий и превосходно освещенный зал. Arlekin wyrwał się naprzód i w podskokach ją przebiegł wołając: - Kulig, kulig! Арлекинът се измъкна отпред и я премина, като подскачаше и викаше: - Кулиг, кулиг! Арлекин выскочил вперед и вприпрыжку побежал через весь зал, выкрикивая: - Гуляй, гуляй! Pary wkroczyły do wielkiej izby. Muzyka umieszczona w przeciwległych drzwiach zagrała krakowiaka i cały tłum z okrzykiem wesela puścił się w tany. Двойките влязоха в голямото помещение, музикантите, настанени до отсрещната врата, засвириха краковяк и множеството с радостни викове се впусна в танци. Пары вошли в эту большую комнату. Оркестр, разместившийся у противоположной двери, заиграл краковяк, и вся толпа с веселыми криками пустилась в пляс. Nierychło spostrzeżono, że jest to prosta, stara kuchnia z piekarnią dla czeladzi, przybudowana w tyle dworu. Трябваше да мине доста време, докато забелязаха, че залата е проста, стара кухня с пещ за ратаите, пристроена зад къщата. Гости не сразу заметили, что это просто старая кухня и людская, пристроенная сзади к дому. Cześnik w przewidywaniu kuligowego najazdu kazał ją z sadzy oczyścić, wprawić nową i wywoskować do tańca podłogę. Предвижвайки, че по случай кулига ще дойдат много гости, домакинът беше наредил да я почистят от саждите, да й сложат нов под и да го излъскат с восък за танците. Предвидя, что на масленой съедутся гости, кравчий велел отчистить сажу, настлать новый пол и навощить его для танцев. Ściany zawieszono festonami z jedliny,, olbrzymi komin i piec chlebowy zastawiono świerkowymi drzewkami, tworząc z nich pewien rodzaj leśnej altany. По стените бяха окачени гирлянди от елови клонки, грамадният комин и пещта за хляб бяха затулени със смърчови дръвчета, които образуваха нещо като горска беседка. Стены увесили гирляндами из еловых веток, огромную печь для хлеба загородили елочками, образовав из них как бы беседку. Woskowe świece w drewnianych lichtarzach, które przybito do ścian, rzucały rzęsiste światło. Восъчни свещи в приковани на стените дървени свещници хвърляха обилна светлина. Восковые свечк в прибитых к стенам деревянных подсвечниках бросали яркий свет. - Ot, to mi figiel gracki! - wołano ze wszech stron. - Това се казва номер! - викнаха от всички страни. - Вот это здорово!.. - слышались возгласы со всех сторон. - To po naszemu! - Така е по нашенски! - Это по нашему! - To lubimy! - Това ни харесва! - Это чудно! - W górę gospodarza! - Да живее домакинът! - Качать хозяина! Ot, to prawdziwa niespodzianka! Това е то истинска изненада! Вот это неожиданность! - W to nam graj! - Това ни допада! - Вот это угодил! Teraz dopiero wyzwoliła się zabawa co się nazywa. Едвам сега започна истинска забава. Только теперь гости разгулялись на воле. Wszystko co młodsze znalazło się w sali i hulać zaczęło. Всичко младо се озова в залата и почна да се весели. Все, кто помоложе, собрались в зале и пустились в пляс. Były tam i modne fraczki, i starodawnym krojem szyte kontusiki, głowy w lokach i podstrzyżone. Там имаше и модни фракчета, и старомодни контоши, глави с дълга, накъдрена или с подстригана коса. Были там и модные фраки, и старинного покроя кунтуши, и завитые, и стриженые головы. Większość panien miała już na sobie suknie odkrywające ramiona, a czoła zakryte puklami włosów, ale nie brakło dziewic odzianych w staromodne suknie, w lewitki i bufonki, w krótkie rękawki z długimi angażantkami z koronek. Повечето от дамите бяха с рокли, които оставяха раменете открити, а челата им бяха закрити от букли. Не липсваха обаче и момичета със старомодни рокли, с левитки и буфонки с къси ръкави и дълга дантелени маншети. Панночки по большей части нарядились в открытые платья, на лоб спустили букли; но было немало девушек во всяких старомодных платьях: и пышных и гладких, а то и с короткими рукавчиками и с длинными кружевными манжетами. Wszystko to mieszało się w tłum barwisty, utkany mnóstwem kierezji chłopskich, krakowskich „suk", gorsetów i białych bufiastych rękawów. Всичко това се смесваше в пъстроцветната тълпа от множество селски керезии , краковски сукмани, корсети и бели буфести ръкави. В пестрой толпе то и дело мелькали мужские кафтаны, краковские темные, шитые белыми шнурами и выложенные красным сукном сермяги, корсажи и пышные белые рукава. W pierwszej chwili tuliła się po kątach młodzież uboższa, ale wnet radość powszechna wciągnęła w wir i najmniej odważnych. Отначало по-бедната младеж се свиваше по ъглите, но скоро общата радост въвлече във вира и най-боязливите. Скачала молодежь победнее жалась по углам, но скоро вихрь веселья увлек и самых робких. Chwilami ta rozbawiona młódź sprawiała wrażenie zdrowej, dzielnej, urodziwej stadniny, pędzącej z krańca w kraniec po błoniu. Понякога тая развеселена младеж правеше впечатление на здраво, енергично, напето стадо, което тича по някоя ливада от единия й край до другия. По временам казалось, что это не толпа молодежи пляшет в зале, а здоровый, крепкий, красивый табун несется из края в край по степи. Nowa podłoga dudniła jak skóra na bębnie, światło jarzęcych świec chyliło się poziomo to w tę, to w inną stronę, zawieszone festony chwiały się do taktu, a cała izba, zdało się, trzeszczała w swych węgłach. Новият под бумтеше като кожа на тъпан, пламъчетата на запалените свещи се навеждаха дори хоризонтално ту на една, ту на друга страна, окачените гирлянди се люлееха според такта, а цялата стая сякаш пращеше из основи. Новый пол гудел, как кожа на барабане, колебалось пламя восковых свечей, качались в такт гирлянды, и вся комната, казалось, ходила ходуном. Wrzawa uciechy huczała w niej jak spieniona woda. Радостната глъч фучеше в нея като разпенена вода. Толпа шумела, веселясь, как пенистый поток. Zdrowie, młodość i kipiące życie przemieniły ten taniec w wylew radości. Здравето, младостта и кипналият живот бяха превърнали тоя танц в излив на радост. Полная жизни и здоровья молодежь самый танец обратила в бурное проявление радости. Bawiono się z pełnego serca, hulano z potrzeby dusznej, tańczono w całym znaczeniu tego wyrazu do upadłego. Забавляваха се с цялото си сърце, веселяха се от душевна потреба, танцуваха до припадане в буквалния смисъл на тая дума. Она веселилась от полноты сердца, ликовала потому, что этого жаждала ее душа, плясала в полном смысле этого слова до упаду. Słychać było tylko śmiech i krzesanie hołubców. Чуваше се само смехът и потропването на танцуващите. Слышен был только смех да топот каблуков. Otwarto drzwi, gdyż było duszno nawet w tak wielkiej izbie. Отвориха вратата, защото беше душно дори в тая толкова голяма стая. Двери открыли настежь, потому что было душно даже в такой огромной комнате. Ktoś spróbował odemknąć okna, a gdy się okazało, że są na głucho zabite gwoździami, wyrzucił je razem z futryną. Някой се опита да отвори и прозорците, но когато се оказа, че са заковани с гвоздеи, изкърти ги заедно с касите. Кто то попробовал открыть окна, но когда оказалось, что они наглухо забиты гвоздями, выломал их вместе с рамами. Wnet z dwu czarnych otworów wionęły białawe obłoki i ukazały się w nich liczne głowy czeladzi, dziewek i parobków wiejskich, co z rozdziawionymi ustami patrzali nieruchomo na to pańskie „granie". Веднага от двата зеещи черни отвора нахлуха белезникави облачета и се показаха множество глави на чифлишки работници, на селски момичета и ратаи, които зяпнали гледаха неподвижно тая господарска забава. В два черных проема ворвались белые морозные облака, и гости увидели толпу дворовых и деревенских девок и парней, которые, разинув рты, смотрели, как забавляются паны. Starsi z gości, nacieszywszy się rozkoszą młodych, natupawszy w miejscu i po wyładowaniu westchnień za ubiegłymi laty, rozpełzli się po stancyjkach dworu. По-възрастните от гостите, след като се нарадваха на удоволствието на младите, като се натропаха на място и се навъздишаха за отлетелите години, се пръснаха из разните помещения на дома. Гости постарше, натоптавшись да налюбовавшись на счастливую молодежь и повздыхав о добром старом времени, расползлись по комнатушкам. Wszystkie alkierzyki i przybudówki z niskimi powałami, o wapnem wybielonych belkach, pełne były gwaru i śmiechu. Всички килерчета и пристройчици със схлупени тавани и варосани греди се напълниха с глъч и смях. Все боковуши и пристроечки с низкими потолками и побеленными известкой бревенчатыми стенами, наполнились говором и смехом. Każda z tych skrytek miała już swój choćby najmniejszy stół i grono biesiadników. Всяко от тия потулени кътчета имаше вече, своя, макар и най-малка масичка и компания веселящи се. В каждом укромном уголке был уже свой, пусть самый маленький, столик и кружок сотрапезников. Niektóre łączyły się między sobą nakryciami, tworząc jadalnię dziwnie powykrzywianą, która szła wskroś całego dworzyszcza. На места масите от няколко помещения бяха съединени в обща трапеза и така се образуваше причудливо разкривена столова, която минаваше през целия дом. В некоторых комнатах столы были поставлены в ряд, и получилась причудливо изогнутая столовая, которая тянулась через весь дом. Jedzono na porcelanie, na cynie, na holenderskiej farfurze, na wszelkim naczyniu, jakie w domu było. Ядяха в порцеланови, в калаени съдове, в холандски фарфор, във всякакви съдинки, каквито се намираха в къщи. Ели на фаянсе, на олове, на голландском фарфоре, на всякой посуде, какая только нашлась в доме. Przepłynęła już była kolejka gdańskich wódek, obnoszono potrawy i strugą lać się zaczął węgrzyn. Минал беше вече редът на гданските водки, поднесени бяха гозбите и като река почна да се лее унгарско вино. Уже выпили гданьской водки, стали обносить блюда, и рекой полилось венгерское. Szlachta piła. Шляхтата пиеше. Шляхта пила. Większość przyjechała już dobrze podochocona, a teraz weseliła serce do znaku. Повечето бяха пристигнали вече доста посръбнали и сега веселяха сърцата си до припадане. Большая часть гостей приехала уже навеселе, а сейчас была пьяна до бесчувствия. Gospodarz, gospodyni, dwie ich córki i syn obsługiwali gości. Стопанинът, стопанката, двете им дъщери и синът обслужваха гостите. Хозяин, хозяйка, две их дочки и сын прислуживали гостям. Rafał, obchodząc stoły z dzbanem wina, słyszał mimo chęci szeptane rozmowy. - Beczkę węgrzyna sprowadził na saniach z Krakowa stary kutwa, słyszeliście? Когато обикаляше масите с кана вино, Рафал чуваше, без да ще, разговорите, водени шепнешком. - Старият съперник докарал от Краков с шейна бъчва унгарско вино. Чували ли сте подобно нещо? Когда Рафал обходил столы со жбаном вина, его ухо невольно ловило шепот: - Бочку венгерского старый скупердяга привез на санях из Кракова! Слышали? - Cuda, cuda... - Чудо-чудо!... - Чудеса, чудеса… - Starsza córka skwaśniała im na ocet siedmiu złodziei, więc teraz z młodszą umyślili spróbować z innej beczki. - По-голямата им дъщеря се е вкиснала на оцет, та сега са наумили с младата да опитат другояче. - Старшая дочка в девках засиделась, прокисло винцо, сущий уксус стало, вот он с младшей надумал из другой бочки попробовать. - Sarnie combry jadą! - Сърнешки бутове ядат! - Смотри ка, бок серны едят! - Widziałeś sąsiad... Видя ли, съседе... Видали, сосед… Jak mi Bóg miły - sarnina! Бога ми - сърна! Ей ей - бок серны! - Combry, ale baranie. - Бутове - вярно, само че овнешки. - Бок то бок, да только не серны, а бараний. - Mnie aby waszmość powiesz! - На мене ли ще ги разправяш тия, ваша милост! - Что вы мне говорите! Ja węchem poznam cuch sarni, kiedy się jeszcze na brytfannie smaży, a dopieroż na półmisku... Аз по миризмата познавам сърнешкото, още когато се пържи в тигана, камо ли когато е в чинията... Да я носом потяну и серну учую, когда она еще на противне жарится, а уж на блюде… - Gdzie indziej mówiono jeszcze ciszej: - Tańce w kuchni, a przyjęcie w bokówkach. Другите приказваха още по-тихо: - Танците - в кухнята, а приемът - в пристройките. В другом месте говорили еще тише: - Танцы на кухне, а прием - в боковушках… - Piastowskim obyczajem... - Както е било при Пястите ... - Как при Пястах… - Pastuchy od prosiąt w lejbikach z galonami. - Предрешили свинарите в ливреи с галони. - Свинопасы в кафтанах с галунами… Rafał płonął ze wstydu, gdy nie postrzeżony słuchał słów takich. Рафал гореше от срам, когато незабелязан слушаше тия думи. Рафал сгорел со стыда, услышав случайно такие разговоры. Najbardziej go zabolał szyderczy śmiech pięknej pani. Най-много го заболя от саркастичния смях на красивата дама. Особенно больно ему стало, когда до слуха ею донесся язвительный смех прекрасной стольничихи. Skoro tylko mógł się wymknąć, biegł do izby bawialnej. За това, щом сполучеше да се измъкне, изтичваше в салона. Как только ему удавалось улизнуть, он бежал в комнату, где веселилась молодежь. Tam ścigał oczyma błękitną panienkę. Там следеше с очи облечената в светлосиньо девойка. Там он искал глазами панну в голубом. Smutek uciskał mu serce w chwili kiedy spostrzegał, że tańcząc z kim innym była wesoła i rozbawiona. А когато видеше, че е весела и оживена, като танцува с другиго, тъга свиваше сърцето му. Сердце у него сжималось от тоски, когда он видел, что, веселая и довольная, она танцует с другим. Kiedy go spostrzegała, oczy jej śmiały się jeszcze bardziej, jakoś promiennie i z radością. Но на нея, щом го забележеше, очите й светваха още повече, засияваха от радост. Остановившись на нем, ее глаза улыбались еще веселее какой то лучезарной, радостной улыбкой. Wówczas na jedną sekundę nie rozstawały się ich oczy. Były ciągle zwrócone... Тогава за секунда погледите им се сливаха... Ни на одно мгновение не могли они отвести глаз друг от друга. Все время тянулись друг к другу… Nawet podczas drabantów i anglezów, które usiłowała zainaugurować młodzież wykwintniejsza i bardziej światowa (od strony Zawichosta), panna Helena odwracała głowę w tym kierunku, gdzie był jej kawaler. Дори докато танцуваха драбанти и ангелези, които по-изисканата и по-светската младеж (от Завихостинско) се опитваше да започне, пана Хелена извръщаше глава в оная посока, където се намираше нейният кавалер. Даже во время драбантов и кадрилей, которыми пыталась щегольнуть более утонченная и светская молодежь (из Завихоста), панна Гелена поворачивала голову туда, где был ее кавалер. Gdy w przerwach między jednym tańcem a drugim przechadzała się z towarzyszkami, Rafał przyłączał się do niej na chwilę. А когато в паузата между танците се разхождаше с другарки, Рафал отиваше за малко при нея. Когда в перерывах между танцами она прохаживалась с подругами, Рафал на минуту присоединялся к ней. Nie mógł, po prostu nie był w możności oderwać oczu od tego widoku, jak usta jej uśmiechają się z dziecinną szczerością, a jednocześnie słowa są napuszone i przymusowy wyraz powagi nadaje twarzy siła woli. Той не можеше, просто не беше в състояние да откъсне очи от гледката, която представляваше тя, когато устата й се усмихваше с детинска искреност, докато в същото време думите й бяха надути, а силата на волята придаваше на лицето й престорено сериозен израз. Он не мог, положительно не мог наглядеться на нее, когда она улыбалась с детской искренностью в то время, как речь ее была надменной и выражение лица принужденным и серьезным. Kiedy tak błądzili między ludźmi, nie wiedząc, co do siebie mówić, ośmielali się każdym spojrzeniem i oczyma mówili sobie rzeczy niewysłowione. Като блуждаеха така между хората, без да знаят какво да си кажат с всеки поглед те добиваха смелост и с очи си говореха неизречени думи. Блуждая так в толпе людей, не зная, что сказать друг другу, они становились все смелее, и глаза их говорили друг другу все то, чего они не могли выразить словами. Były chwile nadziemskie, że szli obok siebie z utopionymi w źrenicach źrenicami, zaczarowani przez uśmiechy omdlałe ze szczęścia. Преживяваха свръхземни мигове, когато вървяха един до друг с потопени зеници в зеници, омагьосани от усмивките, премалели от щастие. Бывали минуты неземного блаженства, когда они шли рядом, не сводя глаз друг с друга, зачарованные улыбками, обессиленные сладкой истомой. Zdumienie przenikało ich serca aż do samej głębi i trwoga nieznana, a nie przekraczająca czasu mgnienia powieki. Удивление и непозната тревога, по-къса от едно мигване на окото, пронизваха сърцата им до дъно. Сердца их были полны удивления, и неведомая тревога на короткое мгновение охватывала их. Oczy jej, błękitne jak w dzień letni dalekie lasy, stawały się z nagła ciemnymi i nabierały siły ognia, na obraz płomieni prędko wybuchających. Нейните очи, сини като далечни гори в летен ден, внезапно потъмняваха и блясваха, заприличваха на бързо избухващи пламъци. Ее глаза, синие, как дальние леса в летний день, темнели вдруг и вспыхивали, как пламя. Wtedy przez krótkie chwile iskrzył się w nich jak gdyby gniew, drżały jakieś pragnienia, żal powstały z niczego... Тогава в тях за миг заискряваше като че ли гняв, затрептяваха някакви желания и безпричинна скръб... Они словно загорались на мгновение то гневом, то огнем желания, то светились вдруг непонятной тоской… Nie wiedzące o sobie wzruszenia, gorące, namiętne, dziecięco niewinne i naiwnie lubienie, przepływały szybko przez twarz i gasły nagle w wybuchach śmiechu niespodzianego, a ostrego jak toczony sztylet. Вълнения, които не знаеха нищо едно за друго, горещи, страстни, детско-невинни и наивно-сладострастни, прелитаха бързо през лицето и гаснеха внезапно във взривовете от неочакван, но остър като кама смях. Безотчетное волнение страсти, пылкой, горячей, детски невинной и наивно нескромной, отражалось на их лицах и гасло мгновенно в неожиданном взрыве смеха, резкого, как отточенный кинжал. Wszczynali jakąś rozmowę, nie wiedzieć dlaczego półgłosem prowadzoną, o wszystkim i niczym, o niebie i ziemi, o frakach i najładniejszych imionach, o łacinie i głębokim śniegu... Od tej rozkoszy ciągle odrywały Rafała wskazówki ojca, nawoływania matki lub sióstr. Подемаха някакъв разговор, воден, кой знае защо, полугласно, за всичко и за нищо, за небето и земята, за фраковете и за най-хубавите имена, за латинския език и за дълбокия сняг...