Любое
начало трудно. А великие дела делаются
великими жертвами. Российский ядерный
центр – не исключение. В те послевоенные
годы первые созидатели центра и города
работали самозабвенно, то есть в прямом
смысле забывая о себе и своем здоровье. Врач
Людмила Дмитриевна Головина приехала на
объект в 1947 году. Публикуем беседу с ней.
– Людмила Дмитриевна, здесь же во время войны был завод снарядов, значит, медицинская служба уже была? Начнем сначала, вот вы прилетели...
– Да, 1947 год. Прилетаем сюда вместе с начальником медсанотдела Валенкевичем. Он принимает дела у врача-терапевта Чернышевич, которая была начальником медсанчасти завода.
В это время здесь работала еще рентгенолог Костина, а также были хирург и глазной врач. Невропатолога – не было. Гинеколога – не было. Роддом состоял из двух коек в терапии.
Надо было работать, надо было с чего-то начинать. Уже приехали ученые, для них строится «итээровский» поселок.
– В двадцать три года вы оказались участковым врачом этого итээровского поселка. В прямом смысле слова, через ваши руки прошел цвет советской науки. Элита в качестве пациентов не капризничала? Как вам работалось?
– Что вы! Это были интеллигентнейшие люди. Они были полностью поглощены своими научными идеями, работали напряженно, но тем не менее были очень человечны. Это незабываемые, радостные годы. Не было никаких конфликтов, ссор, недоразумений.
– Может быть, это просто воспоминания юности? Они всегда окрашены в романтические тона.
– Нет! Что касается ученых – это была настоящая интеллигенция! Многие из них получили образование еще до революции. Знали языки, бывали за границей. А главное – с ними общаться можно было совершенно по-другому. Они тебя понимали. Очень же важно, чтобы больной понял врача, а врач – больного. Иначе лечить невозможно.
Один конфликт все же был, но не с учеными. «Скорой помощи» не было, и за мной на дом приходили и ночью. Рядом жил человек, у которого часто побаливало сердце. В очередной раз оно заболело, когда в поселке отключился свет. Света нет, у меня два грудных ребенка (погодки). Меня просят среди ночи прийти к этому больному. Я сказала, что не могу оставить грудных детей одних.
На следующий день меня вызывает представитель ЦК партии и начинает угрожать: «Мы вас лишим диплома! Почему вы не вышли на вызов? Вы – врач! Вы давали клятву!»
– Вы лечили Щелкина, Петрова, Фишмана, Цукермана, Франк-Каменецкого, Флерова, Сахарова, Александровича, Зысина. И что-то не могу я вспомнить у послевоенных врачей никакой аппаратуры, кроме деревянного стетоскопа. Чем же вы их лечили?
– Да не было ничего, кроме самых элементарных средств. Если бы тогда иметь современные лекарства и методики!
У Харитона заболело сердце. Он был депутатом Верховного Совета СССР, и ему надо было срочно ехать в Москву. Меня вызывают к нему домой, и трое мужчин спрашивают: «Может ли он лететь в Москву? Ваше заключение?» Я провела осмотр и не нашла, что эти боли могут принести какой-то вред. Сказала: «Может!» Юлий Борисович уехал, и что вы думаете? В Москве он обратился к врачу, его положили в Барвиху, где он находился несколько дней. К нему приезжает Курчатов – навестить больного. Они сидят вместе на скамеечке перед зданием. И Курчатов умирает у него на плече. Вот какая судьба! Пришел навестить больного друга!
В следующий раз, когда у Юлия Борисовича заболело сердце, электрокардиограф выслали самолетом.
Вспоминая те годы, я думаю, что сейчас я бы ни за что не разрешила ему ехать в Москву. Хотя, объективно, сердце у него было действительно крепкое и справилось с напряженной долголетней работой. Но – ответственность!
– То есть всю меру ответственности тех времен вы осознали только сейчас?
– Именно так. Тогда мы многого не знали. Это ведь только сейчас понимаешь: закрытый объект, который курирует Берия (!). Тогда об этом не думали. Просто работали. И только сейчас понимаешь, как исключительно скромна была советская научная элита.
