Определенную выгоду от общения с ними получал и я. Она заключалась в удовлетворении моего и профессионального, и чисто обывательского любопытства. Они интересовали меня и как люди, приговоренные к казни - как ведут себя в ожидании расстрела, о чем говорят, о чем думают; и как самые настоящие миллионеры, для которых уже тогда не существовало таких слов, как "невозможно" и "нельзя", которые в те времена "развитого социализма", просто куражась, могли сделать официантку секретарем обкома, лейтенанта - генералом. Для которых ничего не стоило остановиться посреди площади, помыть на глазах у инспектора машину шампанским, а потом его же заставить на коленях извиняться "за превышение своих служебных полномочий".
      Не находя в себе, как и всякий живущий, никакого предощущения собственной конечности, они тоже до последней своей минуты ошибочно называли свои предчувствия потусторонней собственно-личностной продолжаемости предчувствием получения благоприятного ответа на свои ходатайства о помиловании от правителей исключительно посюсторонних. И спасения ждал именно от них, друзей-приятелей, "отцов города и городов", о чем свидетельствовали их непрекращавшиеся колебания - дать ли на них изобличающую информацию и отомстить за то, что те, годами питавшиеся из их карманов, когда настал момент истины, впали в амнезию и позволили суду приговорить их к смерти, или все же подождать еще - вдруг о них все же вспомнят и спасут.
      О смерти и о том, что будет после нее, они не говорили ни разу. О раскаянии из четверых пытался рассуждать только К.Э., но и он всякий раз оговаривался, оправдывался, что виноват больше не он, а тот, кто устроил мир так, что "самые красивые цветы всегда растут на самом краю бездны".
      Будучи по возрасту вдвое старше меня, он пытался что-то объяснить и мне. От чего-то предостеречь. Цитировал совершенно не воспринимаемого мною тогда Клячкина: "Всегда опасны люди, когда мы их не любим", и тут же снабжал меня "надежным" адреском, где мне за полцены отдадут "стечкина".
      Иногда я задирал их: украл триста тысяч, пятьсот, миллион, ну, почему не сказать себе "достаточно"? Они отвечали по-разному, но, по сути, все сходились к одному: санки на полгоры не остановишь, это уже вне собственных сил летящего. Я слушал, но верить, что человек может дойти до такой степени безволия, отказывался.
      Для того, чтобы коснуться еще одного нюанса, необходимо на минуту вернуться в первый год моего студенчества.
      У друга был день рождения. Приятели, все спортсмены, к алкоголю совершенно непривыкшие, мгновенно захмелели. Я сидел напротив сокурсника и минут десять пристально следил за тем, как он, комично шевеля бровями и губами, безуспешно пытался произнести тост. Кода же меня попросили подняться, я с удивлением обнаружил, что и сам едва стою на ногах. Не притронувшись к спиртному, я был пьян. Сознание оставалось ясным, но координация движений была нарушена, язык заплетался, а на трамвайной остановке друзьям пришлось втаскивать меня в вагон за руки. Минут через двадцать я вышел из трамвая совершенно трезвым. Друзья решили, что в тот вечер я просто "ломал комедию". Я же посчитал, что все наоборот - кто-то разыграл меня, подмешал мне спиртное в крюшон.
      Однако в последующем это опьянение без употребления алкоголя я испытал на себе еще несколько раз. Я заметил, что эффект этот является результатом лично моего непроизвольного самовнушения. Пристально всматриваясь и вслушиваясь в пьяного человека, я силой своего воображения как бы вхожу в обличье этого пьяного и начинаю ощущать себя как бы им.
      Захмелеть непроизвольно, разобравшись во всем механизме, я больше не мог, потому никакого значения этой особенности своего организма не придавал.
      И вот, несколько лет спустя, я сидел в камере у К.Н. и, задав ему вопрос и пристально вслушиваясь в то, что он начал рассказывать, вдруг ощутил прилив страха. Возникло как будто ничем не спровоцированное чувство, что меня больше не выпустят, что мне придется остаться в этой камере вместе с К.Н. навсегда. Не допечатав предложения, я бросил работу и застучал в дверь.
      Потом это повторилось еще, потом - еще. Ни с того, ни с сего возникала вдруг мысль, что все, на этот раз уж точно, хоть застучись, и не подойдут, и не откроют.