От това удоволствие откъсваха Рафал указанията на бащата и повикванията на майка му и сестрите. Они начинали разговор, сами не зная почему, вполголоса, обо всем и ни о чем, о небе и земле, о фраках и самых красивых именах, о латыни и глубоком снеге… От этого блаженства Рафала постоянно отрывал отец со своими поручениями, мать или сестры, то и дело звавшие его. Dawał tedy szturchańce i rady sługusom, zapraszał co znaczniejsze osoby do jedzenia i picia, a nawet podawał fajki i własnoręcznie zapalał fidybusy. Тогава той подканяше прислугата и й даваше нареждания, канеше по-видните гости да ядат и пият, дори сам поднасяше лули и огън. Он давал тумаки и указания слугам, угощал самых знатных гостей, подавал им даже трубки и сам зажигал бумажный жгут для закурки. Kłaniał się, mówił niezliczoną ilość słów grzecznych, ledwo-ledwo rozumiejąc, co mianowicie mówi. Покланяше се, изказваше безброй учтиви думи, като едва-едва разбираше какво точно говори. Он кланялся, говорил кучу любезностей, сам едва понимая, что же это он говорит. Ten stan niepewności języka bardzo potęgowało ciągłe przepijanie do młodych sąsiadów. Това състояние на несигурност в езика биваше особено засилвано от постоянно вдиганите наздравици с младите съседи. Он все время чокался с молодыми соседями, и язык от этого все больше у него заплетался. Pierwszy to raz w życiu Rafał pił bezkarnie, i to starego węgrzyna. За първи път през живота си Рафал пиеше безнаказано, и то старо унгарско вино. Первый раз в жизни Рафал пил безнаказанно, да еще старое венгерское. Gwarzył też coraz głośniej, śmielej, płynniej, kwieciściej. Сега той говореше все по-шумно, смело, без запъвания, цветисто. Он болтал все громче, смелее, развязнее и цветистей. Biegał między tłumem i coraz jawniej szukał oczyma panny Helenki. Тичаше всред множество и все по-явно диреше с очи панна Хеленка. Бегал в толпе и, почти не таясь, искал глазами панну Геленку. Tak minęła noc. Така мина нощта. Так прошла ночь. Nad ranem, po dłuższym odpoczynku, muzyka znowu zagrała. На разсъмване музиката отново засвири след дълга почивка. Под утро, когда гости успели отдохнуть, опять заиграла музыка. Młody gospodarz wychylił jeszcze kilka kieliszków wina w ręce jednego z sąsiadów, równie jak on dorastającego i z nagła uczuł taką miłość do tego młodziana, że razem z nim udał się do sąsiedniego pokoju i zaczął mu ze łzami wyjawiać najsekretniejsze swoje tajemnice. Младият стопанин обърна няколко чашки вино заедно с един съсед, също като него младеж - и изведнъж почувства такава обич към него, че двамата преминаха в съседната стая и Рафал със сълзи на очи почна да му разкрива най-съкровенните си тайни. Молодой хозяин выпил еще несколько рюмок вина с одним из соседей, таким же безусым, как и он, - и вдруг почувствовал такую любовь к этому юнцу, что забился с ним в одну из смежных комнат и стал со слезами открывать ему свои самые сокровенные тайны. W trakcie tych zwierzeń spostrzegł, że przez sionkę przyległą przesunęła się jakaś osoba niby obłoczek niebieski. Както се доверяваше така, той забеляза, че в коридора се мярна една особа, приличаща на син облак. Во время этих признаний он заметил, что через соседний коридорчик проскользнула, словно голубое облачко, женская фигурка. Co tchu pobiegł za nią pragnąc jej służyć, w razie gdyby czegokolwiek potrzebowała. Завтече се подире й с все сили; желаеше да й услужи, ако се нуждаеше от нещо. Рафал тотчас ринулся вслед за дамой, чтобы в случае необходимости услужить ей. Rozdzielił tłum szlachty, głośno, z plastycznymi ruchami rozmawiającej, i szybko ,wszedł do zacisza przeznaczonego na gotowalnię damską. Той си проправи път през множеството шляхтичи, които разговаряха високо и с изразителни жестове, и бързо влезе в помещението, предназначено за дамска стая. Пробившись через толпу шляхтичей, которые громко разговаривали, сопровождая свои слова выразительными жестами, он торопливо вошел в укромный уголок, предназначенный для дамского будуара. Było tam pusto. Беше пусто. Там было пусто. Woskowe świece słabo paliły się przed starym, sczerniałym zwierciadłem. Восъчните свещи хвърляха слаба светлина пред старото, почерняло огледало. Восковые свечи тускло горели перед старым почернелым зеркалом. W kącie tego pokoju panna Helenka klęczała na ziemi i wyrównywała, jak mogła, oberwaną w tańcu plisę swe j sukienki. В ъгъла на тази стая панна Хеленка беше коленичила на земята и оправяше, доколкото можеше, откъснатото в танца плисе на роклята си. В углу стояла на коленях панна Геленка и старалась прикрепить оборвавшуюся во время танцев подшивку платья. Rafał zobaczył ją raptem. Рафал веднага я съзря. Рафал только сейчас увидел, что это она. Ujrzał jakby pierwszy raz w życiu kolor jej lic, nie dający się z niczym na świecie porównać, wybuch pąsowego ognia policzków spływającego w delikatny śnieżnobiały mat czoła. И сякаш за пръв път в живота си видя несравнимия с нищо на света цвят на лицето й и избухналата огнена червенина по бузите, която се сливаше с нежната снежно бяла матовост на челото. Точно в первый раз он заметил, как изумителен, несравненен цвет ее щечек, как заливаются они вдруг ярким румянцем, как румянец постепенно переходит в нежную матовую белизну лба. Zobaczył jasne, puszyste włosy... Видя светлата, пухкава коса... Он увидел светлые, пушистые волосы… Spostrzegłszy go wyprostowała się i wlepiła weń przestraszone, upajające .oczy, oczy o żałosnym błękicie kwiatu lobelii. Щом го забеляза, девойката се изправи и впи в него изплашените си омайващи очи, очи с тъжната синева на цвета на лобелията . Заметив его, Геленка быстро встала и вперила в него испуганные прелестные глаза, печальной синевой своей напоминавшие цветок лобелии. Coś wyrzekł, wyszeptał... Рафал изрече нещо, прошепна... Рафал что то промолвил, прошептал… Zbliżył się do niej bezradnie stojącej. Приближи се до нея; а тя стоеше безпомощна. Она стояла, не зная что делать. Posunęła się, żeby wyjść stamtąd. Тръгна да си излезе. Он подошел к ней. Wtedy bezwiednym ruchem ujął jej ręce, nachylił usta i dotknął wargami jasnych włosów. Тогава с несъзнателно движение той улови ръцете й, наведе уста и докосна с устни светлата й коса. Она сделала движение, чтобы уйти. Сам не сознавая, что делает, он взял ее за руки, наклонился и приник устами к ее светлым волосам. Przez chwilę trwał ten piekący, namiętny pocałunek. Миг продължи тая пареща, страстна целувка. С минуту длился этот жгучий, страстный поцелуй. Cichy okrzyk wyrwał się z jej piersi. Тих вик се изтръгна от гърдите на девойката. Тихий возглас вырвался из ее груди. Odsunęła go w zdumieniu i wyszła. Тя отблъсна смаяна Рафал и излезе. В изумлении она отстранила его и вышла из комнаты. Rafał stał plecami o ścianę oparty tak, jak go zostawiła. А той остана така, както го остави тя: опрян с гръб о стената. Рафал застыл, прислонившись спиною к стене. W głowie jego, w piersiach, w uszach, w sercu zlewały się oddalone, rzewne, namiętne dźwięki mazura i jeden szczególnie, najwyższy, najrozkoszniejszy spazm skrzypiec. В главата му, в гърдите, в ушите, в сърцето се изливаха далечни, вълнуващи звуци на мазурка, особено един, най-високият, най-сладкият - на цигулката. В голове, в груди, в ушах, в сердце звучала отдаленная, тоскливая и страстная мелодия мазурки, особенно один высокий, упоительный, захлебывающийся аккорд скрипок. Szalonym szczęściem napełniało go drganie całego domu od tańca i zgiełkliwy gwar przechodzący w bezładną wrzawę. Тресенето на целия дом от танците и глъчката, която се превръщаше в безредна врява, го изпълваше лудо щастие. Бурным счастьем наполнял его душу топот ног, от которого дрожал весь дом, и громкий говор, переходивший в беспорядочный шум. W czaszkę waliły młoty krwi, a w oczach płomienie świec migotały jak sama wcielona, widoma rozkosz miotająca się w sercu. Кръвта удряше в черепа му като чукове, а пламъчетата на свещите трепкаха в очите като въплъщение на щастието, което пърхаше в сърцето му. В висках молотом стучала кровь, а в глазах мерцали огни свечей, словно живой, воплощенный трепет его упоенного сердца. Zaśmiał się na cały głos i twardym krokiem wyszedł stamtąd. Рафал се засмя с отривист глас и с твърда крачка излезе от стаята. Он громко засмеялся и твердым шагом вышел из комнаты. Zdawało mu się; że teraz już z radości nie wytrzyma. Струваше му се, че няма да издържи от радост. Ему казалось, что он не выдержит такого счастья. To już koniec! Това е вече краят. Кончено! Rozwali pięściami, nogą rozkopie i na drzazgi rozsiepie ten cały dom, wyzwie tu wszystkich i zeklnie. Ще събори с юмруци, ще разбие с крака, ще насече на трески целия този дом, ще кресне на всички, ще ги наругае. Он разнесет размечет, разобьет в щепы весь этот дом! Всем бросит вызов и нанесет оскорбление. Będzie się z każdym bił na śmierć, kto by śmiał... Ще се бие на живот и смърт с всеки, който посмее... Будет драться насмерть с каждым, кто бы посмел… Tak postanowiwszy padł w ramiona pierwszego z brzegu brzuchatego szlachcica, który go z miejsca, a bez żadnej racji, zaczął dusić w uścisku i kłuć po twarzy ogoloną brodą. Като реши така, той падна в обятията на първия срещнат коремест шляхтич, който почна веднага, без какво и да е основание, да го души в прегръдките си и да го боде по лицето с избръснатата си брада. Приняв это решение, он упал на грудь первому попавшемуся толстопузому шляхтичу, который тотчас, ни с того ни с сего, стал душить его в объятиях и колоть своей щетиной. Rafał wypił z nim braterski, na wieczne czasy, kielich i płacząc ze szczęścia rzewnymi łzami szedł dalej. Рафал пи с него чаша за побратимство на вечни времена и като плачеше от щастие с обилни сълзи, продължи по-нататък. Рафал выпил с ним на брудершафт и, рыдая от счастья умиленными слезами, пошел дальше. W sąsiedniej izbie ujrzał rodzonego swego ojca złączonego dziwnym uściskiem z księdzem dziekanem, który się na ten kulig przypadkowo zaplątał. В съседната стая видя родния си баща, слял се в причудлива прегръдка със свещеника-декан , който случайно беше попаднал на тоя кулиг. В соседней комнате он увидел отца в обнимку со старым ксендзом благочинным, который тоже случайно приплелся на масленичное гулянье. Gruby dziekan trzymał starego cześnika za ramiona, a cześnik dziekana za żebra, i obadwaj, rzadko kiedy jednocześnie, ale z wielkim usiłowaniem zachowania taktu mazura, skakali pod powałę na jednym miejscu, w ciasnym kąciku między stołem i szafą, piejąc zupełnie cudzymi głosami: - Hej, dziś dziś! Hej, dziś dziś! Дебелият декан беше хванал старият чесник за раменете, а чесникът - декана за ребрата, и двамата - много рядко едновременно, н с голямо усилие да спазят такта на мазурката - подскачаха на едно място, в тясното кътче между масата и шкафа, и пееха с напълно чужди гласове: Хей, троп-троп! Хей, троп-троп! Толстяк благочинный обхватил руками старика кравчего, а кравчий обнял за талию ксендза, и оба, тщетно силясь следовать такту мазурки, скакали до потолка на одном месте в тесном уголке между столом и шкафом и горланили при этом не своим голосом: - Тру ля ля, тру ля ля! Nikt na nich uwagi nie zwracał. Никой не им обръщаше внимание. Никто не обращал на них внимания. Przy stole siedziało kilkunastu biboszów, którym już z czupryn tęgo się kurzyło. Около масата седяха петнадесетина пиячи, които се бяха здравата натряскали. За столом сидело человек двадцать гуляк, которых уже здорово разобрало от винных паров. Porozpinali kontusze i siedzieli w żupanach z kitaju, sagatysu, kamlotu. Те бяха разкопчали контошите си и седяха в жупани от китайка, сагатис или камльот . Они расстегнули кунтуши и сидели в жупанах из китайки, полотна и камлота. Niektórzy coś krzyczeli ochrypłymi głosami. Някои викаха нещо с пресипнали гласове. Некоторые из них что то орали охрипшими голосами. Jeden podnosił co chwila cybuch, gruby jak maczuga, grożąc nie wiadomo komu. Един току вдигаше чибук, дебел като тояга, и заплашваше кой знае кого. Один, грозясь неизвестно кому, то и дело замахивался толстым, как дубина, чубуком. Naprzeciwko niego stał szlachcic, chudy, mizerny, zawiędły, i wołał: - A, mówię, tak! Срещу него стоеше някакъв шляхтич, сух, слаб, повехнал, и викаше: - А, казвам, така ли! Перед ним стоял худой, иссохший шляхтич и орал: - Да, говорю! To tak, mówię! Така, значи казвам! Да, да, говорю! Czekajże, rybeńko... Чакай тогава, пиленцето ми... Погоди ты у меня, милый… Od razu rym go w pysk, rym z drugiej i to arte. И веднага - бух в муцуната, бух от другата страна, и то arte. Бац его по морде раз, бац другой, да arte. Dopiero wtedy rura mu zmiękła... Чак тогава омекна... Тут только он сдался… Do nóg mi. Падна в краката ми. Повалился в ноги. „Wielmożny panie, powiada, wszystko jak przy świętym konfesjonale..." „Ваша милост -казва, - ще призная всичко като на изповед..." «Вельможный, говорит, пан, все скажу, как на духу…» Ktoś spał na ręku, całym ciałem rzuciwszy się na stół. Някой спеше, сложил глава върху ръката си, отпуснал цялото си тяло върху масата. Кто то спал, подложив под голову кулак и всем телом навалившись на стол. Okna były otwarte i jasne światło księżyca dogasało już przy słabym blasku daleko wstającego słońca. Прозорците бяха отворени и бледата светлина на луната гаснеше вече пред слабия блясък на далече изгряващото слънце. Окна были открыты, и бледный свет месяца догорал уже при слабом зареве восходящего солнца. Z izby, gdzie tańczono, dolatywał śpiew krakowiaka, tak rześki, szczęśliwy i radosny, że aż same nogi drgały: W Krakowie na sali Niemcy tańcowali... От помещението където танцуваха, долиташе пеене на краковяк - толкова бодър, щастлив и радостен, че краката сами трепкаха: В Краков немците танцуват, веселба и звън. Из той комнаты, где плясала молодежь, долетали звуки краковяка, такие залихватские, разгульные и веселые, что ноги сами просились в пляс. В Кракове да в зале Немцы танцевали… Polak wąsem ruszył. Wszyscy uciekali. Мръднал си поляк мустака, хукнали навън. Поляк усом шевельнул - Все поубегали… Naokół przyklaskiwano, przytupywano. Наоколо ръкопляскаха и потропваха в такт. Кругом хлопали в ладоши и притопывали ногами. Z kąta ozwał się jakiś zapity, ochrypły głos: - Aby to jedno prawda... От ъгъла се обади един пиянски, пресипнал глас: - Да беше поне истина... Из угла раздался чей то пьяный, хриплый голос: - Вот это верно… Ogromnie te Niemcy pouciekały, i to z Krakowa. Много са избягали немците... и то от Краков! Здорово бежали немцы из Кракова. Ale go zaraz skarcił i zagłuszył okrzyk powszechny: - A tobyś waść siedział i ciągnął likwor, skoro go masz przed nosem. - А ти, ваша милост, си готов да седиш и да смучеш ликьора, дето са го сложили пред носа ти. Но его тотчас заглушил и заставил умолкнуть общий хор: - Сидел бы, сударь, да потягивал ликер, раз уж стоит под носом. Oto filozof... Гледай го какъв е философ... Тоже философ… Rafał poszedł do sali tanecznej, oparł się tam plecami o ścianę i rozpalonym okiem śledził każdy ruch panny Heleny. Рафал отиде в залата за танцуване, опря се с гръб о стената и с пламвали очи заследи всяко движение на панна Хеленка. Рафал пошел в зал и, прислонившись к стене, горящими глазами следил за каждым движением панны Гелены. W pewnej chwili ujrzał, że tłum mężczyzn stojących przed nim rozsunął się i że jedna z panien tańczących wybrała go w mazurze. По едно време видя, че мъжете пред него сториха път и една от танцуващите девойки го покани за мазурка. Толпа стоявших перед ним мужчин вдруг расступилась, давая дорогу одной из дам, которая избрала его своим кавалером в мазурке. Podał jej rękę i przebiegł salę niezupełnie właściwymi skokami. Той й подаде ръка и премина през залата с не дотам правилни стъпки. Он подал ей руку и пробежал весь зал не совсем твердым шагом. Po chwili uczuł w swej ręce dłoń panny Helenki. След миг усети в ръката си дланта на панна Хеленка. Спустя минуту Рафал почувствовал в своей руке ручку панны Гелены. Oprzytomniał. Опомни се. Он очнулся. Krew zbiegła mu do serca. Кръв нахлу в сърцето му. Кровь прилила у него к сердцу. Głos zupełnie obcy, jakby duch jakiś postronny, szatan czy anioł, przemówił przez jego usta tak cicho, że tylko ona mogła posłyszeć te straszliwe wyrazy, które mu pierś rozdzierały: - Przyjadę do Dersławic!... Един съвсем чужд глас - като на някакъв дух, сатана или ангел - заговори през устата му толкова тихо, че само тя можа да чуе тия страшни думи, които раздираха гърдите му: - Ще дойда в Дерславице!... Совершенно чужим голосом, словно его устами говорил какой то дух, дьявол ли, ангел ли, он прошептал так тихо, что только она одна могла услышать те ужасные слова, которые теснились в его груди: - Я приеду в Дерславицы… W nocy. Някоя нощ. Ночью. Na koniu. На кон. Верхом. Czekaj mię przy oknie od ogrodu. Чакай ме до прозореца откъм градината. Ждите меня у окна, которое выходит в сад. W tym narożnym. Od ogrodu!... При оня, ъгловия, откъм градината... У того, угольного. Что выходит в сад… Zastukam trzy razy w szybę, w to miejsce, gdzie w okiennicy jest wykrajane serce. Ще почукам три пъти на стъклото, там, където на капака е изрязано сърце. Я постучу три раза в то место, где в ставне вырезано сердце. Przy oknie czekaj... Чакай до прозореца... Ждите у окна… Słyszysz? Чуваш ли? Слышите? Panna Helenka spojrzała na niego, na dzikie oczy zmącone do dna, na żyły jak strąki, czerwoną twarz, wzburzonę włosy, i parsknęła śmiechem tak niesłychanie szczerym, że wszyscy obejrzeli się i nie wiedząc, o co chodzi, wtórowali temu głosowi. Панна Хеленка го погледна, погледна дивите му очи, помътени до дъното, жилите му, издути като шушулки, зачервеното му лице, разчорлената му коса и прихна да се смее толкова искрено, че всички се огледаха и без да знаят каква е работата, започнаха също да се смеят. Панна Геленка посмотрела на него, на его дикие, помутившиеся глаза, набухшие жилы, красное лицо, взъерошенные волосы - и прыснула со смеху так откровенно, что все оглянулись и, не зная в чем дело, тоже расхохотались. Słysząc dokoła śmiech powszechny, Rafał ruszył przed siebie z głową schyloną, jakby miał zamiar uderzyć nią w tłum cały niby taranem. Като чу общия смях наоколо, Рафал тръгна напред с наведена глава, сякаш имаше намерение да удари с нея множеството като със стенобойна машина. Услышав, что все вокруг смеются, Рафал шагнул вперед, наклонив голову так, точно намеревался протаранить ею толпу. Nie wiedział tylko, gdzie mu się ten tłum sprzed oczu podziewa. Не знаеше само къде се дява това множество пред очите му. Он не мог только понять, куда же уходит от него эта толпа. Nogi się pod nim gięły, jakby w nich nie miał kości. Краката му се огъваха под него, сякаш в тях нямаше кости. Ноги у него подкашивались, точно они были совсем без костей. Usłyszał wtedy nad uchem dobrotliwy szept matki: - Rafciu, Rafciu, chodź ze mną, błagam cię na wszystko. Тогава чу над ухото си доброжелателния глас на майка си: - Рафал, Рафчо, ела с мене. Моля те в името на всичко. В это время он услышал над ухом ласковый шепот матери: - Рафця, Рафця, пойдем со мной, ради бога! Ojciec zobaczy! Баща ти ще те види. Отец увидит. Dźwięk wyrazu „ojciec" dźwignął go z omdlenia. Думите „баща ти” го накараха да се опомни. Слово «отец» вывело его из оцепенения. - Przyjadę na koniu... - Ще дойда на кон... - Приеду верхом… Słyszysz? Чуваш ли? Слышите? Zastukam trzy razy... w serce... - szepnął matce do ucha tym samym demonicznym głosem. Ще почукам три пъти ... в сърцето... - зашепна той на ухото на майка си със същия демоничен глас. Постучу три раза… в сердце, - прошептал он матери на ухо тем же демоническим голосом. - Przyjedziesz, przyjedziesz, tylko chodź co tchu, bo ojciec... - Ще дойдеш, ще дойдеш, само бързай сега, че баща ти... - Приедешь, приедешь, только ступай скорее, а то как бы отец… Rafał posunął się naprzód, ale w niewłaściwym kierunku i tak lekkomyślnie obwisłymi ruchy, że matka zmuszona była wesprzeć go siłą i wyciągnąć prawie z domu. Рафал тръгна напред, но не накъдето трябваше, и с толкова лекомислено отпуснати движения, че майка му беше принудена да го подкрепи и почти да го извлече вън от къщи. Рафал двинулся вперед, но совсем не в ту сторону, куда нужно было, и так при этом качнулся, что матери пришлось поддержать его и почти вытащить из дому. Gdy go owiało mroźne powietrze zimowego świtu, zupełnie stracił siłę w nogach. Opadł na ziemię jak płaszcz. Когато го лъхна студения въздух на зимната утрин, Рафал остана без капка сили в краката Пльосна се на земята като мокра дрипа. Когда его обдало морозным утренним воздухом, он совсем обессилел и как куль свалился наземь. Kilku parobków odniosło go do tak zwanego belwederu i tam złożyło na posłaniu. Няколко ратаи го отнесоха в тъй наречения Белведер и там го сложиха върху постеля. Батраки отнесли его в так называемый «бельведер» и уложили на кровать. Belweder - był to dawny dwór, gniazdo prapradziadowskie z modrzewiowego drzewa. Белведер беше старата шляхтишка къща , прадядовско гнездо от листвениково дърво. Бельведер - это был старый дом, прапрадедовское гнездо, выстроенное из лиственницы. Stał w głębi ogrodu. Ze starości zapadł. się w ziemię, ściany jego zgięły się; dach prawie gruntu dotykał, a dzikie krzewy, zasłaniające okna, do połowy wielkiego dachu wystrzelały. Намираше се в дъното на градината. Беше хлътнала в земята от старост, стените й се бяха огънали; стряхата почти досягаше земята, а дивите храсти, които закриваха прозорците, достигаха чак до средата на покрива. Он стоял в глубине сада и от ветхости почти совсем ушел в землю. Стены его покосились, крыша чуть не лежала на земле, а дикий бурьян, заслонив окна, поднялся чуть не до середины ската. Były tu pokoje gościnne, śpiżarnie i składy gospodarcze. Тук имаше стаи за гости, килери и стопански складове. В этом доме были комнаты для гостей, чуланы и кладовые. W największej izbie stało kilka posłanych łóżek, a na ziemi przez całą szerokość leżało pokotem na słomie rozciągnięte posłanie dla gości. В най-голямата стая се намираха няколко готови легла, а на пода по цялата ширина беше постлано за гости върху слама. В самой большой комнате стояло несколько кроватей, а на полу, во всю ширину комнаты, были постланы на соломе постели для гостей. Już tam kilku braci szlachty co słabszych w głowie chrapało dobranym chórem. Няколко по-слаби в главата шляхтичи вече хъркаха в подбран хор. Кое кто из братии, у кого шляхетская голова была послабее, уже храпели дружным хором. Piec był dobrze napalony, a stary dwór, co jeszcze króla Jana pamiętał, trzymał ciepło; toteż spało się tam nie najgorzej. Печката беше добре напалена и в стария дом, който помнеше още крал Ян, беше топло; затова тук не се спеше лошо. Печь была хорошо вытоплена, а старый дом, помнивший еще времена короля Яна, держал тепло; так что спалось там совсем не плохо. Rafał, własnoręcznie przez matkę rozebrany aż do bielizny, przykryty. Dobrze, usnął jak kłoda. Рафал, разсъблечен от майка си и добре покрит, заспа като труп. Мать сама раздела Рафала и хорошенько укрыла его. Он заснул как убитый. 