Бабушка рядышком с дедушкой...

Конечно, в свои 75 он уже не тот, что прежде: из­за проблем со зрением пришлось расстаться с любимым автомобилем – подарил внуку. Да и поплавок теперь он вряд ли увидит, зато жена, ставшая когда­то с его легкой руки заядлым рыболовом, по­прежнему мечтает о рыбалке. И на огород он теперь выбирается редко, только если младшее поколение Ложкиных заедет за ним на машине – автобус с его толчеей и духотой не для него – сердце барахлит. Но Александр Павлович не из тех, кто сдается на милость безжалостному времени: остеклил и утеплил просторную лоджию, где круглый год выращивает помидоры и болгарский перец. Антонина Степановна не могла не похвастаться: муж, посмотрев «Очумелые ручки», сделал ей из пустых пластиковых бутылок такую теплицу для огорода, что уже четыре зимы выстояла – прочная, теплая. Все соседи завидуют.

Оказывается, если у пластиковой бутылки отсечь горлышко и дно, а потом цилиндр разрезать и поместить под пресс, то получается очень прочный материал, из которого можно сшить проволокой или склеить (сварить) полотно для теплицы. