Почему тебя больше нет?

Почему школьная комсомольская организация не оставила в моей душе яркого следа? Может быть, потому, что «вступали» нас в нее формально и заорганизованно. Всем до единого задавался вопрос о принципах демократического централизма, определение которых подростки просто зазубривали. Всех до единого спрашивали: почему ты хочешь вступить в ряды членов ВЛКСМ? Чувствуете провокацию в формулировочке? Многие из ребят, отвечая на этот мазохистский вопрос, впервые учились говорить неправду. Заученно произносили, что хотят служить идеям Ленина, и прочее, прочее. Ну не может в нежном возрасте ребенок-школьник прочувствовать свою необходимость ВЛКСМ, потому что еще крайне мало представляет, чем он будет заниматься в этой организации. А когда наиболее честные дети отвечали на этот вопрос: «Все вступают – и я вступаю», то комиссия из комсомольских ветеранов искренне потешалась над правдивостью дурня и советовала ему пойти в коридор хорошенько подумать.

И все-таки в комсомол принимали всех. Сила организации была в массовости. Совсем не хочу хаять убежденных ленинцев-патриотов, сама была такой же максималисткой и правдолюбкой. Чувство коллективизма – великое достижение человечества: с удовольствием собирала вместе со всеми металлолом, с радостью бежала на субботники и демонстрации, ездила «на картошку», рисовала школьную газету с призывами и лозунгами, исправно платила взносы. Но чувство своей полезности пришло позже, в студенческие годы, когда в университете стали формировать стройотряды. И наш стройотряд «Дебют» возглавляла комиссар Вера – девушка порядочная. Вот ей (а не ветеранам комсомола из школьной комиссии) уже хотелось подражать. Металл, а не девица.

Романтика молодости. Каждый знает, что это такое. Это когда хочется свернуть горы и повернуть вспять реки. Хотя мы носили стройотрядовскую одежду-робу с красивыми наклейками СГУ (кстати, даже в троллейбусах контролеры уважительно относились к нашей униформе, не требуя у нас билетиков), занимались вначале только сельхозработами. Наш девичий отряд собирал яблоки. Но нормы были приличными, и полные ведра, которые мы сами грузили в машину, тяжелыми. А рядом ребята из авиационного техникума строили коровник. Их отряд «Элерон», нам казалось, занимался более стоящим делом. Говорят, за свой ударный труд они получали «взрослые» деньги. Но через год «Дебют» направили на Красноармейский консервный завод, где мы узнали, почем фунт лиха и что такое работа на конвейере в ночную смену. Имели ли мы представление о своих правах или об элементарной технике безопасности? Нет, конечно. 18-летние девчонки вкалывали, если требовалось, по 14 часов в сутки. Особенно было тяжко трудиться по ночам. До двух часов еще как-то руки работают «на автомате», быстро расфасовывая овощи по банкам, а после ломит спину, подкашиваются ноги, к шести утра предательски слипаются глаза. Но самый тяжелый участок – мойка стеклянных банок в мутной хлорированной воде. Бились банки в огромных ванных невероятно. Но мы героически погружали в воду руки, нащупывая целые. Банки вынимали из ванн окровавленными руками. Моей подруге не повезло: ее с высокой температурой отправили в город в больницу, где вскрывали нарывы. К концу полутора месяцев комиссар добилась для нас матерчатых перчаток (оказывается, рабочие завода без них к ваннам с банками даже не походили). А получили мы огромные для студента деньги – 60 рублей. На сельхозработах за этот же период наша зарплата составила 8 рублей. Но дело не в деньгах. Мы очень радовались своей «нужности» и возможности хоть как-то финансово помочь родителям. А чувство того, что ты уже взрослый рабочий человек, несравнимо ни с чем. Домой после той летней стройотрядовской практики многие из нас вернулись с гастритом. В районном центре кормили нас одними слипшимися макаронами и консервами этого же завода. С тех самых пор не переношу бурых маринованных помидор.

Продолжение следует