0 jakiejś godzinie dnia zbudził się i usiadł na posłaniu. По едно време през деня той се събуди и седна на постелята. Проснулся Рафал уже днем и сел на постели. Dokoła na ziemi i na łóżkach chrapali sąsiedzi. Rafał nie wiedział, gdzie jest i co się z nim dzieje. Наоколо, на пода и в леглата, хъркаха съседи, Рафал не можеше да разбере къде се намира и какво става с него. Кругом на полу и на кроватях храпели гости. Рафал не знал, где он и что с ним. Głowa mu z bólu pękała, w oczach się ćmiło. Главата му щеше да се пръсне от болки, пред очите му тъмнееше. Голова у него трещала, в глазах стоял туман. Spostrzegł śpiących, ale nikogo nie mógł poznać. Съзря спящите, но никого не можеше да познае. Он смотрел на спящих, но никого не узнавал. Drżał na myśl, że jest sam jeden w jakimś miejscu wiecznego potępienia. Трепереше при мисълта, че е сам самичък в някакво място на вечни мъки. Его бросило в дрожь при мысли о том, не находится ли он в преисподней. Widział głowy, rozrzucone ręce i nogi, poroztwierane usta, wreszcie blask świecy płonącej w rogu izby na stole... Виждаше глави, разхвърляни ръце, крака, зяпнали уста, най-сетне светлината на свещта, която гореше на масата в ъгъла на стаята... Рафал увидел головы, раскинутые руки и ноги, разинутые рты, слабый огонек свечки, горевшей в углу комнаты на столе… Wlepił oczy w to miejsce i po długim badaniu z ulgą i pociechą dojrzał żywego człowieka. Poznał go nawet. Той впи поглед в това място и след дълго взиране с облекчение и радост съзря жив човек. Дори го позна. Долго всматривался он и, наконец, с чувством облегчения и радости увидел живого человека, Рафал даже узнал его. Był to Wicuś Jawrysz, syn ubogiego szlachetki spod Wiśniowej, drab wielkiego wzrostu, siły 1 bardzo dzikiego charakteru. Беше Вицуш Явриш, син на беден шляхтич откъм Вишньова, едър и силен мъжага, див по характер. Это был Вицусь Яврыш, сын бедного шляхтича из под Вишневой, долговязый верзила, страшный силач, к тому же совершенно необузданного нрава. Ten Wicuś, z czupryną zwisłą na czoło, siedział na słomie i jadł, a właściwie pożerał mazurki, kruche ciasta i strucle przekładane, które kolejno wydobywał spod poduszki. Тоя Вицуш седеше на сламата с увиснала на челото коса и ядеше или по-право поглъщаше мазурки , тестени сладкиши и рула, които вадеше едно след друго изпод възглавницата си. Вицусь сидел на соломе, чуприна у него свесилась на лоб, он ел, вернее поглощал, мазурки, песочное печенье и пироги с начинкой, доставая их из под подушки. Skoro wyciągał stamtąd niepośledni mazurek, łamał go na dwie części i każdą z nich unicestwiał kilku ciosami ogromnej żuchwy. Щом измъкнеше оттам някоя вкусна мазурка, разчупваше я на две и всяка част унищожаваше с няколко удара на грамадната си челюст. Вытащив оттуда изрядную мазурку, он разламывал ее пополам и каждую половинку уничтожал несколькими взмахами огромных челюстей. Rafał długo i z osłupieniem wpatrywał się w tę jego czynność. Рафал дълго и смаяно наблюдава какво прави Вицуш Явриш. Рафал долго с изумлением смотрел, как он это проделывает. Widział, jak Wicuś Jawrysz wchłonąwszy wszystko, co miał pod ręką, udał się na palcach do sąsiedniej śpiżami, której drzwi zostawiono otworem, i przyniósł stamtąd nowe naręcze mazurków i strucel, jak to wszystko umieścił pod poduszką, siadł w kucki i ze zdwojoną energią zabrał się do dzieła. Видя как, след като излапа всичко, което имаше, Вицуш се отправи на пръсти за съседния килер, вратата на който беше оставена отворена, и домъкна оттам нов наръч мазурки и рула, как ги сложи под възглавницата си, как клекна и с удвоена енергия се залови за работа. Он видел, как Вицусь Яврыш, проглотив все, что У него было под рукой, отправился на цыпочках в соседнюю кладовую, двери которой были открыты настежь, и принес оттуда еще кучу мазурок и пирогов, как он положил их под подушку, присел на корточки и с удвоенной энергией принялся за работу. Rafał widział to wszystko, domyślił się wreszcie, gdzie jest, ale nie mógł przyjść do siebie. Рафал видя всичко това, досети се най-после къде се намира, но не можеше да дойде на себе си. Рафал видел все это и догадался, наконец, где он, но не мог все таки прийти в себя. Wspomniał sobie coś rozkosznego, ale nie był w stanie zrozumieć, co ma czynić. Припомняше си нещо много приятно, ала не беше в състояние да проумее какво трябва да прави. Он вспомнил что то удивительно приятное, но никак не мог сообразить, что же ему надо делать. W rozterce takiej runął na wznak i nim głowa jego dopadła poduszki, zachrapał na amen. При такова вътрешно раздвоение той се строполи възнак и преди главата му да падне на възглавницата, заспа като пребит. В полном расстройстве он повалился навзничь и, прежде чем голова его прикоснулась к подушке, захрапел во все носовые завертки. Świeca dopaliła się i zgasła. Свещта догоря и изгасна. Свеча догорела и погасла. Nikły promień światła wpadł przez otwór w kształcie serca przymkniętej okiennicy. Слаба светлина проникваше през сърцевидния отвор на притворения прозоречен капак. Слабый луч света проник через отверстие в форме сердца в закрытой ставне. Z dala, ze dworu, dochodziły tony muzyki grającej od ucha. Отдалеко, от къщата, долитаха звуците на музиката, която свиреше до пръсване. Издали из дома доносились звуки залихватской музыки. Skrzypce zanosiły się, basy niestrudzenie wtórowały, a klarnet rzewliwie przyśpiewywał. Цигулката се унасяше, басът й пригласяше неуморно, а кларнетът припяваше затрогващо. Заливались скрипки, неутомимо вторили басы, томно подпевал кларнет. Rafał ocknął się znowu. Рафал отново се събуди. Рафал опять проснулся. Siadł na posłaniu i natychmiast przypomniał sobie pannę Helenkę. Седна на постелята и веднага си спомни за панна Хеленка. Он сел на постели и тотчас вспомнил панну Геленку. Wszystko w nim zagrało, jak ta rozkoszna, z dala dochodząca muzyka... Всичко в него заигра, като тая приятна далечна музика... Все в нем взыграло, как эта упоительная, доносившаяся издали музыка. Co tchu zaczął się ubierać, co sił! co sił! Той почна бързо да се облича. По-скоро! По-скоро! Он стал торопливо одеваться, быстро, быстро! Namacał w ciemności buty i wzuł je co prędzej, wyszukał po omacku jedną z najbardziej niezbędnych części ubrania i zaczął wciągać na nogi. Напипа в тъмното обущата си, обу ги в миг, намери пипнешком една от най-необходимите части на облеклото и почна да я навлича на краката си. Нащупал в темноте сапоги и наскоро надел их, отыскал ощупью невыразимые и начал натягивать их на ноги. Nie mógł wyjść z podziwienia, czemu czynność tak prosta tyle mu czasu zabiera. Но не можеше да се начуди защо тая тъй проста работа му отнема толкова време. Он никак не мог понять, почему такое простое дело отнимает у него столько времени. Był wściekły, bo mu się śpieszyło, toteż wciągał na się nieodzowną szatę z całej siły, bez względu na to, że złowrogo trzeszczała. Побесня от яд, защото бързаше. Затова навличаше с все сила тая най-необходима част от облеклото, без да гледа на това, че тя трещеше враждебно. Он очень спешил и в ярости изо всех сил натягивал на себя эту совершенно необходимую часть туалета, не обращая внимания на то, что она угрожающе трещала. Długo w ten sposób pracował nie mogąc sobie dać rady. Дълго се мъчи така, без да може да се справи. Он потратил много времени и труда, но никак не мог одолеть этой простой задачи. Długo szukał wszystkiego, co było konieczne, aby móc stanąć przystojnie wobec panny Helenki. Дълго търси, което му беше необходимо, за да може да се покаже прилично пред панна Хеленка. Он долго искал все остальные части туалета, необходимые для того, чтобы предстать в приличном виде перед панной Геленкой. Był pewny, że znalazł już wszystko, gdy znowu ogarniać go zaczęła bezwładność i po wtóre usnął jak kamień. Беше уверен, че е намерил вече всичко, когато отново почна да го завладява отмала и той повторно заспа като заклан. Он был уверен, что нашел уже все, но силы опять оставили его, и он снова уснул как убитый. Około południa nazajutrz znaleziono go śpiącego na ziemi, o kilka kroków od posłania, z lewą nogą wbitą w rękaw modnego fraka, który powyrywał wprawdzie i rozdarł, ale zdołał wciągnąć na łydkę aż do kolana. На другия ден към обед го намериха да спи на земята, на няколко крачки от постелята, с левия крак пъхнат в ръкава на един моден фрак, който наистина бе изпоразпрал и разкъсал, но бе успял да пъхне в него крака си чак до коляното. На следующий день около полудня его нашли спящим на полу, в нескольких шагах от постели, с левой ногой, втиснутой в рукав модного фрака, который он, правда, разорвал по швам, но все таки натянул на ногу до самого колена. Tak dziwny był los jednego z najpiękniejszych fraczków, jednego z pierwszych w Zachodniej Galicji granatowych fraczków sąsiada Targowskiego spod Zawichosta. Такава странна беше съдбата на един от най-хубавите фракове, на един от първите в Западна Галиция тъмносини фракове на съседа Тарговски от Завихостовско. Такова была странная судьба одного из самых красивых фраков, одного из первых в Западной Галиции синих фраков соседа Тарговского из под Завихоста. Poetica Rafał siedział na krześle ze skurczonymi nogami, palce wbił we włosy i na podobieństwo mełameda wykrzykiwał: - Tetrameter dactylicus catalecticus in bisyllabam, seu versus Alcmanius... Поетика Рафал бе седнал на стола със свити крака, вбил пръсти в косата си и подвикваше като еврейски даскал: Tetrameter dactylius catalecticus in bisyllabam, seu versus Älemanius ... Poetica Рафал сидел на стуле, поджав ноги, запустив пальцы в волосы и, как учитель в хедере, выкрикивал: - Tetrameter dactylicus catalecticus in bisyllabam, seu versus Alcmanius. A później odmiennym głosem: - Ibimus, o socii comitesque... - А после с друг глас: - Ibimus, o socii comitesque... А потом, изменив голос: - Ibimus, о socii comitesque… Znowu cienko, a z góry: - Trimeter dactylicus catalecticus in syllabam, seu versus Archilochius minor... Отново тънко и извисоко: - Trimeter dactylius catalecticus in syllabam, seu versus Ärchilohius minor... И опять тонко сначала: - Trimeter dactylicus catalecticus in syllabam, seu versus Archilochius minor… A potem: - Interitura simul... А после: - Interitura simul... А потом: - Interitura siraul… Kuzynek Krzyś skandował, śpiewając jak kleryk: - Truditur dies die... Братовчедът Кшиш скандираше напевно като клирик: - Triditur dies die... Кшиштоф в ответ скандировал нараспев, как семинарист: - Truditur dies die… - Dimeter trochaicus acatalecticus cum anacrusi, vel versus Alcaicus enneasyllabus... - Dimeter trochaicus acatalecticus cum anacrusi, vel versus Alcaicus enneasyllabus. - Dimeter trochaicus acatalecticus cum anacrusi, vel versus Alcaicus enneasyllabus… Cedro wyciągał: - Fastigit umbrosamque ripam... Цедро пееше високо: - Fastigit umbrosamque ripam... Цедро подтягивал: - Fastidit umbrosamque ripam… Za chwilę dla rozrywki zmieniali porządek. След малко, за да се поразвлекат, промениха реда. Через некоторое время они для разнообразия менялись ролями. Kuzynek zaczynał miłym, melodyjnym głosem, z prawdziwie dowcipnymi minami: - Versus simpliciter dactylicus vel Aristophaneius... Братовчедът започваше със сладък, мелодичен глас, с наистина смешни мимики: - Versus simplciter dactylicus vel Äristophaneius... Кшись начинал приятным, звучным голосом, корча потешные рожи: - Versus simpliciter dactylicus vel Aristophaneus… A Rafał odpowiadał: - Lydia, dic per omnes... А Рафал отговаряше: - Lydia, die per omnes... А Рафал отвечал: - Lydia, die, per omnes… - Lydia, Lydia, Lydia... - szeptał Krzyś przymykając oczy. - Idź do wszystkich Arystofanesów! - Лидия, Лидия, Лидия... - шепнеше Кшиш, притворил очи: - Махай се по дяволите! - Лидия, Лидия, Лидия… - прошептал Кшись, щуря глаза. - Убирайся ко всем Аристофанам! - ,,O Lydio, czemuż, powiedz, chcesz przez miłostki zgubić tego oto Sybarysa? - „О, Лидия, защо, кажи, искаш чрез флирт да погубиш тоя Сибарис? - «Поведай, о Лидия, почему ты желаешь любовью сгубить его, Сибариса? Czemuż do Marsowego Pola wstręt powziął, tak cierpliwy niegdyś na kurzawę i upał słoneczny..." Защо изпитва той отвращение към Марсово поле, той, който някога така търпеливо понасяше праха и слънчевия пек?..." Почему опротивело Марсово поле ему, некогда столь терпеливому к пыли и зною…» - Idź, mówię, bo śmiercią zginiesz! - Махай се, ти казвам, защото ще те убия. - Убирайся, говорю тебе, не то смертью погибнешь! - Przeczytaj sobie, Sybarycie, z uwagą i namaszczeniem dziełko starego adwokata Marka Tuliusza Cycerona De consolatione. - Прочети, о Сибарис, внимателно и със страхопочитание творбицата на стария адвокат Марк Тулий Цицерон „De Conosolatione” - Перечитай, Сибарис, со вниманием и проникновением сочиненьице старого оратора Марка Туллия Цицерона «De consolatione». - Skończysz dzisiaj?! - Ще свършиш ли най-сетне?! - Ты кончишь сегодня?! Versus Archilochius maior, tetrameter dactylicus... Versus Archilochius maior tetrameter dactylicus... Versus Archilochius maior, tetrameter dactylicus… Z głębokim smutkiem, wzdychając, jakby wypowiadał egzortę, wbrew radosnym dźwiękom wiośnianej piosenki Horacego, Rafał ogłaszał: - Nunc decet aut viridi nitidum caput impedire myrto... Въпреки радостните звуци на пролетната песен на Хораций, Рафал, въздишайки като свещеник, когато държи надгробно слово, редеше с дълбока тъга: - Nunc decet aut viridi nitidum caput impedire myrto... С глубокой скорбью вздыхая, точно читая надгробную речь, а не радостную весеннюю песенку Горация, Рафал возглашал: - Nunc decet aut viridi nitidum caput impedire myrto… A niby dalszy ciąg, z najposępniejszą w świecie miną, grobowym głosem skandował: Nie będę się żenił, nie będę się śpieszył... Będę się umizgał i dziewczęta cieszył... А уж като продължение, с най-скръбен на света израз на лицето скандираше с гробовен глас: Няма да бързам, нека друг да женят, хубавици млади весели ергенът. И, как бы продолжая, с самым мрачным видом проскандировал замогильным голосом: Не хочу жениться, что мне торопиться… За паннами лучше буду волочиться… - Powinieneś zrozumieć tą właśnie głową „wonnościami zlaną", że innej rady nie ma. - Точно с тая „с благовония обляна” глава трябва да разбереш, че друг изход няма. - Пойми ты, башкой своей «умащенной благовониями», что тут ничего не поделаешь. Musisz się zgodzić na tak niewinny i słodki pewnik łysego kpiarza: ut homines mortem vel optare incipiant, vel certe timere desistant. Трябва да се съгласиш с тази така невинна и сладка аксиома на плешивия присмехулник ut homines mortem vel optare incipiant, vel certe timere desistant. Хочешь не хочешь, а приходится согласиться с невинной и сладкой истиной, которую изрек лысый насмешник: «Ut homines mortem vel optare incipiant, vel certe timere désistant. Przecie to takie proste i do wykonania łatwe... Та това е толкова просто и лесно изпълнимо. Это ведь так просто и легко выполнимо… - Ja dzisiaj zobaczę, czy boisz się śmierci, czy nie. - Днес ще видя дали те е страх от смъртта или не. - А вот посмотрю я сегодня, боишься ты смерти или нет. - Rafałku, nie boję się! - Рафалчо, не ме е страх. - Не боюсь, Рафця. - Macte! - Macte! - Macte! - Powiedz mi: długie włosy, jasne, jasne, jasne... - Кажи ми: дълги коси, светли, светли... - Скажи мне, волосы длинные, светлые, светлые, светлые… Lydia dic, per omnes te deos oro, curproperes amando perdere... Lydia, die, per omnes te deos oro, cur properes amando perdere... Lydia, die, per omnes te deos oro, cur properes amando perdere… Rafał podpierał brodę pięściami i nieruchome oczy wlepiał w szyby okna. Рафал подпираше брадата си с пестници, впил неподвижните си очи в прозореца. Рафал сидел, подперев подбородок кулаками, вперив глаза в окно. Daleko, daleko widział. Виждаше далеко, далеко. Перед ним расстилалась бесконечная даль. Olbrzymia, szeroko rozlana woda Wisły gubiła się we mgłach i deszczu. Огромните, широко разлени води на Висла се губеха в мъглата и дъжда. Широко разлившиеся воды Вислы, вздуваясь, терялись в дожде и тумане. Zatopione w nich wierzby błędnie szarzały. Потопените в тях върби сивееха едва забележими. Смутно серели погруженные в воду вербы. Błonia obrosłe wikliną, daleka przestrzeń tamtego, prawego brzegu z jego miasteczkami, smugami wsi i skrzydłami lasów ukazywały się niekiedy jak odbicia chmur. Ливадите, обрасли наоколо с ракита, далечният простор на отвъдния, десния бряг с неговите градчета, села и гори се показваха понякога като отражения на облаци. Словно отражения облаков, маячили по временам окаймленные ивняком луга, широкая равнина на правом берегу с местечками, узкими лентами деревень и полосами лесов. Daremnie oczy szukały domów Nadbrzezia, Trześni i kępiastych, a jak lasy rozrosłych parków Dzikowa.. Напразно очите търсеха къщите на Надбжеже, на Тшешня и кичестите, а разраснали се като гори паркове на Джикув. Рафал тщетно искал глазами дома Надбжежа и Тшесни и парки Дзикова, разросшиеся, как леса. Z tego widoku wynurzał się szczególny rodzaj niepokoju. От тая гледка се раждаше някакво особено безпокойство. Этот ландшафт будил странное чувство тревоги. Jak ciemna chmura deszczowa bez wyraźnych granic płynie przez niebo, tak płynęła wskroś ciała nieokreślona żądza zjawisk, stanów i rzeczy tajemnych, wielkich, rozkosznych. Както тъмен, неясно очертан дъждовен облак плува по небето, така минаваше през тялото му неопределена жажда за някакви тайнствени, велики, сладостни явления, състояния и неща. Как темная дождевая туча охватывает небо, меняя свои очертания, так охватывала душу смутная жажда новых впечатлений, великих и упоительных тайн. Płynęła cicho, milczkiem, z wolna. Преминаваше тя тихо, мълчешката, бавно. Охватывала медленно, тихо, безмолвно… Była niby nudą i z nagła stawała się natarczywością, uderzającą jakby przeraźliwy szczęk żelaza o żelazo. Уж представляваше скука, а изведнъж ставаше натрапчива, поразителна като пронизително иззвънтяване на желязо о желязо. Казалось, что это просто скука, но она вдруг наплывала так властно, что раздражала, как пронзительный лязг железа. Przeszła, przepłynęła... Премина, отиде си. Но вот она миновала, уплыла. Szlakiem wyżłobionym przezeń ciągnęły się wdzięczne dumania, długie, bezdenne, marzycielskie wspominanie spraw, których nie było wcale i nigdy, cudna tęsknota pełna łez i wołań, żeby przyszła istność szczęścia ukryta za mgłami. Но по издълбания от нея път се нижеха обайващи блянове, дълго, бездънно, мечтателно припомняне на неща, които изобщо никога не са се случвали, някакъв