Заболел Борис Глебович Музруков. Звонок ко мне:
– Вы Людмила Дмитриевна? С вами говорит Музруков. Я вас очень прошу меня посмотреть, сможете ли вы сейчас ко мне приехать?
– Смогу!
– Сейчас подойдет машина.
У Музрукова – предынфарктное состояние, и он просит, чтобы лечила его я. На другой день утром приходят Негин, Золотухин, Павловский, Кормер и решают вопрос об отправке Бориса Глебовича в Москву для госпитализации. Его жену Валентину Дмитриевну попросили подняться к Борису Глебовичу на второй этаж и поговорить с ним об этом. Она спускается и говорит: «Борис Глебович сказал, что если Людмила Дмитриевна дает согласие меня лечить, я остаюсь здесь». Меня попросили подняться к Музрукову, а я иду по лестнице и думаю – ни за что не соглашусь. Но, конечно, согласилась. И, слава Богу, лечение прошло хорошо.
С Леденевыми мы дружили семьями. Знакомы были с Перми, я там училась. Девочка из моей группы жила у них в доме. И вот с Людмилой Анатольевной я познакомилась еще студенткой. Они в Саров приехали с родителями – с матерью Бориса Николаевича и отцом Людмилы Анатольевны. Прекрасная была семья. У них талантливость сочеталась с редкой скромностью. Может быть, поэтому о Леденеве мало пишут.
Бессарабенко тоже наш – с Урала, он был секретарем обкома партии по вооружению в Перми.
– Многие старожилы, вспоминая те времена, говорят, что своеобразие тех лет неповторимо. Народа было мало, все друг друга знали. Общение с крупными учеными и крупными руководителями шло и на трудовом, и на бытовом уровне. В общей жизни никто не подчеркивал жесткой иерархии.
– Какая иерархия! Отношения были прекрасные. Помню, как у меня самой заболел сын, и я повезла его самолетом в Москву. Летал американский «Дуглас» без кресел, с железными скамейками по бортам. Было очень холодно. С нами летел академик Тамм с женой. Им все время казалось, что моему сыну холодно. И жена так и заставила Игоря Евгеньевича достать из чемодана большой шерстяной платок, сына закутали. Но Тамм пошел к радистам и договорился с ними, чтобы меня взяли в кабину. Какие были внимательные и добрые люди! Непредставимо сейчас ожидать чего-то подобного от высших чинов.
– Но ведь известно, что послевоенное время было страшнее самой войны.
– Да, оно было страшным. Оно было страшным напряженностью труда. Отдыха не было никакого. Все работали на износ. Врачи дежурили по всей больнице через две ночи на третью. Сейчас врачей много, есть специальные дежуранты и дежурства оплачивают. А тогда мы все это делали за ставку, даже отгулов не получали. И после ночного дежурства – опять впереди рабочий день.
Когда начали приезжать врачи, постепенно нас стали разгружать от наших частых дежурств. Но это было уже позднее. А сразу после войны четверо врачей города представляли все медслужбы, принимали роды, лечили детей, дежурили и работали, как скорая помощь. У меня на участке были ясли и сад, я обслуживала и их – все на одну ставку.
– Но ведь труд на износ возможен только на короткий срок, а потом и наступает этот самый износ. Нельзя на энтузиазме спекулировать вечно.
– После войны все понимали, что так надо, иначе страну не поднять. А потом, когда приехал главврач Сергей Михайлович Сорокин, мы стали на работу ходить как на праздник. Он был талантливым руководителем. Но послевоенное время было отличной школой. И я не жалею ни о чем. У нас с мужем командировка сюда была подписана лично Сталиным, как и у всех, кто был первым.
– Этим подчеркивалась государственная важность задачи. Задачу, которую ставило государство, вы выполнили. А как отплатило государство за такие труды?
– Оно сделало нас нищими. На пенсию не прожить, а работать уже не можем. Мы все отдали государству. И остались ни с чем.
Л.Саратова