      Никакой клаустрофобией я никогда не страдал. И я отмахивался - переутомление. "С утра до вечера без движения: табачный чад и цифры, цифры: количество сделок и сколов - размеры, даты, караты: у кого угодно мозги воспалятся." Я делал небольшой перерыв и снова заставлял себя сесть за машинку. Однако мысль не исчезала, страх не отвязывался и, в конце концов, я все же терял терпение и, чтобы снова доказать невесть кому, что все это просто наваждение, поднимался, вызывал охрану и уходил.
      Анализируя тогда же природу этих страхов, я заключил, что причина их в том же самом - чрезмерная концентрация моего внимания на человеке, с которым контактирую. То есть, работая со смертниками, внимательнее, чем требуется, вслушиваясь в их голоса, всматриваясь в их лица, вчувствываясь в их переживания, рисуя воображением описываемую ситуацию, я из слушателя превращаюсь в действующее лицо описываемых обстоятельств, в того, с кем это происходит на самом деле. Снова, как и в случае с пьяными, "влезаю в их шкуру", "попадаю на волну звучания" и начинаю чувствовать наиболее громко звучащие в них переживания.
      Из всего этого следовало, что моя боязнь остаться под замком навсегда - это всего лишь страхи моих смертников. Это не я боюсь остаться под замком, а они. А лично моя проблема заключается только в том, что я снова позволил себе слишком глубоко вникать в состояние тех, с кем общаюсь - теперь допрашиваемых "бриллиантщиков".
      Случайного ничего нет. Понимая это теперь, предполагаю, что с теми безотчетными приливами страха остаться в камере навсегда (пожизненно) каким-то образом был связан и вот этот, на первый взгляд отстоящий совсем в стороне от темы эпизод.
      Выдавленный как-то в очередной раз из камеры страхом я зашел в гостиницу, бросил пишущую машинку и вышел в город. На улице была моя любимая, всегда успокаивающая погода - морось с крупными хлопьями снега. Я брел без цели, но оказался возле Успенского собора. Ничего не желал, ничего не запрещал, и ноги привели по ступеням вверх, под арку, в храм. Впервые в жизни.
      Никто не прогнал. Шла служба. Людей было немного. Сухо и тепло. Мерцание свечей. После удушья и обреченности камеры, где, хотя и очень виновные и совершенно чужие, люди ждали часа своего умерщвления, контраст был разительный. Неделями собранное в пружину сознание вдруг разжалось.
      На следующий день я пришел в храм уже осознанно. Поздно вечером. Хотелось. Попал на службу, посвященную какому-то большому празднику. В этот раз было и людно, и торжественно, но тоже хорошо. Все сияло и пело. Пело с клиросов, пело с балконов напротив солеи. Притираясь к чужому празднику, загнусавило что-то и во мне.
      В этот момент распахнулись Царские врата, и из них, неся образа и хоругви, стал выходить клир. Хоры запели еще величественнее. Увлекаемое всеобщей радостью что-то во мне тоже бестолково заелозило, тоже собралось было "в горняя", вдогон за всеми, затрепыхалось, растопырилось и вдруг пресеклось.
      Это был какой-то молоденький чтец ли, дьякон ли. С хоругвью в руках, в стихаре, в мелькающих из-под ризы на каждый его шаг кроссовках фирмы "Адидас". "Адидасы" в те годы можно было увидеть в основном на тех, кто торговал на рынках мандаринами, занимался фарцовкой. Моими же убеждениями в то время были кличи: "Наши люди в булочную на такси не ездят".
      Я протолкался к выходу и ушел. Шел по улице и ерничал над собой за то, что снова, словно ребенок, чуть было не попался на игру "очередных ряженных", "очередной балаган" чуть было не принял за что-то подлинное.
      Размеры истинной своей наивности, истинной глупости тогдашней своей реакции на эти кроссовки причетника я осознал годы спустя. А тогда, в порыве своего невежества и максимализма, я перепутал богово с Богом, христово - с Христом, внешнее и второстепенное - с сущностью.
      Почему и для чего я был допущен тогда Им к работе с приговоренными к смерти и даже более того - в сами камеры "смертников" в нарушение всех существовавших тогда законов и норм, сегодня тоже понятно и очевидно. Это было одно из последних предупреждений приостановиться, оглянуться, отказаться от ложных ориентиров; и чем-то вроде приготовления к предстоящему испытанию, проявлением Его милосердия и благости, ведь попади я сам в камеру "смертника" без этой предварительной подготовки, прямо "с улицы", я бы не выжил. Мои "бриллиантщики-смертники", кричавшие мне во все мои глаза и уши своим затравленным и поведением, и видом, и предупредительными советами, и страхом несвободы - не воспринятые мною лазари из Евангелия от Луки (Лука 16:19).