чуден копнеж, изпълнен със сълзи, и зов към щастието, скрито някъде зад мъглите. Вслед за нею потянулись сладкие грезы, долгие, бесконечные мечты, воспоминания о том, чего никогда не бывало, пришла удивительная тоска, от которой кипят слезы, тоска о настоящем счастье, которое кроется где то там, во мгле. Przędła się w głowie wątła myśl i nikła w sennych obrazach: Noc księżycowa, pełna białej jasności... В главата му се нижеше неуловима мисъл и изчезваше в съновидения: лунна нощ, цялата в светъл блясък... Неясные мысли роились в уме и расплывались в сонных видениях. Лунная ночь, все подернуто сияньем вокруг… Nad łąkami wiszą płasko rozciągnięte opary. Над лъките висят ниско проснати изпарения. Над лугами висит ровная пелена тумана. Wpada w taki tuman mgły co sił w klaczy, z lekka tylko trzymając się strzemion końcami butów. Възседнал кобилата си, той се втурва с все сили в такъв облак от мъгла, като леко се придържа о стремената с върховете на обувките си. Верхом на коне он врезается в эту мглу, он скачет, едва касаясь стремян носками сапог. Cudnie pachną skoszone potrawy, zwilgłe, zimne siana jesienne. Чудно ухае окосената трева, влажното, студено есенно сено. Чудно пахнет скошенными травами, сырым и холодным осенним сеном. Od Wisły tchnie wiklowy chłód. От Висла лъха ракитен хлад. От Вислы из зарослей ивняка тянет холодом. Zda się, że to miejsce, przez które jedzie sam w nocy, to jakieś inne, obce, nieznane. Струва му се, че това място, което прекосява сам в нощта, е някак си друго, чуждо, непознато. Место, по которому он едет ночью один, кажется ему чужим, незнакомым. Jakież to straszne miejsce! Колко страшно място! Какое страшное место! Rosa i pajęczyny bielą się w miesięcznym świetle. Роса и паяжини се белеят при лунния светлик. Роса и паутина белеют в лунном сиянии. Cisza w głębokich wąwozach... Тишина в дълбоките долове... В глубоких оврагах тишина… Coś nimi, ziemią idzie za człowiekiem, coś leci śladem cwałującego konia. Нещо крачи след човека, нещо лети по следите на галопиращия кон. Чудится, будто кто то крадется за тобой по этим оврагам, несется следом за скачущим конем. Snuje się jako pajęczyna, a gdy stanąć i słuchać, bez wydania głosu zamiera. Носи се като паяжина, а когато спреш и се ослушаш, замира, без да издаде глас. Цепляется, как паутина, а когда остановишь коня и прислушаешься, замирает беззвучно. Gdy spojrzeć poza siebie - nic, tylko srebrzysta rosa śpi pod zasłoną nocnych tumanów... Погледнеш ли зад себе си - нищо, само сребристата роса спи под покрива на нощните мъгли... Глянешь назад - ничего, только серебристая роса спит под покровом ночного тумана… Deszcz to mętnymi, płynnymi falami zanosił widnokrąg do szczętu, to się uciszał i znikał. Дъждът ту заливаше напълно кръгозора с мътни, плавни вълни, ту утихваше и преставаше. Дождь то совсем застилал горизонт мутными струями, то утихал и переставал. W takich minutach ukazywały się bure wody pędzącej rzeki, a zimna kra trupio wśród nich szarzała. В такива минути се показваха сивокафявите води на бързоструйната река, а мразовитите късове лед се сивееха мъртвешки всред тях. Тогда становились видны земные воды несущейся реки и холодные, мертвенно серые льдины. Gdy się na pewien przeciąg czasu rozjaśniło, Rafał głośniej począł wykrzykiwać wiersze Horacego, zbliżył się cicho do szyb i długo, z wytężoną uwagą w dal patrzał. Когато за кратко време се развидели, Рафал почна да скандира стиховете на Хораций, приближи се тихо до прозореца и дълго, с напрегнато внимание гледа в далечината. Когда небо как будто прояснилось, Рафал стал еще громче выкрикивать стихи Горация; подойдя к окну, юноша долго с напряженным вниманием смотрел вдаль. Z nagła radosnym, aż sennym z rozkoszy głosem wyszeptał do towarzysza: - Ten chudy rybak, Bobrzyk, przybija do brzegu! Внезапно, с радостен, дори задъхан от удоволствие глас, прошепна на другаря си. - Оня, мършавия рибар, Бобжик, иде към брега! Вдруг он радостным, замирающим от блаженства голосом, шепнул товарищу: - Этот тощий рыбак, Бобжик, причаливает к берегу. Nunc decet aut viridi nitidum caput... Boże, ten dopiero wiosłuje! Nunc deset aut viridi nitidum caput...Боже, как само кара лодката! Nunc decet aut viridi nitidum caput… Черт возьми, кот это гребет! Czy ty widzisz? Виждаш ли го? Ты видишь? Czy widzisz? Виждаш ли? Видишь? To majster! Това се казва майстор! Вот молодец! - Właśnie że nic nie widzę... - z rozpaczą szeptał Krzyś wbijając na próżno krótkowzroczne oczy w zamazane szyby. - Там е работата, че нищо не виждам... - прошепна отчаяно Кшиш, който напразно впиваше късогледи очи в замъглените прозорци. - Да я ничего не вижу, - в отчаянии прошептал Кшись, тщетно силясь разглядеть что нибудь близорукими глазами через мутные стекла. - Wiosła się pod nim wyginają jak pióra. - Веслата се извиват в ръцете му като пера. - Весла у него, как перышки, гнутся в руках. Ach, Boże... Ten płynie! Ах, боже... Как майсторски плава! Ах, боже, вот он плывет! Krzyś, bądź gotów... Кшиш, стягай се. Будь готов, Кшись… W sąsiednim pokoju dała się słyszeć głośniejsza rozmowa i przyjaciele zaczęli znowu powtarzać swe pensa. Във съседната стая заговориха по-високо и приятелите отново започнаха да повтарят своите „pens” . В соседней комнате послышался громкий разговор, и товарищи снова принялись повторять свои pensa. Krzyś posmutniał. Кшиш загуби настроение. Кшись приуныл. Dolna warga jego ślicznych ust odęła się i blade, ciche oczy smutek owiał. Долната устна на прекрасната му уста се изду и скръб засенчи бледите му тихи очи. Нижняя губа его красивого рта оттопырилась, и светлые кроткие глаза приняли грустное выражение. Był to daleki kuzyn Rafała, jedyny syn bardzo zamożnego szlachcica znad Wisłoki. Той беше далечен братовчед на Рафал, единствен син на много заможен шляхтич, чието имение се намираше някъде край река Вислок. Кшись был дальний родственник Рафала, единственный сын богатого шляхтича с Вислоки. Obydwaj z Rafałem mieszkali na stancji u profesora Zawadzkiego, w dworku stojącym pośród ogrodów, niedaleko od ruin kościoła Świętego Piotra. Двамата с Рафал бяха на квартира у учителя Завадски в дом всред градина, недалеч от черквата „Свети Петър”. Оба они с Рафалом жили на пансионе у учителя Завадского, в домике, окруженном садами, неподалеку от развалин костела апостола Петра. Cedro był szczupły, mizerny i nie bardzo silny. Uczył się doskonale, aczkolwiek nie zawsze z równą wytrwałością. Цедро беше сух, слаб и не много здрав юноша. Учеше се отлично, при все че не винаги с еднакво прилежание. Цедро был худой, щуплый и не очень крепкий юноша, учился он превосходно, хоть и не всегда с одинаковым усердием. Uwielbiał Rafała za jego siłę, męstwo i bardzo często odrabiał za niego różne prace szkolne. Той обожаваше Рафал заради неговата сила и мъжество и много често му приготвяше разните домашни упражнения. Рафала он обожал за силу и отвагу и очень часто исполнял за него разные школьные задания. Ustalił się był niepisany zwyczaj, że gdy wieczór zapadał, obadwaj pensjonarze wychodzili na przechadzkę do ogrodu zbiegającego ku Wiśle po zboczu góry. Беше се установил неписан обичай, щом настъпи вечер, двамата пансионери да излизат на разходка в градината, която по склона на хълма се спускаше към Висла. У них вошло в обычай с наступлением вечера уходить гулять в сад, спускавшийся по склону горы к Висле. Tam o zmierzchu gonili się, ciskali pigułami w siebie nawzajem, ile się dało, w przechodzących izraelitów, a nawet, ze smutkiem wyznać to trzeba, w przechodzących katolików. Там те се гонеха в здрача, замерваха се със снежни топки, замерваха минаващите оттук израилтяни и дори - тогава трябва със скръб да се признае - минаващите католици. Там в сумерках они бегали взапуски, играли друг с дружкой в снежки и, когда удавалось, бросали снежками в проходивших евреев и даже, с прискорбием надо отметить, в проходивших католиков. Szczególną nienawiść w nich, studentach austriackiego gimnazjum, budzili wychowańcy tak zwanego sztyftu, czyli szkoły żołnierskiej, która mieściła się w tymże gmachu pojezuickim. Особена ненавист будеха в тях учениците от австрийската гимназия, възпитаниците на тъй наречения щ и ф т - кадетско училище, което се помещаваше н същата сграда, някога собственост на езуитите. Особенную ненависть они, ученики австрийской гимназии, питали к воспитанникам военной школы, которая помещалась в одном с ними здании, принадлежавшем когда то иезуитскому монастырю. Skoro tylko za murem ogrodu ukazał się malec ze sztyftu, dostawał niezliczoną liczbę piguł, wymoczonych ad hoc w wodzie i zamrożonych umiejętnie. Покажеше ли се зад оградата някой малчуган от щ и ф т а, върху него се изсипваха безброй топки, намокрени ad hoc и умело замразени. Стоило только показаться за садовой оградой какому нибудь мальчугану из этой школы, как в него немедленно летело бесчисленное множество снежков, вымоченных ad hoc в воде и умело подмороженных. Tego dnia znalazłszy się w sądzie profesorskim obadwaj zbiegli szybko wąwozem aż na samo dno doliny wiślanej. Тоя ден, щом се озоваха в учителската градина, двамата изтичаха бързо до дола чак до самото дъно на Висленската долина. В этот день, очутившись в саду учителя, оба школяра быстро сбежали по оврагу на самое дно долины Вислы. Szerzył się już mrok zimny i prędki, spływając z chmur. Тук вече цареше мрак, мразовит и бърз, който се спускаше от облаците. Холодный сумрак быстро спускался с туч. Sam był jak chmura. Самият той беше като облак. Он сам был подобен туче. Rafał obejrzał miejsce i przyległości. Рафал се огледа наоколо. Рафал тщательно осмотрел все кругом. Nigdzie nie było żywej duszy. Нийде жива душа. Нигде не было ни живой души. Dał znak Krzysiowi. Даде знак на Кшиш. Он дал знак Кшисю. Przesadzili parkan ogrodu. Stali o kilkadziesiąt kroków od brzegu rzeki. Прехвърлиха градинската ограда. Сега бяха на няколко десетки крачки от брега на реката. Оба перескочили через садовую ограду и остановились шагах в пятидесяти от реки. Z burych fal szło zimno i przejmujące seplenienie kry, która się w nich gęsto kołysała. От сивокафявите вълни долиташе мраз и пронизителното хръскане на ледените късове, които се люлееха върху тях в гъста маса. Холодом веяло от темных ее волн, и громко шуршали льдины, громоздясь друг на друга. Młodzieńcy chyłkiem szli w kierunku Złotej i widnego z dala Samborca. Младежите тръгнаха приведени към Злота и мержелеещия се в далечината Самборец. Юноши, крадучись, шли по направлению к Злотой и видневшемуся вдали Самборцу. Co tchu przekroczyli Jagiellońską drogę i, brnąc w błocie, stanęli nad wodą. Те пресякоха бързо Ягелонския път и като прегазиха калта, стигнаха до водата. Они быстро перебежали Ягеллонскую дорогу и но топкой грязи добрели до самой воды. Zmierzch już nadciągnął i olbrzymimi fałdami osiadał ziemię. Здрачът вече настъпваше и покриваше земята с огромните си криле. Сумрак уже спустился и окутал землю огромными складками. W dole rzeki był zator lodowy. Надолу по течението накамарен лед беше задръстил реката. Внизу на реке был ледяной затор. Ktoś o nim wspomniał przy obiedzie jak o rzeczy okropnej. На обеда някой бе разказал за това и го представи като нещо страшно. Кто то за обедом рассказал, что затор там получился ужасный. Szli tedy obejrzeć własnymi oczyma, czy tak jest, jak mówiona. Сега отиваха да видят със собствените си очи дали е вярно, което се разправяше. Им хотелось увидеть собственными глазами, действительно ли он так страшен, как рассказывали. Rafał znalazł łódź, którą był widział przybijającą do brzegu. Рафал намери лодката, която бе видял, че спря на брега. Рафал отыскал ту самую лодку, которую он видел из окна, когда она причаливала к берегу. Jeszcze raz rzucił okiem... Огледа се още веднъж... Он еще раз огляделся… Sandomierz piętrzył się wyniośle. Сандомеж се извисяваше гордо. Сандомир гордо высился над рекой. Błyskały już światła na przedmieściu zwanym Rybitwy i w górze. Горе, в града, и в предградието Рибитва вече блестяха светлини. В предместье Рыбитвы и на горе светились уже огоньки… Odwiązał łódź, wyszukał w wiktach wiosła i skoczył pierwszy. Рафал отвърза лодката, намери укритите в ракитака весла и скочи пръв. Рафал отвязал лодку, отыскал в ивняке весла и прыгнул первый. Krzyś poszedł za nim i siadł w tyle. Кшиш го последва и седна отзад. Кшись последовал за ним и сел на корме. Była to łódź płaska i płytka, zalana wodą. Лодката беше плоска, плитка, пълна с вода. Лодка была плоскодонная, неглубокая, на дне набралось много воды. Nie zdążyli pochwycić wioseł, kiedy już prąd wodny porwał ją i wyniósł na rzekę. Те не бяха успели да хванат веслата, когато водното течение я грабна и отнесе навътре в реката. Не успели юноши схватиться за весла, как течение ее подхватило и понесло прочь на середину реки. Rozparli się nogami, zanurzyli wiosła i, co tchu w piersiach a mocy w barkach, poczęli wygarniać z głębin kłęby wodne. Двамата се разкрачиха, потопиха веслата и с все сили загребаха от дълбините водни кълба. Они уперлись ногами в дно, взмахнули веслами и, налегая всей грудью, стали бороздить пену вод. Dziób czółna twardo, z oporem, jakby orał w piachu, zwrócił się w stronę Trześni. Носът на лодката тежко, с усилие, сякаш пореше пясък, се обърна по посока на Тшесня. Лодка неподатливо, тяжело, точно зарываясь в песок, повернула носом в сторону Тшесни. - Raz, dwa! - zakomenderował twórca wyprawy głosem nieswoim, surowym, z głębi piersi. - Раз, два! - изкомандува инициаторът на експедицията с чужд, суров, излизащ дълбоко от гърдите му глас. - Раз, два! - скомандовал инициатор путешествия не свойственным ему суровым, грудным голосом. Złomy lodu płynęły szybko a ciężko, jakoby potrzaskane ściany ciosowych kościołów. Парчета лед плаваха бързо и тежко, като натрошени дървени стени на черкви. Льдины плыли быстро и тяжело, словно обломки разбитых каменных стен храмов. Z łodzi wydawało się, że w okrąg sunie zniszczony jakiś ląd, niepodobna ziemia, zorana skibami, ruda, sczerwieniała od martwych piachów, od śladów rozpętanych czarnych nawałnic zimy. От лодката изглеждаше, че наоколо се движи някаква разломена суша, необикновена земя, разорана на едри буци, рижава, почервеняла от мъртви пясъци, от следи на развихрените черни зимни бури. Из лодки казалось, что это несется какой то разрушенный материк, фантастическая взрытая земля, красная от мертвых песков, от следов неистовых и страшных зимних бурь. Były momenty, że płynęła wprost na łódź tafla olbrzymia jak strop wielkiej sali, ostrymi krajami swymi godziła zdradziecko w burty stateczku. Имаше моменти, когато ледена плоча, грамадна колкото потон с огромна зала, идеше право срещу лодката и с острите си краища коварно улучваше страните й. По временам прямо на лодку плыла плоская льдина, огромная, как потолок большого зала, острыми краями предательски целясь в борта суденышка. Wówczas Rafał wznosił wiosło i zadawał jej śmiertelne pchnięcie z czoła. Тогава Рафал вдигаше веслото и от носа й нанасяше смъртен тласък. Рафал поднимал весло и наносил ей смертельный удар. Groźna, pływająca szyba posłusznie usuwała się na bok. Страхотното плаващо стъкло послушно се отдръпваше встрани. Грозная ледяная плита послушно отодвигалась в сторону. Inne, słabsze, od jednego trącenia rozpadały się w drobne ułamki jak truchło bezwładne. Други, по-крехки, от едно само блъскане се разпадаха на дребни отломъци като прогнили останки. Другие, послабее, от одного удара рассыпались в прах. W ostatnim blasku dnia widzieli w pęknięciach czarno-zielone pasy narosłych warstw. При последните зари на деня те видяха в пукнатините чернозелените пояси на натрупаните пластове лед. При угасающем дневном свете на изломах льдин виднелись черно зеленые полоски постепенно нараставших слоев. Słyszeli dokoła siebie cichy syk lodu. Чуваха наоколо си тихото съскане на леда. Вокруг слышался тихий шорох льдин. Wybuchały z żółtych głębin banie i skręty wirów, niby olbrzymie źródliska kipiące z rozwartego dna. От жълтата бездна избухваха мехури и въртопи, които наподобяваха грамадни извори, бликнали от разтвореното дъно. Из желтой глубины вырастали вдруг круги и спирали водоворотов, словно гигантские родники, бьющие из разверзшегося дна. Kiedy niekiedy łódź drżała od niespodziewanych uderzeń i trzeszczała złowrogo. Понякога лодката затреперваше от внезапни удари и затрещяваше зловещо. По временам лодка сотрясалась от неожиданных ударов и зловеще трещала. Co chwila wiosła wyrzucały z pienistego bełtu tafle kry lodowej i ze śliskim szczękiem miotały je w górę. Час по час веслата изхвърляха от разпенената вода ледени парчета и с хлъзгав хрясък ги мятаха нагоре. Весла то и дело выхватывали из пенящегося водоворота льдинки, которые, скользя и шурша, взлетали вверх. Zdarzało się, że jakaś gruba tafla jak skała mknęła na wartkich falach środkowego nurtu. Случваше се някоя дебела ледена плоча да се носи като скала по бързите вълни на главното течение. Порою по быстрым волнам главного течения неслась огромная, похожая на скалу, глыба льда. Wtedy skuta, podważona wiosłami, odskakiwała w bok i szła w ukośnym kierunku. Тогава лодката, повдигната от веслата, отскачаше встрани и поемаше косо. Тогда лодка, оттолкнувшись упругими веслами, отскакивала в сторону и плыла наискосок. Światło, zapalone w jakimś oknie na górze miejskiej, ścigało ich łamiąc się i chwiejąc na wichrzatej fali ostrą iglicą. Светлината от един прозорец горе, в града, ги преследваше, като чупеше и люлееше по развихрените вълни острата си игла. Огонек, светившийся в каком то окне на горе, следовал неотступно за лодкой и, дрожа и преломляясь в бурных волнах, пронзал их, как иглой. W tej szczelinie świetlistej ujrzeli pierwszy raz dziką otchłań, z głuchym furkotem zapamiętale ciekącą. В тая светлиста пролука те видяха за пръв път дивата стихия, която течеше бясно и с глух шум. Когда его луч прорезал волны, юноши в первый раз увидели слепую пучину, с глухим ревом неудержимо несшуюся вперед. Mrok głęboki owiał dusze, ale nie wygnał z nich radości. Дълбок мрак облъхна душите, но не прокуди радостта от тях. В глубокой тьме душу обдало холодом, но чувство радости не пропало. Czuli rozkosz fizyczną niesłychanego pędu w miękkiej kolebce przepaści. Chwytali ją wiosłami za gardziel i wykręcali jej stawy... Те изпитваха физическо удоволствие от тоя нечуван полет в меката люлка на бездната, която хващаха с веслата за гърлото и извиваха ставите й... Оба гребца испытывали физическое наслаждение, мчась с неслыханной быстротой в мягкой колыбели пучины. Они хватали ее веслами за горло и выворачивали ей суставы. - Raz, dwa! - krzyczał Rafał ze wściekłością w głosie i namiętnym ukontentowaniem. - Раз, два! - крещеше Рафал с бесен глас и със страстно задоволство. - Раз, два! - кричал Рафал с яростью в голосе, захлебываясь от счастья. Wiosła wyginały się jak od wiatru pręty wiklowe,, ale łódź potężnie gniotąc wklęsłe wiry i banie wodne szła na ukos w świerzy wodnej. Веслата се огъваха от вятъра като ракитови пръчки, но лодката мощно мачкаше вдлъбнатите вирове, мехурите и вървеше косо през водната бездна. Весла гнулись, как лозы на ветру, но лодка, разбивая валы, шла наискось по речному простору. Migotliwa igła na falach znikła i noc śmiertelna otoczyła czółno. Святкащата игла по вълните изчезна и смъртоносна нощ обкръжи лодката. Трепетный луч света в волнах исчез, и непроницаемая темнота окутала лодку. Ramiona słabły. Ръцете отмаляваха. Руки начали уставать. Pot lał się z czół. Krew biła w skronie. Пот се лееше от челата, кръвта туптеше в слепите очи. Пот лился с лица. Кровь стучала в висках. Drewniany statek leciał. Дървената лодка летеше. Деревянное суденышко неслось по воле волн. Nie mogli już zawrócić jego dzioba ani dokąd wola kierować. Не можеха вече да я обърнат назад, нито да я направляват, накъдето искат. Гребцы не могли уже ни повернуть его, ни направить по своему