Труженица леса и командир огненного взвода

Петр Васильевич Цыганов: «Каждое ранение уносит у человека часть жизни. 30 января 1943 года в боях при прорыве блокады Ленинграда я был ранен в первый раз. При смене огневой позиции и установке орудий мой огневой взвод попал на вражеское минное поле. Под тягачом взорвалась противотанковая мина. Я был рядом с этим взрывом, и меня охватило пламенем и осыпало осколками. Лицо превратилось в окровавленную, обожженную маску. От набухшего ожога нельзя было раскрыть рта, поэтому и кормили меня дней 10 бульоном через носик чайника. Думал – потерял зрение, останусь слепым, но примерно через неделю осторожно отодвинул повязку с глаз и увидел свет. Я был счастлив.

Молодой организм быстро справился с недугом, и через три месяца лечения я снова оказался на фронте в своей гаубичной батарее. Но шрамы на лице остались навсегда.

Второе тяжелое ранение получил под городом Остров Ленинградской области 15 марта 1944 года.

Я корректировал огонь с наблюдательного пункта переднего края нашей обороны. Разорвавшийся рядом немецкий снаряд осколками пронзил мне левую половину груди, пробив медаль «За боевые заслуги»… И по сей день врачи отмечают, что в грудной клетке слева – инородное тело…

Памятна мне и прямая наводка. Это когда орудия устанавливаются на переднем крае, цель видна и ты ведешь огонь на поражение с близкого расстояния. Это очень опасно, орудия быстро обнаруживались, и по ним открывался шквальный огонь.

Однажды немецкий снаряд разорвался между станинами орудия и наших ребят покосило осколками. Мы тогда потеряли весь орудийный расчет: командира, наводчика, замкового, заряжающих. Я подполз и послушал каждого, живых не было. А они мне были как братья, я с ними провоевал два года…

А вообще нам, артиллеристам, с нашими тяжелыми орудиями при маршах приходилось очень сложно. Ленинградская область болотистая… Тягачи и орудия постоянно проваливались в торфяную трясину. Мы рубили лес, прокладывали лежневую дорогу, вытаскивали из зева болот свои машины… В батарее были в основном пожилые сибиряки, опытные хозяйственники, которые проявляли поистине чудеса смекалки и всегда спасали доверенную технику».

Петр Цыганов: «В марте 1942 года на фронте в Калужской области погиб мой отец. Было ему тридцать восемь. У матери, простой колхозницы, осталось пять малолетних детей, их надо было прокормить, воспитать».

Александра Семеновна Цыганова: «Когда началась война, я закончила семь классов в нашем селе Ичалки. Семье не повезло – из шестнадцати человек живыми вернулись только трое, и то все израненные. В войну я работала в колхозе и была секретарем комсомольской организации. В селе был госпиталь. В центре его останавливались поезда с ранеными, и мы на самодельных дрожках перевозили бойцов в палаты. Как же было страшно за них! Перевязочную ткань стирали и кипятили в чугунке в русской печи, а потом сушили и гладили, за что нас очень благодарили, поскольку бинты были на вес золота. Мы, комсомольцы, помогали и местным жителям. У всех – маленькие дети, мужиков нет, так мы землю копали, картошку сажали, кизяки для топки готовили… А потом нас, 11 девчушек, отправили на труд­фронт, почти на два года, готовить метровки для поездов. Мы валили лес, убирали сучки и распиливали стволы. Целый день в лесу – мерзли страшно! Лес возили на колхозных лошадях, больных чесоткой, за двадцать верст. Сами голодные, а смотришь на «кормилицу» – рука с хлебом к ней так сама и тянется. Куда ж мы без них?..

Как­то мы втроем пришли к комиссару военкомата проситься на фронт. А он – фронтовик, нога в протезе, почти виновато нам и говорит: «Девочки, мне дрова нужны. Видите, сколько бумаг на столе, и каждая дров просит. Поезда стоят, а наши бойцы города освобождают». Так мы и остались лес валить…»

«Как­то в Прибалтике, – рассказывает Петр Васильевич, – меня увидел главарь банды, которого я в свое время поймал. Его осудили, и он поклялся мне жестоко отомстить после отсидки. Но, встретив меня, признался, что не может тронуть человека с ТАКИМ лицом».