желанию. Z nagła zatoczył szalenie prędki krąg, garnąc ogonem świszczącą falę - i zwolnił biegu. Внезапно тя направи лудешки бърз кръг, измете с опашката си свистящата вълна - и забави ход. Вдруг оно с бешеной быстротой описало круг, загребая со свистом кормою воду, и замедлило бег. Był gdzieś przed nimi głuchy, przeraźliwy szum. Някъде пред тях се чуваше глух, пронизителен шум. Где то впереди слышался глухой, ужасный шум… Wszystek ryczałt wody grzmiał tam ponuro niby zlatujący wodospad z jakichś niezmiernych stawideł. Цялата водна маса гърмеше като водопад от някакви огромни язове. Вся водная хлябь угрюмо гудела там, словно водопад, низвергающийся с гигантских уступов. - Rafał, gdzie my jesteśmy? - cicho spytał Krzysztof. - Рафал, къде сме? - тихо попита Кшищоф. - Где мы, Рафал? - тихо спросил Кшиштоф. - Ty czasem masz pyszne pomysły co do pytań! - Ти понякога имаш великолепни хрумвания за въпроси. - Ну и вопросы же ты иной раз задаешь! Skądże ja mogę wiedzieć, gdzie my jesteśmy? Откъде мога да зная аз къде сме? Откуда я могу знать, где мы? - Co to tak huczy? - Какво бучи така? - Что это так гудит? - Woda. - Водата. - Вода. - Patrzaj, a to co?... - Гледай, а това какво е? - Смотри, а это что? Drwiące słowo odpowiedzi trwoga wgniotła Rafałowi do gardła. Страхът задържа в гърлото на Рафал подигравателния отговор. От испуга насмешливый ответ замер у Рафала на губах. Twarzy, piersi, rąk jego dotknęło coś, jakby ciemne, wilgotne szpony olbrzymiej łapy. Нещо като тъмни, влажни нокти на грамадна лапа му докосна лицето, гърдите и ръцете. Липа, груди и рук его коснулись как будто темные, влажные когти огромной лапы. Obadwaj młodzieńcy żachnęli się w tył i ku obronie dźwignęli z wody wiosła. Двамата младежи се дръпнаха назад и вдигнаха веслата от водата, за да се защитят. Оба юноши шарахнулись и, приготовившись к защите, выхватили весла из воды. Krypka wolno poszła naprzód. Лодката бавно тръгна напред. Лодка медленно пошла вперед. Wtedy poznali, że są w koronie strzelistego drzewa, które, widać, woda wydarła z ziemi i zwaliła. Тогава разбраха, че се намират в короната на грамадно дърво, което, изглажда, водата беше изтръгнала и повалила. Тут только они поняли, что запутались в кроне высокого дерева, по видимому вывороченного с корнем и поваленного водой. Na wystających gałęziach i cienkich, bezlistnych prętach wisiały szmaty i torby zgniłej trawy i siana, które oblepiło znienacka ich twarze i okręcało szyje. По стърчащите клони и тънките безлистни вейки видяха парцали и торби прогнила трева и сено, които ненадейно облепиха лицата им и се увиха около шиите им. На торчавших во все стороны ветвях и тонких безлистых побегах висели клочья гнилой травы и сена, которые внезапно облепили им лица и опутались вокруг шеи. Odepchnęli się wiosłami i łódź wolno, jak komięga ze zbożem, poszła tam, dokąd ją skierowali, z lekka tylko przez gościniec wodny unoszona w jakimś różnym od poprzedniego kierunku. Отблъснаха с веслата лодката и тя тръгна бавно, като ладия с жито, накъдето я насочиха, леко носена от водния път в някоя друга, различна от по-рано посока. Они оттолкнулись веслами, и лодка медленно, точно баржа с хлебом, пошла туда, куда они ее направили; течение только немного относило ее в сторону. Było tam pełno kry płynącej ospale, strzyży drobnej, kilku warstwami spiętrzonej. Там беше пълно с лед, който плаваше бавно, на дребни късчета, накамарени на няколко пласта. Это место было сплошь покрыто шугой, льдинками, плывшими лениво, громоздясь друг на друга. Rafał stanął w łodzi, rozstawił nogi, wsparł je na burtach i zaczął łódź huśtać. Рафал се изправи в лодката, разкрачи нозе, опря ги о страните й и започна да я клати. Рафал привстал, расставил ноги, уперся ими в борта лодки и стал ее раскачивать. Krzyś rozumiał, że pragnie ją uchronić od oblepienia przez krę, ale truchlał na myśl o tym, gdzie się znajdują. Кшиш разбираше, че по този начин иска да я запази да не я обкове ледът, но изтръпваше при мисълта, че не знаят къде се намират. Кшись понял, что это нужно для того, чтобы не дать шуге облепить лодку, но его бросало в дрожь при одной мысли о том, где они находятся. Płynęli tak długo. Дълго плаваха така. Они плыли так долго. Huk trzaskających wód, które się dokądś waliły z przerażającym łoskotem, zbliżał się ku nim. Szedł na nich z nocy. Грохотът от разбучалите се води, които се сриваха някъде с ужасяващ шум, се приближаваше към тях. Идеше срещу тях от нощта. Шум воды, которая низвергалась с оглушительным ревом, все приближался, надвигался на них из темноты. Z nagła uczuli obadwaj, że ich znowu główny wart porywa. Внезапно и двамата почувстваха, че главното течение отново ги грабна. Вдруг оба почувствовали, что их опять подхватило главное течение. Woda darła się w lewo, z szelestem prąc kry. Водата летеше наляво и тласкаше шумно леда. Вода неслась влево, с шорохом кроша лед. Ciekli chwilę wśród lodu, który się szybko dokoła skupiał. Носиха се известно време всред него, а той се трупаше бързо около тях. С минуту им пришлось плыть посреди льдин, которые быстро скоплялись вокруг них. Dopiero całym wysiłkiem rąk zdołali go odtrącić wiosłami raz, drugi, trzeci. Сам напрегнали всички сили на ръцете си, успяха да го изблъскат с веслата веднъж, втори, трети път. Напрягая все силы, они с трудом оттолкнули их веслами, раз, другой, третий. Łódź znowu cofnęła się na cichsze mielizny, zawalone przez strzyż. Лодката отново се намери на по-спокойна плитчина, затрупана от дребни ледени парчета. Лодка снова вернулась на более спокойное мелкое место, сплошь покрытое шугой. Wtedy instynktownie poznawszy główny strumień Wisły, szeregiem gwałtownych wirów pod kędzierzawymi falami lecący, pomykali się co sił w przeciwną stronę. Тогава, инстинктивно познали главното течение на Висла, което летеше с безброй буйни водовъртежи под къдрави вълни, те се насочиха, колкото им сили държаха, в противоположна посока. Инстинктивно почувствовав, где проходит главное течение Вислы, по тому, как стремительно вал за валом, набегают там вспененные волны, они изо всех сил направляли лодку в противоположную сторону. Wiosła ich miesiły krę, rozgarniały ją, z łoskotem tłukły się w niej, aż wreszcie tył łodzi twardo uderzył w coś nieruchomego. Веслата им месеха ледената маса, разсичаха я, с трясък се удряха о нея, докато най-сетне задната част на лодката се сблъска остро с нещо неподвижно. Весла их месили шугу, разгребали рыхлый лед, с шорохом врезались в его слой, пока, наконец, корма лодки не ударилась во что то неподвижное. - Czy to brzeg? - zapytał Krzysztof. - Брегът ли е това? - попита Кшищоф. - Что это, берег? - спросил Кшиштоф. Rafał zmacał to miejsce wiosłem i znalazł, że to jest jednolity lód, zachowany przy brzegu. Рафал опипа мястото с веслото и намери, че е ненапукан лед, задържал се до брега. Рафал нащупал веслом и обнаружил, что это сплошной лед, не оторвавшийся от берега. Mieli przed sobą otchłań głównego toru, dokoła stłuczoną krę. Пред тях беше бездната на главното течение, наоколо - натрошени ледове. Впереди была пучина главного течения, кругом разбитые льдины. Ręce ich ustały, byli przemokli do suchej nitki. Zziębli. Ръцете им се отпуснаха, двамата бяха измокрени до кости. Измръзнали. Руки у них устали; промокли они оба до последней нитки, озябли. Rozwarte szeroko oczy wlepiali w tę noc bez gruntu, ale nic dostrzec nie mogli. Впиваха в тая бездънна нощ широко отворени очи, но нищо не можеха да забележат. Широко открытыми глазами всматривались они в непроглядную тьму, но ничего не могли различить. - Stań w łodzi - rozkazał Rafał - a ja wyjdę na ten lód i zobaczę, czy brzeg daleko. - Ти остани в лодката - заповяда Рафал, - а аз ще изляза на леда и ще видя далече ли е брегът. - Ты встань, - приказал Рафал, - а я выйду на лед и посмотрю, далеко ли берег. Tu właśnie musi być zator. Заприщването трябва да е тъдява. В этом месте как раз должен быть затор. Bylibyśmy w takim razie u celu. В такъв случай сме достигнали целта. Тогда мы, значит, у цели. Krzyś z posłuszeństwem wykonał rozkaz. Кшиш послушно изпълни заповедта. Кшись послушно исполнил приказание. Uczuł, jak łódź gibnęła się, gdy Rafał z niej wyszedł, usłyszał szklisty szelest jego pierwszego kroku i pewny siebie głos: - Chodź, lód twardy. Той усети как лодката се залюля, когато Рафал слезе от нея, чу стъклоподобния шум от първата му стъпка и самоуверения глас: - Ела, ледът е здрав. Он почувствовал, как лодку качнуло, когда Рафал вышел из нее, услышал, как под ногой товарища зашуршал ослизлый лед, как он уверенно произнес: - Идем, лед крепкий. Wyciągniemy barkę na brzeg. Ще изтеглим лодката на брега. Вытащим лодку на берег. Ja już nie mogę robić wiosłami. Аз вече не мога да работя с веслата. Я больше не могу грести. Krzyś stanął na lodzie. Кшиш се изправи на леда. Кшись вышел на лед. Naokół słychać było chrzęst strzyży; chlustanie i szelest odbitych fal. Наоколо се чуваше хръскането на ледените късове, плясъкът и шумът от отбиващите се вълни. Кругом слышен был шорох шуги, плеск и ропот волн, которые разбивались о лед. Deszcz pluskał bez ustanku. Дъждът валеше безспир. Дождь лил не переставая. - Wyciągniemy łódź na brzeg i zostawimy ją tutaj - rzekł Olbromski - a sami pójdziemy piechotą. - Ще изтеглим лодката на брега и ще я оставим - каза Олбромски, - а ние ще тръгнем пеш. - Вытащим лодку на берег и оставим ее тут, - сказал Ольбромский, - а сами пойдем пешком. To jest lewy brzeg... Това е левият бряг. Это левый берег… - Łódź nie jest nasza! - zawołał Krzysztof stanowczo. - Лодката не е наша! - извика Кшищоф решително. - Лодка ведь не наша! - решительно заявил Кшиштоф. Musimy ją odstawić na miejsce. - Трябва да я откараме на мястото й. - Надо доставить ее на место. - A to ją odstaw. - Ами откарай я. - Ну и доставь. Z największą pochwałą akceptuję projekt. С най-голяма похвала одобрявам проекта ти. От всей души одобряю твое предложение. - Moglibyśmy ją dociągnąć idąc po brzegu... - Можем да я довлечем, като вървим край брега. - Мы могли бы дотащить ее волоком. - Możesz i to zrobić. - И това можеш да направиш. - Пожалуйста. Ja nie będę ciągnął. Аз няма да я влача. Только я тащить не буду. - Cóż tu począć?... - Какво да правим тогава? - Что же делать?… - A to też to! - Точно това, което казах! - То то и оно! Tu ją zostawimy. Ще я оставим тук. Оставим ее тут. Powie się jutro rano przed lekcjami Bobrzykowi, da mu się na piwo. Утре сутринта, преди уроците, ще кажем на Бобжик, ще му дадем да се почерпи. Завтра утром, до уроков, скажем Бобжику, дадим ему на пиво. - Ja mu zapłacę! - Аз ще му платя! - Я ему заплачу. Masz słuszność. Прав си. Это ты прав. Ja mu dam tyle, że będzie nawet zadowolony z tej afery. Ще му дадем толкова, че дори ще остане доволен от тая история. Дам ему столько, что он даже будет доволен, что так случилось. - Właśnie, ty mu dasz. - Разбира се, ти ще му дадеш. - Вот именно, ты ему заплатишь. I ja tak myślałem. И аз тъй мислех. Я так и думал. - No to ją tylko wyciągnijmy na brzeg... - Е, тогава само да я извлечем на брега... - Ну, тогда вытащим ее только на берег… - Zaraz. - Чакай. - Сейчас. Muszę nasamprzód zobaczyć, gdzie to jest ten brzeg. Най-напред трябва да видя къде е брегът. Надо посмотреть еще, где он, этот берег. Odszedł brodząc po wodzie, która cienką warstwą stała na tym lodowisku, zmurszałym i przemokłym od długich deszczów. Рафал тръгна, газейки във водата, която като тънък пласт покриваше тоя лед, разяден и мокър от дългите дъждове. Рафал пошел, шлепая по воде, которая тонким слоем покрывала лед, мягкий и рыхлый от продолжительных дождей. Gdy wrócił z wiadomością, że do brzegu będzie kilkadziesiąt kroków, ujęli obaj za łańcuch przykuty do dzioba barki i zaczęli ją z całej mocy na lód windować. Когато се върна и съобщи, че до брега остават няколко десетки крачки, двамата хванаха веригата, прикована към носа на лодката, и я задърпаха с все сили върху леда. Когда он вернулся и сообщил, что до берега будет шагов пятьдесят, оба взялись за цепь, прикрепленную к носу, и стали изо всех сил тащить лодку на лед. Poszło to z trudem, ale ostatecznie dało się wykonać. Czółno wsunęło się na pomost lodowy dość szybko. Вървеше им трудно, но накрай успяха. Лодката се плъзна доста бързо на ледената платформа. Задача была нелегкая, но все же они с нею справились и довольно быстро вытащили лодку на лед. Znienacka Rafał zauważył, że jego nogi wolno zanurzają się w wodzie. Внезапно Рафал забеляза, че краката му бавно потъват във водата. Вдруг Рафал заметил, что ноги его понемногу погружаются в воду. Przerażenie włosy mu zjeżyło na głowie, bo uczuł, że to cała ta olbrzymia kra ugina się pod nimi i idzie na dno. Косата му настръхна, защото усети, че целият грамаден леден блок се огъва под двамата и хлътва към дъното. Волосы от испуга встали у него дыбом. Он почувствовал, что вся огромная льдина прогибается под ним и идет на дно. - Krzyś, uciekajmy! - wrzasnął na towarzysza i chciał go chwycić rękoma, ale dłonie jego objęły próżną ciemność. - Кшиш, да бягаме! - изкрещя той на другаря си и понечи да го улови с ръце, но дланите му хванаха пуста тъмнина. - Кшись, бежим! - крикнул он товарищу и хотел схватить его за руку, но руки его обняли лишь черную пустоту. Wzdęty bałwan wodny pchnął go w piersi i dokądś odtrącił. Издигнатата водна маса беше блъснала Цедро в гърдите и тласнала нанякъде. Волна, прянув, толкнула его в грудь и отшвырнула. Cedro krzyknął nagle, a potem kilkakroć zabełkotał w wodzie. Той извика внезапно, а после избълбука няколко пъти във водата. Цедро вдруг вскрикнул, а потом стал захлебываться в воде. Rafał wpław rzucił się w to miejsce na oślep i złapał rękoma włosy i ramiona. Плавайки Рафал се хвърли слепешката към това място и улови косата и раменете на Кшиш. Рафал наобум бросился к нему вплавь и схватил его за волосы и плечи. Wywlókł go z fali i pchnął przed siebie jak drewno. Измъкна го от вълната и го затласка пред себе си като пън. Вытащив товарища из воды, он толкнул его как колоду вперед. Ochynął się cały z głową. Потъна до главата. Рафал погрузился с головой в воду. Poczuł, jak tafle, złomy, okruchy lodu obsiadają go ze wszech stron, z dołu, z boków, z góry, jak przystawiają do gardła ostrza swych krajów i garną się w usta. Усети как плочки, буци и късове лед го обграждат от всички страни: отдолу, отстрани, отгоре, как допират до гърлото му острите си ръбове и се мъчат да се напъхат в устата му. Он почувствовал, как шуга облепляет его со всех сторон: снизу, сверху, с боков, как приставляет она к его горлу свои иглы, набивается в рот. Płynąc w tym gęstym roztopie, uderzył ramieniem o łódź. Като плуваше в тази гъста разтопена маса, той се удари с рамо о лодката. Плывя в густой ледяной каше, Рафал ударился плечом о лодку. Trzymając się jej bumu lewą ręką, dowlókł Krzysia do calizny lodowej i wwalił go na nią. Xвана се с лявата си ръка за нея, влече така Кшиш до твърд лед и го стовари върху него. Левой рукой держась за борт, он подтащил Кшися к кромке льда и взвалил на нее товарища. Później sam się tam wczołgał i, leżąc na brzuchu, sunął po płaszczyźnie, która się uginała i zanurzała w wodzie. После сам изпълзя отгоре и легнал по корем, се повлече по ледената плоскост, която се огъваше и потъваше във водата. Потом он сам выкарабкался из воды и, лежа на животе, пополз по льду, который прогибался под его тяжестью и погружался в воду. Cedro ocknął się z jękiem i zaczął gramolić... Цедро се свести, простена и също се повлече... Цедро очнулся со стоном и тоже пополз вперед… Widzieli, że giną bez ratunku, bo znowu szli na dno razem z ułamaną taflą, gdy Rafał chwycił rękoma pręty wiklowe i rokity na brzegu. Виждаха вече, че загиват, без никаква надежда за спасение, защото отново почнаха да потъват заедно със счупената ледена плоча, когато Рафал се хвана за пръчките на ракитата, която растеше на брега. Оба они видели, что им грозит гибель, потому что они вместе с отколовшейся льдиной шли ко дну; но тут Рафал схватился вдруг руками за ветви ракитника, росшего на берегу. Wówczas dopiero pomyślał o ocaleniu. Едва тогава помисли за спасение. Только тогда Рафал понял, что они спасены. Wywlókł Krzysia z topieli na brzeg. Извлече Кшиш от водата на брега. Он вытащил Кшися из пучины на берег. Odetchnął. Отдъхна си. Перевел дыхание. Pot lał się z niego. Пот се изливаше от него. Пот лил с него градом. Grube zimowe ubrania nasiąkły wodą do ostatniej nitki, nogi w butach głośno chlupały. Дебелите зимни дрехи се бяха напоили с вода до последната нишка, краката шумно шляпаха в ботушите. Толстая зимняя одежда промокла насквозь, вода громко хлюпала в сапогах. - Cedro, zimno ci? - rzekł szeptem. - Цедро, студено ли ти е? - прошепна Рафал. - Тебе холодно, Цедро? - спросил он шепотом. - Zimno. - Студено. - Холодно. - Musimy lecieć, bo zginiemy. - Трябва да тичаме, иначе ще загинем. - Надо бежать, а то пропадем. Uciekajmy! Бегом! Бежим! Rzucili się w zarośla wiklowe i poczęli wyżej kolan grzęznąć w rozkisłych bagnach nabrzeżnych. Хвърлиха се в ракитака и почнаха да газят до над коленете в разкисналите се крайбрежни мочурища. Они бросились в заросли ракитника, увязая по колено в размокшей прибрежной грязи. Pręty smagały ich po twarzach, pniaki jakieś raniły nogi, ostre kije z kolkami rozdzierały ręce, ale po długiej męczarni uczuli, że niski ląd staje się coraz twardszy. Пръчки ги шибаха по лицата, накрая някакви дънери нараняваха краката им, остри бодливи пръти деряха ръцете им, не след дълги мъчения усетиха, че почвата става все по-твърда. Ветви хлестали их по лицу, какие то пни ранили ноги, острые колья царапали руки, но после долгих мучений они почувствовали, что почва под ногами становится тверже. Wreszcie wybrnęli i znaleźli się na pochyłych zagonach. Най сетне изгазиха и се озоваха в ниви, които се спускаха полегато. Наконец, они выбрались из топи и очутились на поле, отлого спускавшемся к берегу. Rafał usłyszał, jak zęby Krzysia szczękają. Рафал чу как зъбите на Кшиш тракат. Рафал услышал, как стучит зубами Кшись. Dotknął go ręką i uczuł, że drży. Докосна го с ръка и разбра, че трепери. Он коснулся его рукой и почувствовал, что тот весь дрожит. Sam także ledwie mógł stłamsić przerażający dreszcz w sobie, Woda sączyła się z każdego ich włosa. Самият той едва можеше да сподави пронизителните тръпки в себе си. Сам он тоже с трудом сдерживал дрожь. Wtedy ogarnęła go śmiertelna rozpacz. Вода се стичаше от всеки косъм на косите им. Вода с обоих лилась в три ручья. Nie wiedział już, w którą stronę iść: stracił wszelki zmysł i rozumienie kierunku. Тогава го обзе страхотно отчаяние. Не знаеше вече накъде трябва да вървят: загубил бе всякакъв инстинкт и разбиране за посока. Рафалом овладело отчаяние. Он не знал, в какую сторону идти; потерял всякое представление о направлении. Nastawił uszu, ale słyszał tylko wściekły, przerażający szum wody, szum-śmierć. Наостри уши, но чуваше само бесния ужасяващ шум на водата, шум-смърт. Юноша насторожился, но услышал только ужасный яростный шум воды, шум, несущий смерть. - Ty się nie orientujesz, gdzie Sandomierz'? - mówił do towarzysza. - Не се ли ориентираш къде е Сандомеж? - обърна се той към другаря си. - Ты не знаешь, в какой стороне Сандомир? - спросил он у товарища. - Nie. - Не. - Нет. - Możesz iść sam? - Можеш ли да вървиш сам? - Можешь идти без моей помощи? - Nie. - Не. - Нет. - Krzyś! - Кшиш! - Кшись! - Idź sobie. - Ти върви. - Ступай. Ja tu zostanę. Аз ще остана тук. Я останусь здесь. - Krzyś! - Кшиш! - Кшись! - Zimno mi, zimno, zimno... - zaskomlał jak małe dziecko. - Студено ми е, студено, студено... - заскимтя Кшиш като малко дете. - Мне холодно, холодно, холодно… - захныкал Кшись как ребенок. Usiadł na ziemi. Седна на земята. Он сел на землю. Kostniejącymi rękoma Rafał chwycił go wpół i zaczął wlec dokądś, przed siebie. С вкочанясващи се ръце Рафал го хвана през кръста и го повлече напред. Коченеющими руками Рафал обхватил его за талию и стал тащить куда то вперед. Ale uszedł tak zaledwie kilkanaście kroków. Potknął się i runął w rozmiękły zagon. Но така измина само двайсетина крачки. Препъна се и се строполи в разгизналата се нива. Но, пройдя так шагов двадцать, он споткнулся и рухнул в размокшую землю. Przez chwilę leżał bez sił, z twarzą w bruździe pełnej roztajałego lodu, zimno i martwo myśląc, że już nic nie poradzi. Известно време лежа отмалял, с лице в браздата, пълна с разтопен лед, като мислеше равнодушно и примирено, че нищо повече не може да направи. Некоторое время он лежал в изнеможении, уткнувшись лицом в борозду, полную талого льда, с одной только холодной и мертвой мыслью, что теперь все пропало. Dreszcze wyrwały się spod jego woli, łamały go i trzęsły. Тръпките се изтръгнаха от властта на волята му, кършеха го и разтърсваха. Он не в силах был подавить дрожь, его била лихорадка. W głowie zatlił się krwawy płomień. В главата му затлея кървав пламък. Голова горела, как в огне. Ruchem niezawisłym od świadomości, myśli i woli, głuchym aktem bezdennej rozpaczy zaczął zdzierać z siebie mokry, obmarzły kubrak, który go tym strasznym zimnem przejmował - i raptem zaczął to czynić co sił, co tchu, co mocy w palcach. С движение, независимо от съзнанието, мисълта и волята му, като глуха проява на бездънно отчаяние, той засваля от гърба си мократа куртка, която го пронизваше с тоя страшен студ - и изведнъж почна да върши това с всички сили на тялото си, на гърдите, на пръстите си. В припадке безысходного отчаяния он безотчетно стал срывать с себя мокрый обледенелый кафтан, от которого его пронизывал этот страшный холод - и вдруг с молниеносной быстротой, изо всех сил стал сдирать с себя всю одежду. Zdarł ze siebie koszulę, spodnie i zaczął mocować się z rozmiękłymi butami. Свали ризата, панталоните и почна да се бори с разкиснатите ботуши. Он сорвал с себя рубаху, брюки и начал с трудом стягивать размокшие сапоги. Rzemień przywarł do nóg. Zdało się, że cholewy są skórą ciała. Те се бяха залепили за краката му. Кончовите сякаш бяха кожа на тялото му. Они прилипали к ногам, а голенища, казалось, стали кожей его тела. Ciągnęły się jak guma. Разтягаха се като ластик. Они тянулись, как резина. Po długiej męczarni zwlókł wszystko z siebie i został nago. След дълги и мъчителни усилия успя да махне всичко от себе си и остана гол-голеничък. Промучившись долго, он сорвал с себя все и остался нагишом. Wtedy to samo zaczął robić z Cedrą. Тогава почна да прави същото с Цедро. Потом принялся за Цедро. Poszarpał na nim ubranie w pasy i odarł go ze wszystkiego. Разкъса върху него дрехите му на парчета и ги свали. Он изорвал на нем одежду в клочья и содрал с него все. Tamten leżał bez sił w miękkim zagonie, dygocąc całym ciałem, gdy zzuwał z niego buty. Докато изуваше ботушите му, Кшиш лежеше отмалял в разгизналата нива и трепереше с цялото си тяло. Когда он стаскивал с Кшися сапоги, тот лежал в изнеможении на мягкой земле и дрожал всем телом. Kiedy Krzyś był już zupełnie nagi, Rafał zaczął go prać pięściami, szarpać za ramiona, bić z całej mocy po nogach i zmusił do walki ze sobą. Когато и той беше вече съвсем гол, Рафал започна да го удря с пестници, да го дърпа за раменете, да го пляска с всички сили по краката и го накара да се бият. Раздев Кшися донага, Рафал стал хлопать его руками, дергать за плечи, шлепать из всех сил по ногам и заставил его драться. Okładali się pięściami na dobre, gdy Rafał wrzasnął, że muszą lecieć Co tchu, bo inaczej zginą obadwaj. Удряха се здравата с пестници, докато Рафал изкрещя, че трябва да тичат с все сили, защото иначе са загинали. Они здорово тузили друг дружку, но тут Рафал вдруг вскрикнул, что надо бежать во весь дух, а то иначе им несдобровать. Znalazł w ciemności rękę Cedry i jął go ciągnąć. В тъмнината той напипа ръката на Цедро и почна да го тегли. Он нашел в темноте руку Цедро и стал тащить его. Z początku tamten wlókł się padając co krok, szedł ociężale, później coraz prędzej, aż wreszcie pobiegł. Отначало Кшиш едва се влачеше, като падаше на всяка крачка, вървеше отпуснато, после все по бързо, докато най-сетне затича. Сначала Кшись то и дело падал, еле плел, но потом ускорил шаг и, наконец, побежал. Lecieli jak obłąkani przez niewiadome pola, przełazili przez płoty, mijali wąwozy, zarośla, krzaki, doły. Бягаха като обезумели през непознати ниви, прескачаха огради, преминаваха долове, буренаци, трапища. Они бежали как сумасшедшие по незнакомым полям, перелезали через заборы, пробирались через овраги, заросли, кусты и ямы. Było im coraz cieplej i z każdym krokiem przybywało sił. Ставаше им все по-топло и с всяка крачка силите им нарастваха. С каждым шагом им становилось теплее, и силы у них прибывали. Jelenimi susami sadzili przez rowy, nie bacząc na to, gdzie noga stanie. Със скокове на елен те прескачаха през рововете, без да гледат къде ще попадне кракът им. Как олени, перескакивали они через рвы, не думая о том, куда попадут ногой. Biegnąc tak obok siebie na wyścigi, trafili na grunt twardszy, wznoszący się ku górze, i poznali, że są na Sandomierskim Płaskowyżu. Като тичаха така един до друг, сякаш се надбягваха, ти попаднаха на по-твърда земя, която се издигаше нагоре, и познаха, че се намират на сандомежкото плато. Обгоняя так друг дружку, они почувствовали, наконец, под ногами более твердую почву, подымавшуюся вверх, и сообразили, что находятся на Сандомирской возвышенности. Rafał zaśmiał się z cicha. Рафал се засмя тихо. Рафал тихенько засмеялся. Już teraz nie lękał się topieli. Сега вече не се боеше от водната стихия. Им уже больше не грозила опасность утонуть. Było mu dobrze rwać tak co pary w piersiach, nurzać się w śmiertelną oćmę nocną, grzać się jak ogier w biegu. W pewnym miejscu, lecąc bez przerwy w nieznanym kierunku, z nagła usłyszeli poza sobą daleki, daleki dźwięk. Приятно му беше да бяга така с всички сили, да се гмурка в мъртвешкия нощен мрак, да се сгрява от тичането като жребец Както тичаха така неизвестно накъде, на едно място неочаквано чуха зад себе си далечен-делечен звук. Было приятно мчаться так, во весь дух, в непроглядную ночную тьму, греться, как греется в беге скакун. Мчась так, без передышки, в неизвестном направлении, они услышали вдруг позади далекий, далекий звон. Był to głos zegara na wieży kolegiackiej. Биеше часовника на кулата на колежа. Это был бой часов на колокольне собора. Skoczyli w tę stronę i wnet nozdrzami poczuli dymy. Завтекоха се в тая посока и скоро усетиха с ноздрите си пушек. Они повернули туда и вскоре почувствовали запах дыма. Sandomierz! Сандомеж! Сандомир! Zbliżali się do niego od Opatowa. Наближаваха към него откъм Опатов. Они приближались к городу со стороны Опатова. Gdy przybiegli do ogrodów miejskich, szli po zapłociu ich aż do swego, w skok wdarli się na górę i stanęli przede drzwiami domostwa, które było ich czasową siedzibą. Когато дотърчаха до градските градини, те тръгнаха покрай оградите, докато стигнаха до своята, изкатериха се тичешком догоре и се изправиха пред вратата на къщата, техен временен дом. Добежав до садов, они стали пробираться под заборами к своему саду, взбежали на гору и очутились перед дверью дома, служившего им временным приютом. Teraz nareszcie groza położenia zajrzała im w oczy... Най-сетне ужасът на положението назърна в очите им... Тут только они поняли весь ужас своего положения… Rafał dumał przez chwilę i z lekka popróbował drzwi wiodących do sieni. Рафал помисли малко и леко натисна входната врата за предверието. Рафал с минуту подумал, а потом легонько попробовал дверь, ведущую в сени. Ku jego wielkiemu zdumieniu - ustąpiły. За негово голямо учудване - тя се отвори. К великому его изумлению, дверь отворилась. Weszli cicho jak upiory i sunęli się obok ścian po dobrze znajomych dylach. Влязоха тихо като таласъми и се плъзнаха по край стените по добре познатите им греди. Они вошли тихонько, как привидения, и стали пробираться вдоль стен по хорошо знакомым половицам. Z sieni wchodziło się do stancji profesora. От преддверието се влизаше в жилището на учителя. Из сеней вела дверь в комнату учителя. Trzeba ją było minąć chcąc dostać się do ich studenckiego pokoiku. Трябваше да минат през него, за да стигнат до ученическата си стаичка. Чтобы попасть в свою клетушку, им нужно было пройти через эту комнату. Otwarli drzwi, uczuli ciepły dech zimowego mieszkania i niby widma szli przez tę stancję. Отвориха вратата, усетиха топлия лъх на зимното жилище и като видения закрачиха през помещението. Они отворили дверь, почувствовали теплый воздух зимнего жилья и, как призраки, стали красться через комнату. Słychać było tylko bicie ich serc... Чуваше се само биенето на сърцата им... Слышно было только, как стучат их сердца… Wtem Krzyś runął razem z krzesłem, na które wlazł w ciemności. Внезапно Кшиш се строполи заедно със стола, на който се бе натъкнал в тъмнината. Вдруг Кшись шлепнулся на пол вместе со стулом, на который он наскочил впотьмах. W mgnieniu oka dom się poruszył. В миг цялата къща се раздвижи. В одно мгновение всполошился весь дом. Zabłysły światła. Блеснаха светлини. Зажглись огни. W sąsiedniej izbie ktoś skrzesał ognia, zapalił świecę i, nim zdołali dopaść drzwi, zastąpił im drogę. В съседната стая някой палеше огън с огниво, запали свещите и докато младежите успеят да стигнат до вратата, препречи им път. В соседней комнате кто то высек огонь, зажег свечу и, прежде чем Рафал с Кшисем успели добежать до двери, загородил им дорогу. Był to profesor, ich mentor i chlebodawca. Това беше учителят, техният възпитател и хазяин. Это был их учитель и наставник, у которого они жили на пансионе. Stał przed nimi w bieliźnie, wysoko wznosząc świeczkę łojową. Той стоеше пред тях по долни дрехи, вдигнал високо лоена свещичка. Он стоял перед ними в одном белье, подняв вверх сальную свечку. Gdy ujrzał dwie postacie nagie, jak je Bóg stworzył, unurzane w ciemnym bagnie, otwarł usta i długo im się przypatrywał. Когато видя двете голи, както бог ги е създал ,тела, нацапани с тиня, той отвори уста и дълго ги оглежда. Увидев две голые, в чем мать родила, перепачканные в грязи фигуры, он раскрыл рот и долго смотрел на них. Powieki jego drgały, a szlafmyca trzęsła się jak w febrze. Клепачите му трепереха, а нощната му шапчица се тресеше като от треска. Веки у него дергались, а ночной колпак трясся, как в лихорадке. Winowajcy stali przed nim, zachowując cyniczne milczenie, i brutalnie przypatrywali się jego chudym łydkom. Виновниците стояха пред него, цинично мълчаха и брутално разглеждаха тънките му крака. Проказники стояли перед ним, храня циническое молчание и нахально рассматривая его тощие икры. Wreszcie słowo skrzydlate wyfrunęło z jego łacińskiej gardzieli: - Olbromski!... to ty, ptaszku! Най-сетне крилата дума изхвръкна от латинското му гърло: - Олбромски!... Това си ти, птичката ми! Наконец крылатое слово вырвалось из его латинской глотки: - Ольбромский! Это ты, голубчик! Twoja to jest nowa sprawka... Твоя е тая нова историйка... Это опять твоя проделка… - Panie profesorze! - zawołał Cedro wyciągając ku niebu zabłoconą prawicę - przysięgam, że to ja jestem winien. - Пан професоре! - извика Цедро и протегна към него окаляната си десница. - Кълна се, че аз съм виновният. - Господин учитель! - воскликнул Цедро, протягивая грязную правую руку. - Ей богу, это я виноват! - Czemu jesteś winien, kochanku? - Защо ти да си виновен, драги? - В чем это ты виноват, мой милый? - Ja sam tylko! - Само аз! - Я один! Winien jestem! Виновен съм! Я виноват! Ja to go namówiłem, Rafała, ja wymyśliłem... Аз надумах Рафал, аз измислих... Это я уговорил Рафала, я придумал… - Cicho! - Млък! - Молчи! Będziesz mi tu się stroił w bohatera, mnie uniewinniał... Ще ми се правиш на герой и ще ме оправдаваш... Ты еще будешь тут строить из себя героя и меня выгораживать… Mnie!... - rzekł Rafał z pogardą, która kierowała się właściwie nie do towarzysza niedoli. Мене!... - каза Рафал с презрение, което всъщност не беше насочено към другаря по съдба. Меня!.. - проговорил Рафал с презрением, направленным, собственно, не по адресу товарища по несчастью. - Olbromski! - wykrztusił belfer trzęsąc się z zimna i wściekłości - odpowiesz ty mi za to w dniu jutrzejszym. - Олбромски! - изтръгна се от гърдите на учителя, който се тресеше от студ и гняв. - Ще ми отговаряш за всичко това утре. - Ольбромский! - прохрипел учитель, трясясь от холода и ярости. - Завтра ты за это ответишь. Wielki Boże! Велики боже! Боже мой! Nago łazili po mieście w nocy, zimową porą. Скитали нощем, зимно време, голи из града! Ночью, в зимнюю пору, нагишом бегать по городу! Wszystko się to wykryje! Всичко това ще се разкрие. Нет, я вас выведу на чистую воду! - O, wykryje się niezawodnie! - О, непременно ще се разкрие. - Ну, еще бы! Wszystko na świecie może być wątpliwe, to tylko jest pewna, że ta sprawa się wykryje. Всичко на тоя свят може да бъде съмнително, само едно е сигурно: че тая работа ще се разкрие. Разумеется, выведете. В чем, в чем, а в этом можно не сомневаться. Oczy jego błysnęły złowrogo i okropna ironia zaświeciła w nich płomieniem. Очите на Рафал блеснаха враждебно и в тях като пламък светна страшна ирония. Глаза его блеснули недобрым огоньком, засветились жестокой иронией. - Chodź spać! - Ела да спим! - Пойдем спать! Za mną! - krzyknął rozkazująco jak wódz na Krzysia i majestatycznym krokiem, zostawiając na idealnie wymytej podłodze dokładne odbicia spracowanych stóp, ruszył w stronę łoża. Тръгвай! - викна той на Кшиш заповеднически като вожд и с величествена походка тръгна към леглото, оставяйки по идеално измития под точен отпечатък от отрудените си стъпала. За мной! - крикнул он Кшисю повелительным тоном и, оставляя на идеально вымытом полу явственные следы натруженных ног, торжественным шагом направился к постели. Z jakąż rozkoszą uczuli obadwaj kołdry na grzbietach! С какво удоволствие усетиха двамата юрганите на гърба си! С каким наслаждением юркнули они оба под одеяла! Rafał wtulił głowę w poduszkę i jął rozmyślać o stanie rzeczy. Рафал заби глава във възглавницата и почна да размишлява върху положението. Рафал уткнулся с головой в подушку и стал раздумывать о своем положении. Wiedział, że go nic dobrego nie czeka. Знаеше, че нищо добро не го чака. Он знал, что добра ему не ждать. Z nauczycielami od dawna darł koty, jako uczeń wcale nie świetny i pierwszy w szkole łobuz, nota bene, łobuz pod wąsem. С учителя отдавна беше на нож като не особено добър ученик и пръв немирник в училището, nota bene , немирник вече с мустаци. С учителями он давно не ладил, так как он был ученик далеко не из лучших и первый в школе озорник, nota bene, к тому же с пушком на верхней губе. Wiedział, że nazajutrz będzie zmuszony dać dowody bohaterstwa, które zadziwi całą sztubę, sztyft, wreszcie miasto i długo zostanie w koleżeńskiej powieści. Знаеше, че на другия ден ще бъде принуден да даде доказателства за геройство, което ще очуди цялото училище, щифта, най-сетне града и за дълго ще остане в разказите на съучениците му. Он знал, что завтра ему придется перед всеми открыть свое геройство, которое изумит всю их школу, военное училище, весь город и надолго останется в школьных легендах. W dali ukazywały się Tarniny i ojciec. В далечината се показваха Тарпини и баща му. Где то вдали маячили Тарнины - и отец. Na to wspomnienie przejmował go dreszcz, zimniejszy niż w rzece. При спомена за тях го побиха тръпки, по-студени, отколкото в реката. При одном воспоминании об отце его бросало в дрожь, более жестокую, чем в реке. Chciał zasnąć. Zamknął oczy... Поиска да заспи, затвори очи... Ему хотелось заснуть. Он закрывал глаза. Ale sen uciekł od jego powiek za dziesiątą granicę. Но сънят бягаше от клепките му зад девет земи в десета. Но сон бежал его постели за тридевять земель. Noc wlokła się, trwała bez końca. Нощта едва се влачеше, нямаше край. Ночь тянулась без конца. Rafał słyszał, jak Krzyś usnął, jak się rzucał we śnie, mamrotał, budził, znowu zasypiał. Рафал чу как Кшиш заспа, как се мяташе насън, мърмореше, будеше се, отново заспиваше. Рафал слышал, как Кшись заснул, как он метался во сне, что то бормотал, просыпался, опять засыпал. Słyszał jego oddech nierówny, prędki, zdyszany, jakby wciąż jeszcze biegli przez czarne pola... Чуваше неравномерното му дишане, бързо, задъхано, сякаш все още тичаха през черните нивя... Он слышал неровное, быстрое, прерывистое дыхание товарища, как будто они все еще бежали по темным полям… Rozpalona głowa leżała nieruchomo na poduszce i wśród ciszy nocnej zaczęły się w niej budzić, wstawać i do kolosalnych rozmiarów urastać widziadła. Пламналата му глава лежеше неподвижно на възглавницата и всред нощната тишина в нея почнаха да се будят, да се раждат и растат до колосални размери призраци. Разгоряченная голова Рафала неподвижно лежала на подушке, и в ночной тишине в ней вставали, роились, вырастали до исполинских размеров видения. Nadchodziły z ciemności zdarzenia tak bliskie, że były niemal rzeczywistością, wysuwały się z mroku osoby prawie dotykalne, brzmiały słowa, potoki krzyku, wybuchy jęków. Прииждаха от тъмнината събития толкова близки, че бяха едва ли не действителност, от мрака се появяваха лица, почти осезаеми, звучаха думи, потоци от викове, взривове от стенания. Из тьмы выплывали события столь близкие, что казалось, они не перестали еще быть действительностью, во мраке почти осязаемо рисовались люди, раздавались слова, вопли, стоны. Jakby światło przez wąską szczelinę do podziemnej pieczary spadał z nagła blask występku dokonanego i oświetlał surowe przepisy, które takich a takich czynów zakazywały. Сякаш блясъкът на извършената простъпка падаше като лъч през тясна пролука в подземна пещера и осветяваше суровите предписания, които забраняваха едни или други действия. Как пучок лучей, проникнув через узкую щель, освещает вдруг подземную пещеру, так совершенный им проступок бросил вдруг свет на строгие правила, запрещавшие такие то и такие то деяния. Rafał teraz dopiero spostrzegał, co zrobił. Едва сега Рафал виждаше какво бе направил. Только сейчас Рафал начал понимать, что он натворил. Badał, co też go za to czeka, że wziął cudzą łódź, że pływał w niej nocną porą, że tę łódź zatracił, że o mały włos nie utopił Cedry, i że, o straszliwa zgrozo! nagi wszedł z towarzyszem do izby profesora... Обсъждаше какво го чака, задето е взел чужда лодка, че е плавал с нея нощем, че е загубил тая лодка, че за малко не удави Цедро и че - о ужас! - влезе гол-голеничък в жилището на учителя... Он раздумывал о том, какое наказание может ждать его за то, что он взял чужую лодку, что плавал на ней ночью, что потерял ее, что чуть чуть не утопил Цедро и, о ужас! - нагишом явился с товарищем в дом своего учителя!.. Teraz dopiero zaczęło wyłazić zagadkowe znaczenie takich czynów, jak włóczenie się nago po mieście. Едва сега започна да му става ясно загадъчното значение на постъпки като ходенето гол из града. Только сейчас он представил себе, каким загадочным должно показаться поведение ученика, который нагишом шатается по городу. Gorąco biło nań, gdy sobie wspominał rozmaite wzmianki niegdyś słyszane o podobnych, ledwie podobnych wypadkach, wzmianki szeptem ze zgrozą zawsze mówione. Горещо му ставаше, когато си спомняше чути недомлъвки за подобни, горе-долу подобни случаи, недомлъвки, правени винаги шепнешком и с израз на ужас. Его бросило в жар при одном воспоминании о разных похожих или не совсем похожих историях, которые товарищи со страхом передавали шепотом друг дружке. Cóż go za to czeka? Какво ли го чака? Что ждет его за это? Jakaż jest za to kara? Какво е наказанието? Какому наказанию могут его подвергнуть? Któż wie, może to jest największa ze zbrodni ludzkich? Кой знае дали това не е най-голямото човешко престъпление? Кто знает, может, это самое тяжкое из всех человеческих преступлений? Gdyby ktokolwiek mógł mu powiedzieć, oznaczyć jednym słowem wielkość tego występku! Да можеше някой да му каже, да му определи с една дума размера на неговата простъпка! Если бы кто нибудь мог сказать ему, выразить в одном слове всю тяжесть его преступления? Czy to właściwie jest zbrodnia? Но дали тя всъщност е престъпление? А преступление ли это? Zbrodnia! Престъпление? Да, преступление! Wysuwał w ciemność cały mózg i jakoby nowym narzędziem badał nieznaną dziedzinę, oświetlał sobie drogę nowo odkrytą, po której teraz samemu iść wypadnie. Той напрягаше в тъмнината целия си мозък и сякаш с нов инструмент изследваше непозната област, осветяваше си новооткрит път, по който сега ще трябва да тръгне сам. Мозг его словно пронзался сквозь темноту, как некое новое орудие силился проникнуть в неведомое будущее, осветить путь, открывшийся перед юношей, по которому тот должен теперь идти один. Słyszał nierówny, tchnący żarem oddech Krzysztofa i noga za nogą schodził w głębokości przerażenia: on umrze... Чуваше неравномерното, лъхащо като огън дишаше на Кшищоф и стъпка по стъпка се спускаше в дълбините на ужаса: той ще умре... Рафал слышал неровное, горячее дыхание Кшиштофа, и бездна разверзлась под его ногами, когда, объятый ужасом, он подумал, что товарищ умрет… Wlókł się myślami po schodach w gimnazjum i na ich szczycie widział prorektora oraz wszystkich Minosów i Radamantesów, a nade wszystko... pedelów. Влачеше се мислено по стълбището на гимназията и най-горе видя проректора Кубешевски, както и всички Миносовци и Радамантесовци, а преди всичко... разсилните. В мыслях он тащился по гимназической лестнице и видел на верхней площадке проректора Кубешевского и всех миносов и радамантов, а главное… педелей. Nowy zimny sylogizm wypływał kroplami lodowatego potu na jego czoło: będą mię bili. Нов студен силогизъм изплава заедно с капки пот по челото му: ще ме бият. Капли холодного пота выступили у него на лбу при новой страшной мысли: будут сечь. Skręcał się w sobie i czuł wściekłe, bezgranicznie bolesne, do cna rozszarpujące mość duszy smaganie upokorzenia. Въртеше се в себе си и чувстваше бесния, безграничен, болезнен, разкъсващ до дъно самочувствието на душата му камшик на унижението. Он весь сжался при этой мысли, охваченный жгучим, невыносимым, растравляющим душу чувством унижения. Ale nade wszystko, nad przewidywane męki i bóle, czuł gdzieś daleko spojrzenie ojca. Ала над всичко, над предвижданите мъки и болки, чувстваше някъде далече погледа на баща си. Но больше всего, больше страха перед истязанием и мучениями его терзал этот далекий взгляд отца. I wtedy truchlał jak zabity trup. И тогава изтръпваше. Душа его стыла тогда, как стынет труп убитого. Całą siłą woli, rozumowań, pocieszeń odpychał ten widok, zamazywał go, ścierał używając skłamanych świadomie usprawiedliwień, wysnuwał ze siebie ciche błagania do kogoś, kto go wybawi. С цялата мощ на волята, разсъжденията и утешаванията отблъскваше тая гледка, заличаваше я, като си служеше съзнателно с лъжливи оправдания, отправяше тихи молби към някого, който ще го избави. Напрягая всю силу воли и ума, сам себя утешая, он гнал прочь этот образ, старался стереть его, затушевать, придумывая заведомо ложные оправдания, обращаясь с тихой мольбой к кому то, кто должен его спасти. I znowu, jak powiew gorączki nie wiadomo skąd wychodzący, snuły się widma, wywody, myśli, przeczucia. И отново - като трескав повей, който бликаше неизвестно откъде - се нижеха призраци, аргументи, мисли, предчувствия. И снова, как в горячечном бреду, неизвестно откуда, являлись видения, мысли, выводы, предчувствия. Pomimo jednak cały ten proces upadku, w głębi, za wszystkim, stało coś, czego unikał. Но въпреки целия този процес на униние, дълбоко в него, зад всичко, имаше нещо, което той избягваше. Несмотря на то, что Рафал совсем упал духом, в глубине души, в самом ее тайнике родилось у него чувство, о котором он старался не думать. Nie chciał tego wyznać przed sobą, bał się wyjawić wobec modlitw, ażeby ich nie spłoszyć, nie rozbić i nie odwrócić, ale wiedział to zatajoną, obłudną pewnością, że tam jest radość z dokonania tego występku, zła duma, głębokie, tęgie, młode szczęście, które drży, kipi, rwie się i głośno a bezbożnie chichoce. Не искаше да го признае пред себе си, боеше се да го открие пред молитвите си, за да не ги изплаши, разбие или обърне срещу себе си, но знаеше със затаена, двулична сигурност, че там има скрита радост, задето е извършил тая простъпка, зла гордост, дълбоко, силно, младо щастие, което трепери, кипи, дърпа се, високо и безбожно хихика. Он не хотел признаться в нем самому себе, боялся его обнаружить, опасаясь, что рассеется, отвлечется и молитвы его не дойдут до бога; лицемеря сам с собою, он втайне знал наверняка, что сам то он радуется совершенному проступку, что душа его полна злой гордости, глубокого, здорового, молодого счастья, которое в немтрепещет, кипит, рвется наружу и громко и непочтительно хохочет. Za westchnieniem modlitwy, która się z serca odrywała jak wonny dym, chował się głośny, pękający śmiech siły z tego, że Krzyś chory, łódź wędruje do Gdańska, a buty i mokre szmaty leżą na brzegu. Зад въздишката на молитвата, която се откъсваше от сърцето като благоуханен дим, се таеше шумният, избухлив смях са силата, че Кшиш е болен, че лодката плава към Гданск, а ботушите и мокрите дрехи лежат на брега. За вздохом молитвы, которую он возносил от всего сердца, как фимиам, таился громкий, захлебывающийся смех над тем, что Кшись болен, лодка плывет в Гданьск, а сапоги и мокрая одежда валяются на берегу. W zmaganiu się uczuć odmiennych i różniących się od siebie tak bardzo, jak światło i mrok, upływała ta noc nieskończona. В борба между разните чувства, различни едно от друго, както светлината от мрака, протичаше тая безкрайна нощ. В борьбе противоречивых чувств, которые были отличны друг от друга, как свет от тьмы, проходила эта бесконечная ночь. Widziało się, że już świt blisko. Струваше му се, че утрото е вече близко. Казалось, что рассвет уже близок. Już wszystko się rozstrzygnie. Всичко вече ще се реши. Что скоро уже все разрешится. Tak czy inaczej, ale zaraz... Така или иначе, но веднага. Так ли, этак ли, но скоро… Zwinięty w kłębek na posłaniu, rozżarzał w sobie odwagę, przewidywał zapytania i kuł odpowiedzi, a nadto w sekrecie przed sofizmatami udręczonej głowy ściskał pięście i wyprężał mięśnie przedramion. Свит на кълбо в леглото, той разпалваше в себе си смелостта, предвиждаше въпроси и измисляше отговори, а освен това, скрито от софизмите на измъчената си глава, стискаше пестници и напрягаше мускулите на мишците си. Свернувшись клубком на постели, он подогревал в себе мужество, предугадывал вопросы, готовил ответы, и в то же время пока измученная его голова была занята софистическими рассуждениями, сжимал кулаки и напрягал мышцы рук. Bezdenna cisza nocy zimowej pochłaniała wszystkie te uczucia chwiejnie płonące, pełne upadków i wybuchów. Бездънната тишина на зимната нощ поглъщаше всичките тия чувства - колебливи, пламенни, изпълнени с униние и избухвания. Невозмутимая тишина зимней ночи поглощала все эти чувства с неровными вспышками их, отливами и приливами. Aż oto w jej głębi, jakby w czarnych niebiosach, rozległ się dźwięk zegara na wieży. Но ето че в нейните дълбини, сякаш в черните небеса, се разнесе звънът на часовника на кулата. Но вот в ночном мраке, словно в темных небесах, раздался бой часов на колокольне. Uderzył raz, po chwili drugi raz... Удари веднъж, след малко - втори път... Часы пробили раз, потом другой… Włosy zjeżyły się na głowie Rafała. Косата на Рафал настръхна. Волосы встали у Рафала дыбом. - Dopiero druga... - wyszeptał prawie głośno. - Едва два часът... - прошепна той почти на глас. - Всего два часа… - прошептал он чуть ли не вслух. Opanował go taki przestrach jak nigdy jeszcze w życiu. Овладя го такъв страх, както никога досега през живота му. Ему стало так страшно, как никогда в жизни. Rzuciły się nań wszystkie złe myśli, wszystkie fatalne kombinacje, przewidywania-obłędnice, i rozpacz chwyciła go za gardziel. Нахвърлиха се върху ме всичките зли мисли, всички фатални комбинации, предвиждания-измами и отчаяно го стисна за гърлото. Все злые думы, все роковые замыслы, все смутные предчувствия обрушились на него, и отчаяние схватило его за горло. Wbił czoło w poduszkę i przypatrywał się swemu nieszczęściu. Той заби чело във възглавницата и се взря в нещастието си. Он зарылся головой в подушку и думал о своем несчастье. Onego czasu widział, jak polowy w Tarninach łapał na skoszonej łące jadowitą żmiję. Някога бе видял как пъдарят в Тарнини улови в окосената ливада отровна змия. В Тарнинах он видел однажды, как полевой сторож ловил на скошенном лугу ядовитую змею. Widział, jak rozwidlonym końcem gałązki brzozowej przycisnął do ziemi jej szyjkę, jak potem ujął dwoma palcami łebek od tyłu, ściśnieniem otworzył paszczę... С разклонена на върха брезова пръчка притисна шийката й о земята, после хвана с два пръста главичката й отзад и като я стисна, отвори устата й... Он видел, как развилистой березовой веткой сторож прижал к земле ее шейку, как схватил потом двумя пальцами сзади и сжал ее головку, заставив змею открыть пасть… Wściekła żmija oplotła się dokoła ręki. Побеснялата змия се уви около ръката му. Змея в ярости обвилась вокруг его руки. Wtedy polowy końcem patyczka zaczął wyciskać jad z pęcherzyków pod jej zębami. Тогава пъдарят започна с края на една пръчица да изстисква отровата от мехурчетата под зъбите й. Тогда сторож концом палочки стал выдавливать яд из пузырьков под ее зубами. Rafał wspomniał sobie tę chwilę. Рафал си спомни сега тази случка. Рафалу вспомнилось это мгновение. Doświadczał w ciele podobnego drżenia, jakby żmija oplatała go całego, jakby zwracała ku niemu rozwartą paszczę i za chwilę ostre zęby utopić miała w jego oczach. Той трепереше вътрешно така, като че ли змия се бе увила около тялото му, извръща към него разтворена уста и се готви да забие в очите му острите си зъби. Он так задрожал, точно змея обвила все его тело и обратила к нему раскрытую пасть, чтобы вонзить в его глаза свои острые зубы. Skulony, zwinięty w kłębek, tak że kolanami dostawał nosa, trzęsąc się w febrze, drzemał i budził się na dźwięk zegara. Превит, свил се на кълбо така, че с колене достигаше носа си, треперещ в треска, той дремеше и се будеше при звъна на часовника. Съежившись, свернувшись клубком так, что колени доставали носа, и дрожа в лихорадке, он дремал, просыпаясь всякий раз, когда били часы. Każde uderzenie, surowe, obce, ów głos żelazny, wychodzący z rzeczy martwej, przelatywał puste i ciemne dziedziny jego rozmyślań i spadał na piersi jak cios kamiennej kuli. Всеки удар - суровият, чужда, железен глас, който излизаше от мъртвата вещ -прелиташе през пустите и тъмни области на неговите размишления и падаше върху гърдите му като удар на каменна топка. Каждый удар их чужой и суровый, чугунный голос, издаваемый предметом неодушевленным, прорезал пустоту и мрак его мыслей и каменным ядром падал на его грудь. Nareszcie blady świt ukazał w mroku powierzchnie ścian. Най-сетне бледата заря показа в мрака повърхността на стените. Наконец, в бледных сумерках рассвета вырисовались стены. Wkrótce wszczął się w domu zwyczajny ruch. Скоро в къщата започна обичайната шетня. Скоро в доме поднялось обычное движение. Familia profesora, jego gadatliwa żona, siostry, a nawet córki zajęły się chorym Krzysiem. Семейството на учителя, неговата бъбрива жена, сестрите му, дори дъщерите се заеха с болния Кшиш. Семья учителя, его многоречивая супруга, сестры и даже дочки занялись больным Кшисем. Posłano po lekarza. Изпратиха за лекар. Послали за доктором. Rafała otaczały zimne spojrzenia tych osób, wyciskając na jego czole piętno hańby. Студените погледи на всички тия лица обкръжаваха Рафал и отпечатваха на челото му петното на позора. На Рафала устремились ледяные взгляды, выжигая на лбу его клеймо позора. On sam czuł się winowajcą. Той сам се чувстваше виновник. Он и сам чувствовал себя преступником. Wypił zwyczajny kubek gorącego mleka z takim pośpiechem, że o mało warg sobie nie sparzył, i nim się ozwał dzwon szkolny, z wiązką książek pod pachą ruszył do liceum. Изпи обикновената чаша горещо мляко с такава бързина, че за малко не опари устните си и преди да удари училищният звънец, тръгна към лицея с книги под мишница. Свою кружку горячего молока юноша выпил с такой поспешностью, что чуть было не обжег себе губы, и, не дожидаясь звонка, со связкой книжек под мышкой направился в лицей. Wszedł na schody, które widział był we śnie, i pierwszy zasiadł w pustej sali. Изкачи се по стълбите, които бе видял на сън, и пръв седна в празната зала. Он поднялся по лестнице, которую видел во сне, и первый уселся в пустом классе. Sprzęty jej, które jeszcze wczoraj były wyrazami wesołości, przybrały teraz szaty złowrogie. Нейните мебели, които само до вчера бяха израз на веселост, сега бяха придобили враждебен вид. Все в этом классе еще вчера дышало таким весельем, а сейчас все окуталось темным флером. Wyniosła katedra z drewnianym baldachimem bardziej niż kiedykolwiek tchnęła surową grozą konfesjonału; czarne ławy miały w sobie posępną ciszę płyt grobowych. Високата катедра с дървен балдахин повече от когато и да било напомняше строгата заплаха на изповедня; черните чинове носеха в себе си мрачната тишина на надгробни плочи. Высокая кафедра с деревянным балдахином, вселяя ужас, больше, чем когда либо, давила душу своей строгостью, как исповедальня; от черных скамей веяло угрюмой тишиной гробовых плит. Wpadł do klasy jeden z kolegów, drugi, trzeci; wkrótce wielka izba pełna była wrzawy, gwaru i śmiechu. В класната стая влезе един съученик, после втори, трети; скоро голямото помещение се изпълни с врява, глъч и смях. В класс вбежал один, другой, третий товарищ, скоро вся большая комната наполнилась шумом, говором и смехом. Rafał siedział zatopiony w sobie, z oczyma utkwionymi we drzwiach. Рафал седеше, потънал в себе си, с очи, впити във вратата. Рафал сидел, поглощенный своими мыслями, не отводя глаз от дверей. Jak przez sen widział, że jego towarzysze kują zamach na łacinnika, wlepiając między rzeźbione ornamenty baldachimu katedry dobrze ubitą pigułę śniegową. Като насън видя, че другарите му готвят покушение върху латинеца: залепиха между резбените орнаменти на балдахина на катедрата добре стегната снежна топка. Как сквозь сон он видел, что товарищи его, решив подстроить каверзу «латинисту», укрепили в резьбе балдахина над кафедрой плотный снежок. Nieżywy uśmiech przesunął się po jego duszy na myśl, jak to śnieg, gdy się powietrze ogrzeje, zacznie topnieć i pysznymi kroplami kapać na łysy czerep nudziarza... В душата му се плъзна безжизнена усмивка при мисълта как, когато въздухът се стопли, снегът ще почне да се топи и на едри капки да пада върху плешивия череп на скучния учител... Мертвая улыбка скользнула по его лицу, когда он представил себе, как снег начнет таять в тепле и капать на лысый череп кикиморы… Dreszcz wewnętrzny wstrząsał jego ciało, a myśli zamieniły się w błędny dym. Тръпки разтърсиха тялото му, а мислите му се промениха в блуждаещ дим. Он весь был охвачен внутренней дрожью, мысли улетучились, как дым. Wesołość towarzyszów, ich zapytania pełne swawoli, koncepty i okrzyki zawierały w sobie podwójną, potrójną sumę boleści, spychały go jeszcze bardziej w ciemny dół rozpaczy. Веселостта на другарите му, техните закачливи въпроси, шеги и викове съдържаха в себе си двойна, тройна мярка болки, тласкаха го още повече в тъмната яма на отчаянието. Он страдал вдвойне и втройне от веселости товарищей, их шутливых вопросов, острот и возгласов, мрачная пропасть отчаяния все больше разверзалась под его ногами. Chwilami ogarniało go nagłe i śmiałe postanowienie ucieczki. Понякога го обземаше неочаквано и смело решение да бяга. Минутами у него вспыхивало внезапное, смелое решение: бежать. Jedna tylko sekunda - i w czyn się zamieni. Една само секунда - и ще го направи. Еще секунда - и это решение превратится в действие. Uciekać! Да бяга! Бежать! Uciekać... do domu. Да бяга... в къщи. Бежать… домой. Ale oto jakiś dźwięk, szmer, słowo zmieniały nastrój w inny aż do rdzenia. Но ето че някакъв звук, шумолене, дума го хвърляше в напълно противоположно настроение. Но малейший звук, шорох, слово в корне меняли его настроение. Tymczasem zeszli się profesorowie: Szczepański, Zawadzki, Orłowski, ksiądz Kozubski, przybył prorektor Kubeszewski. Между това учителите дойдоха: Щчепански, Завадски, Орловски, свещеник Козубски, дойде и проректорът Кубешевски. Пришли учителя Щепанский, Завадский, Орловский, ксендз Козубский, явился проректор Кубешевский. Toczyli w gabinecie ostatniego jakąś naradę. В кабинета на последния имаха някакво съвещание. В кабинете проректора держали какой то совет. Oprócz Rafała nikt na to uwagi nie zwrócił, ale on ze ściśniętymi zębami liczył już teraz sekundy. Освен Рафал никой не обърна внимание на това, но той стиснал зъби, сега вече броеше и секундите. Кроме Рафала, никто не обратил на это внимания; зато он, стиснув зубы, считал теперь каждую секунду. Z nagła dostrzegł pana Filipa i głęboko wciągnął w piersi powietrze. Внезапно съзря пан Филип и пое дълбоко въздух в гърди. Вдруг он заметил пана Филиппа и глубоко втянул в себя воздух. Pan Filip był pedelem szkolnym, zwierzchnikiem bezpośrednim kalafaktora Michałka i stróża szkolnego Jana Kapistrana. Пан Филип беше училищен разсилен, непосредствен началник на слугата Михалек и на училищния пазач Ян Капистран. Пан Филипп был педелем, прямым начальником служителя Михалека, который сек учеников, и сторожа Яна Капистрана. Pan Filip był niewielkiego wzrostu, szczupły, żylasty, na pałąkowatych nogach, ale silny jak koń. Пан Филип беше нисък на ръст, сух, жилав, кривоног, но силен като кон. Пан Филипп был мужчина небольшого роста, сухой, жилистый, кривоногий, но сильный, как лошадь. Długo służył w kawalerii austriackiej, odbywał liczne pochody na nieprzyjaciela, był wielokrotnie ranny i, jak zwykł był mawiać, więcej krwi na rozmaitych polach wylał, niż jej obecnie miał w sobie. Беше служил дълго време в австрийската кавалерия, вземал участие в многобройни военни походи, многократно раняван и като бе свикнал да казва, по разните бойни полета беше пролял повече кръв, отколкото имаше сега. Он долго служил в австрийской кавалерии, участвовал во многих походах, много раз был ранен и, как сам говаривал, на поле боя пролил больше крови, чем текло в его собственных жилах. Trudno było określić, w jakim jest wieku. Мъчно можеше да се определи на колко е години. Возраст его трудно было определить. Wyglądał na lat trzydzieści kilka, a mógł mieć więcej niż pięćdziesiąt. Изглеждаше на тридесет и няколко, а можеше да има и повече от петдесет. На вид ему было за тридцать, а на самом деле могло быть и за пятьдесят. Byłą to twarz szara, ciemna, otoczona baczkami. Лицето му беше сиво, тъмно, с бакембарди. Бледное, темное лицо его обрамляли бачки. Chodził w jakiejś resztce obcisłego munduru, w sukiennych kamaszach, które sięgały za kolana, umiał świstać przeciągle, cienko i grubo, posiłkując się dziurami spróchniałych zębów jak otworami klarnetu. Ходеше в някакви остатъци от прилепнал мундир, с вълнени гамаши, които стигаха до над коленете; умееше да свири провлечено, високо и ниско, като си служеше с дупките на гнилите си зъби като с отвори на кларнет. Пан Филипп носил истасканный узкий вицмундир и суконные гетры, доходившие до колен, умел свистеть дискантом и басом, пользуясь дуплами гнилых зубов, как отверстиями кларнета. Młodzież szkolna drżała na widok tej wiotkiej postaci. Училищната младеж трепереше само като зърнеше гъвкавата му фигура. Школьники трепетали при виде его невзрачной фигуры. Jej duże czarne oczy, przejmujące do szpiku kości, zapierały oddech w każdym studencie. Големите му черни очи, които пронизваха до мозъка на костите, спираха дъха на всеки ученик. Под пронзительным взглядом его больших черных глаз все они просто цепенели. Pan Filip umiał siec rózgą w szczególny sposób. Пан Филип умееше да бие с пръчка по особен начин. Сечь пан Филипп умел совершенно особенно. Jednych ciął do krwi od pierwszego uderzenia, innych do trzydziestu prawie bez bólu tylko smagał. Един налагаше до кръв още от първия удар, други шибаше до тридесет пъти почти без болка. Одних он хлестал до крови с первого удара, другим почти без боли мог дать тридцать розог. Wiedziano, że kogo nienawidzi, tego rznie „z wiedeńska", wolno, ze strasznymi przestankami i piekielnymi ciosy. Знаеше се, че когото мрази, него пердаши „по виенски”, бавно, със страшни паузи и адски удари. Все знали, что тех, кого он ненавидит, пан Филипп сечет «по венски», медленно, жестокими ударами, с мучительным потягом. Wtedy to pogwizdywał swoje aryjki. Тогава именно подсвиркваше арийките си. Тогда то он насвистывал свои песенки. Wtedy także zdejmował z szyi kolorowy szaliczek, rozpinał mundur, koszulę na piersiach i ostrożnie wyjmował z kieszeni cybulasty zegarek. Пак тогава сваляше от шията пъстрото си шалче, разкопчаваше мундира и ризата си и внимателно изваждаше от джоба луковидния си часовник. Тогда же он снимал цветной шейный платок, расстегивал мундир и рубаху на груди и осторожно вынимал из кармана свою луковицу. Śmiał się przy tym i coś do siebie gwarzył z niemiecka czy z polska. При това се смееше и си говореше нещо на немски или на полски. При этом он ухмылялся и что то бормотал под нос себе не то по-немецки, не то по-польски. Pan Filip wszystko wiedział. Пан Филип знаеше всичко. Пан Филипп все знал. Znał życie każdego wychowańca jak własną kieszeń. Познаваше живота на всеки възпитаник като собствения си джоб. Жизнь каждого воспитанника была ему известна, как содержимое собственного кармана. W pewnej chwili przeszedł się z wolna obok drzwi poetyki. По едно време той мина бавно покрай вратата на класа по поетика. Пан Филипп медленно прошелся мимо дверей класса поэтики. Zajrzał w nie i ze strasznym uśmieszkiem szukał kogoś oczyma. Назърна вътре и със страшна усмивчица подири някого с очи. Заглянул в класс и с ужасной усмешкой стал искать кого-то глазами. Znalazł Rafała i z lekka cmoknął. Намери Рафал и леко млясна. Найдя Рафала, он причмокнул губами. Potem odszedł, wezwał do siebie kalafaktora Michałka, chłopa dziobatego, z kołtuniastym łbem i plecami jak kariatyda. После се отдалечи. Извика слугата Михалек, сипаничав селянин с чорлава глава и с плещи като кариатид. Потом пан Филипп отошел, подозвал служителя Михалека, рябого парня со спутанной гривой и плечами, как у кариатиды. Ten Michałek stanął obok drzwi prowadzących na schody i obserwował miejscowość oczyma wołu. Михалек застана до вратата, която водеше към стълбището, и почна да наблюдава наоколо с очи на вол. Михалек стал у двери, ведущей на лестницу, и посматривал кругом бычьими глазами. Pan Filip gwizdał niedbale, stojąc pod ścianą ze skrzyżowanymi rękoma i przymkniętą powieką. Пан Филип свиреше небрежно с уста, застанал до стената съ скръстени ръце и притворени клепачи. Пан Филипп, скрестив на груди руки и опустив глаза, стоял у стены и небрежно посвистывал. Rafał domyślił się, że on to jest zwierzyną, którą osaczają w ten sposób. Рафал се досети, че той е дивечът, който обграждат по такъв начин. Рафал догадался, что он то и есть тот зверь, на которого устраивают эту облаву. Było mu wciąż zimno, ale szczególny lodowaty spokój z wolna się w nim zasiadał i rozpierał. Продължаваше да му е студено, но някакво особено ледено спокойствие постепенно залягаше в душата му. Ему все еще было холодно, но понемногу им овладевало какое то ледяное спокойствие. W pewnej chwili wszedł do klasy jeden z nauczycieli i zawołał Rafała do salki prorektora. По едно време в класната стая влезе един от учителите и извика Рафал в стаята на проректора. Через несколько минут в класс вошел один из учителей и позвал Рафала в кабинет проректора. Gdy tam weszli, oczom skazańca ukazał się areopag nauczycielski, żywo dyskutujący. Когато влязоха там, пред очите на осъдения се показа целият учителски аеропаг, който живо жестикулираше. Когда они оба вошли туда, глазам подсудимого представился весь ареопаг учителей, оживленно что то обсуждавших. Prorektor ubliżył się do studenta i, surowo patrząc mu w oczy, zapytał po niemiecku: - Gdzie byłeś dzisiaj w nocy z Cedrą? Проректора се приближи да ученика и като го загледа строго в очите, попита на немски: - Къде беше нощес с Цедро? Проректор подошел к Рафалу и, строго глядя ему в глаза, спросил по немецки: - Где ты был сегодня ночью с Цедро? Rafał milczał. Рафал мълчеше. Рафал молчал. - Jeszcze tylko szczera skrucha i wyznanie wszystkiego może twoją karę złagodzić. - Само искрено разкаяние и пълно самопризнание може да смекчи наказанието ти. - Если ты принесешь искреннее раскаяние и признаешься во всем, то можешь еще смягчить наказание. Gdzie byliście obadwaj? Къде бяхте двамата? Где вы оба были? Mów zaraz i prędko. Кажи веднага, бързо. Отвечай сейчас же, не тяни… To jedno... Това първо... Только этим… Czy ty słyszysz, co mówię? Чуваш ли какво говоря? Ты слышишь, что я говорю? Zamieć kłamstw leciała przez głowę winowajcy i tysiąc myśli, ale żadna nie zamieniła się w słowo. Вихър от лъжи и хиляди мисли летяха през главата на виновника, но никоя не се превърна в дума. Фантастические оправдания, тысячи мыслей вихрем кружились в голове преступника, но он не издал ни звука. - Czy ty będziesz odpowiadał? - Ще отговаряш ли, или не? - Ты будешь отвечать? Wiemy wszystko. Ние знаем всичко. Мы все знаем. Gdzie byłeś dziś w nocy? Къде си бил нощес? Где ты был сегодня ночью? - Na rzece. - На реката. - На реке. Wszystkie twarze wydłużyły się i oczy rozwarły. Всички лица се удължиха, а очите се отвориха широко. Лица учителей вытянулись, глаза широко раскрылись. - Na jakiej rzece? - На каква река? - На какой реке? - Na rzece Wiśle. - На река Висла. - На Висле. - Coś tam robił? - Какво прави там? - Что ты там делал? - Raki łapałem. - Раци лових. - Ловил раков. - Oszalałeś! - Да не си луд! - Ты с ума сошел! W zimie! През зимата! Зимой! W roztop... Когато се топят ледовете... В оттепель… Drwić tu śmiesz z nas wszystkich, łotrze! И смееш да се подиграваш с нас, негоднико! Ты что, издеваешься над нами, негодяй! Mów, coś tam robił! Казвай какво си правил там! Говори, что ты там делал? - Pływałem łódką. - Плавах с лодка. - Катался на лодке. - Czyją? - С чия лодка? - Чьей? Rafał umilkł znowu, wsunął głowę w ramiona, jakby wszystko, co miał do powiedzenia, wciągał w siebie i zamykał na klucz. Рафал отново млъкна, сви глава между раменете, сякаш всичко, което имаше да каже, сега скътваше в себе си и го затваряше с ключ. Рафал снова умолк и вобрал голову в плечи так, точно хотел спрятать внутрь, запереть на ключ все, что он мог бы сказать. - Kto kogo do tego namówił: ty Cedrę czy on ciebie? - Кой кого надума на това: ти ли Цедро или той тебе? - Кто кого подговорил: ты Цедро или он тебя? Rafał milczał. Рафал мълчеше. Рафал молчал. - Który którego namówił? - Кой кого надума? - Кто кого подговорил? Słyszysz? Чуваш ли? Слышишь? - Słyszę. - Чувам. - Слышу. - No, więc? - Тогава? - Ну? - Ja jego. - Аз него. - Я его. - Toś go zgubił. - Тогава ти си го погубил. - Так ты убил его. Ten chłopak umrze. Това момче ще умре. Он ведь умрет. Odpowiadaj: po co wyszedłeś z domu w nocy i czemu tamtego ciągnąłeś z sobą? Отговаряй, защо си излязъл нощем от къщи и си го влачил със себе си? Отвечай: зачем ты ушел из дому ночью и зачем потащил его с собой? Nagła duma i furia wydźwignęła się z nicości w piersiach Rafała. Внезапна гордост и ярост се надигна в гърдите на Рафал. Возмущенное самолюбие и ярость внезапно проснулись в душе Рафала. Coś w nim zakołysało się i runęło. Нещо в него се залюля и се срина. Он весь затрясся и совсем закусил удила. - Wyszedłem z domu i robiłem to, co mi się podobało! - rzekł głośno, zuchwale, pokazując w uśmiechu wszystkie zęby. - Излязох от къщи и върших, каквото ми скимна! - каза той високо, дръзко и показа в усмивка всичките си зъби. - Я ушел из дому и делал то, что мне вздумалось! - громко и дерзко сказал он, показав в усмешке все зубы. - Tak ci się podobało... - Каквото ти е скимнало, значи... - То, что тебе вздумалось? Aha!... - wyseplenił prorektor. Аха!... - изфъфли проректорът. Вот как! - прошипел проректор. - Tak ci się podobało.,. - Каквото ти скимнало... - То, что тебе вздумалось… Czekajże; bratku, powiesz ty mi zaraz nieco odmiennym tonem. Почакай, братко, ей сега ще ми заприказваш с друг тон. Постой же, братец, сейчас ты у меня заговоришь другим языком… - Nie powiem wam nic, choćbyście mię porznęli na kawałki! - Няма да ви кажа нищо, дори да ме нарежете на парчета! - Ничего не скажу, хоть на куски меня режьте! - Powiesz!... - wybełkotał zwierzchnik. - Ще кажеш!... - измърмори началството. - Скажешь!.. - взвизгнул проректор. - Ani jednego wyrazu! - Нито дума! - Ни одного слова! Prorektor w pasji ledwie zdołał namacać dłonią klamkę. В яда си проректорът едва успя да напипа дръжката на бравата. Проректор в бешенстве с трудом нащупал ручку двери. Otwarł drzwi i piskliwym głosem rzucił w korytarz wezwanie: - Filip! Отвори врата и с писклив глас викна към коридора: - Филип! Отворив дверь, он визгливым голосом позвал через весь коридор: - Филипп! W momencie, kiedy to czynił, Rafał prześliznął się jak wąż za jego plecami i szerokimi kroki odszedł w przeciwległy koniec długiego korytarza. Докато проректорът вършеше това, Рафал се провря като змия зад гърба му и с широки крачки изтича на другия край на коридора. Но в это мгновение Рафал, как уж, проскользнул за его спиной и широким шагом направился в противоположный конец длинного коридора. Tam zatrzymał się w głębokiej okiennej framudze. Там се спря в дълбоката прозоречна ниша... Там он остановился в глубокой нише окна… Za nim szedł już bez pośpiechu Filip, a o kilka kroków dalej, waląc obcasami juchtowych butów, kołysał się na ogromnych biodrach kalafaktor Michałek. След него вървеше, вече без да бърза, Филип, а няколко крачки по-назад, като чукаше с токовете на юфтените си обуща, се клатеше върху огромните си бедра слугата Михалек. За ним, не спеша, последовал Филипп, а в нескольких шагах от последнего, покачиваясь на огромных бедрах, застучал каблуками юфтовых сапог служитель Михалек. Z każdej sali poglądały na scenę roziskrzone oczy uczniów, ale nauczyciele rozbiegli się po klasach, zamykali drzwi i tylko sam prorektor oraz pedele zostali w korytarzu. От всяка зала назъртаха към тая сцена разискрените очи на учениците, но учителите се разтичаха по класните стаи, изпозатвориха вратите и само проректорът и слугите останаха в коридора. Из всех дверей выглянули блестящие от любопытства глаза школьников; но преподаватели разбежались по классам и заперли двери. В коридоре остался только проректор с педелями. Gdy Filip był zaledwie o kilka kroków oddalony, Rafał wydobył z kieszeni długi składany nóż w kościanej oprawie, cenny dar wujaszka Nardzewskiego. Otworzył go sekretnym gestem i skulony czekał cierpliwie. Когато Филип стигна на няколко крачки от него, Рафал извади от джоба си един дълъг, затварящ се нож с костена дръжка, скъп дар от вуйчото Нардзевски. Отвори го със скрито движение и свит, зачака търпеливо. Когда Филипп был всего в нескольких шагах от Рафала, тот вынул из кармана длинный складной нож в костяной оправе, ценный подарок дяди Нардзевского, незаметным движением открыл его и, сжавшись, стал терпеливо ждать. - Może by lepiej po dobroci... - rzekł cicho Filip uśmiechając się łagodnie. - Не е ли по-хубаво с добро... - рече тихо Филип, като се усмихваше добродушно. - Не лучше ли добром… - кротко улыбаясь, тихо сказал Филипп. - Wyadministruję miętką trzydziestkę i fertig. - Ще те шибна тридесет пъти меко - и фертиг. - Всыплю легонько тридцать и fertig. Słowo honoru: miętkie drajsig - i sza. Честна дума: драйсиг меки и свършено. Честное слово: легонько drajsig - и все. - No, chodź, aniołku, Filipku. Chodź... - Добре де, само че ала, ангелчето ми, ела, Филипчо. Ела... - Ну ка, подойди, ангел мой Филиппок, подойди… Pedel spostrzegł, widać, nóż ukryty w rękawie, bo trupia; zielona bladość twarz mu okryła. Изглежда, че надзирателят забеляза скрития в ръкава нож, та мъртвешка, зелена бледост покри лицето му. Педель, видимо, заметил спрятанный в рукаве нож, потому что лицо его покрылось мертвенной, зеленой бледностью. Straszna wściekłość zionęła z oczu. Страшна ярост блесна в очите му. Глаза сверкнули страшной яростью. - Z nożem... - rzekł półgębkiem do prorektora. - С нож... - промълви той с половин уста на проректора. - Нож у него… - сказал он вполголоса проректору. Wraz kazał swemu pomocnikowi, żeby zaszedł z drugiej strony. Веднага заповяда на помощника си да мине от другата страна. Филипп приказал своему помощнику зайти с другой стороны. Rafał chrapliwie mruknął przez zęby: - Precz ode mnie, chamy, bo z was kiszki powypuszczam! Рафал хрипкаво процеди през зъби: - Махайте се от мене, простаци, че ще ви изкормя червата! Рафал хрипло процедил сквозь зубы: - Прочь, хамы, а то кишки выпущу. W tej samej chwili Michałek sapiąc ruszył na niego z wyciągniętymi łapami. В това време Михалек тръгна към него сумтящ и с протегнати ръце. В ту же минуту Михалек, вытянув лапы и тяжело сопя, двинулся прямо на него. Prorektor, obserwujący sprawę z pewnej odległości, ujrzał błysk ostrza i krew, ale niezwłocznie spostrzegł, że nóż wydarty został z rąk Rafała. Проректорът, който наблюдаваше от известно разстояние, видя блясъка на острие и кръв, но веднага забеляза, че ножът е изтръгнат от ръцете на Рафал. Проректор, наблюдавший на почтительном расстоянии всю эту сцену, увидел блеск клинка и кровь, но тотчас же заметил, что Михалек вырвал из рук Рафала нож. Michałek jedną ręką cisnął ten nóż daleko od siebie, a drugą, z której krew rzygała, trzymał obiedwie dłonie studenta. С едната ръка Михалек захвърли ножа далеко от себе си, а с друга, от която бликаше кръв, хвана двете китки на ученика. Служитель отшвырнул одной рукой нож, а другой, из которой хлестала кровь, схватил школьника за руки. Pan Filip narzucił na te ręce, ściśnięte do kupy jak gdyby klamrą, pętaczkę ze swego szalika. Пан Филип се залови да сложи на тия ръце, стиснати заедно като със скоба, примка от шалчето си. Пан Филипп накинул на эти зажатые как в клещах руки петлю из своего шейного платка. Ale oślepiająco porywczym ruchem Rafał wydarł się z objęć kalafaktora, skoczył na bok i w chwili prawdziwie lwiego susa potrafił dodać ramienia i zwiniętą pięścią trzasnąć go tak między oczy, że ten olbrzymi chłop runął na wznak i formalnie nakrył się juchtowymi butami. Но с ослепително бърз замах Рафал се изтръгна от обятията на Михалек, скочи встрани и с истински скок на лъв успя да замахне с ръка и така да го цапардоса със свит пестник между очите, че тоя грамаден мъж се строполи възнак и буквално се покри с юфтените си ботуши. Но Рафал ослепительно быстрым движением вырвался из рук служителя и львиным прыжком отскочил в сторону, успев на пути так ахнуть служителя кулаком в переносье, что огромный мужик грохнулся навзничь и в буквальном смысле этого слова накрылся своими юфтовыми сапогами. Rafał skoczył przezeń jak przez kłodę, w biegu huknął w brzuch prorektora i zmiatał korytarzem. Рафал скочи през него като през пън, мушна, както тичаше, проректора в корема и полетя по коридора. Рафал перескочил через него, как через бревно, на бегу саданул проректора в живот и пустился бегом по коридору. Ale nim dopadł drzwi, dopędził go na giętkich nogach zwinny Filip i chwycił wpół. Но докато дойде до вратата, гъвкавият Филип го настигна с кривите си крака и го хвана през кръста. Но прежде, чем он успел добежать до дверей, гибкий и ловкий Филипп догнал его и обхватил за талию. W tej minucie skrzywdzony prorektor widział tylko skłębione ich ciała na ziemi. В тая минута удареният проректор видя само преплетените им тела на земята. Придя в себя, проректор увидел только, как сплелись на земле два тела. Za chwilę ujrzał mały łebek i gardło Filipa w pięściach i pazurach Rafała. След миг зърна малката главица и гърлото на Филип в пестниците и ноктите на Рафал. Через минуту он заметил маленькую голову Филиппа и увидел, что Рафал сдавил ему горло. Z białych nosów obudwu lała się krew, z ust toczyła piana, z kurt, kamizelek, koszul dyndały strzępy. От белите носове на двамата се лееше кръв, от устата им бликаше пяна, от куртките, жилетките, ризите висяха парцали. Из побелевших носов у обоих лилась кровь, на губах выступила пена, от курток, жилетов и рубах остались одни лохмотья. W pewnej chwili pedel wydobył się z obłąkanymi oczyma, z sinymi pręgami na szyi, oblany krwią, i, zniżywszy głowę, na oślep rzucił się do walki. По едно време Филип се изтръгна и с обезумели очи, със сини белези на шията, облян в кръв и снишил глава, слепешката се хвърли в боя. Улучив минуту, надзиратель вырвался из рук Рафала и с блуждающими глазами, с синими полосами на залитой кровью шее, наклонил голову и, не видя ничего, бросился опять в драку. Nadciągnął Michałek ze swymi krwawymi rękoma i Jan Kapistran. Дотърча Михалек с окървавените си ръце и Ян Капистран. Подбежал Михалек с окровавленными руками и Ян Капистран. Mieli już Rafała, gdy ten skokiem znalazł się za oszklonymi drzwiami korytarza. Те вече държаха Рафал в ръцете си, но той с един скок се намери зад стъклената врата на коридора. Рафал был уже у них в руках, но вдруг скакнул в коридор и очутился за стеклянной дверью. Wszystkie szyby wyleciały z drzwi, piorunowym ruchem zatrzaśniętych. Всички стъкла изхвърчаха от вратата, затръшната със светкавично движение. Он так хлопнул при этом дверью, что вылетели все стекла. Pościg z Filipkiem na czele rzucił się na te drzwi, nic nie zwracając uwagi na krzyk prorektora, który zbolałym brzuchogłosem nakazywał zawieszenie broni. Хайката начело с Филип, се нахвърли върху вратата, без да обърнат внимание на вика на проректора, който с болезнен глас нареждаше да се прекрати битката. Погоня с Филиппом во главе бросилась к двери, не обращая внимания на вопли проректора, который ревел как из бочки, приказывая заключить перемирие. W mig wysadzono drzwi z zawias. В миг изкъртиха вратата. В одно мгновение дверь была сорвана с петель. Filip dopadł zbiega w przedsionku, ale zwinny chłopak, rozjuszony- jak ranny dzik, zwalił go z nóg jednym ciosem w skroń. Филип настигна беглеца в предверието, но гъвкавият момък, разярен като ранен глиган, го подкоси с един удар в сляпото око. Филипп догнал беглеца всенях, но ловкий юноша, разъяренный, как раненый кабан, ударом в висок сбил его с ног. Filip odbił się od ściany i, potykając kilkakroć, runął twarzą na ziemię. Филип се удари о стената и като се препъна няколко пъти, рухна по очи на земята. Филипп стукнулся о стенку и, споткнувшиеь раза два, повалился ничком на землю. Kiedy wstał chwiejąc, się na nogach, z oczyma zasłanymi bielmem, z gębą pełną krwi, obłąkany, zaczął macać rękoma dokoła, bełkotać i szukać Rafała. Когато стана, олюлявайки се на крака, с очи, заслонени от перде, с уста, пълна с кръв, обезумял, той започна да пипа с ръце наоколо, да фъфли и да търси Рафал. Поднявшись с земли, он, шатаясь, с полным ртом крови, ничего не видя безумными глазами, вытянул руки и, что то бормоча, стал искать Рафала. Ale tego nie było już ani w przedsionku, ani na schodach, ani na dziedzińcu. Но него вече го нямаше нито в предверието, нито на стълбището, нито на двора. Но того не было уже ни в сенях, ни на лестнице, ни во дворе. Za chwilę nie będzie go już nawet w mieście. След малко нямаше да го има дори в града. Через минуту его не было уже и в городе.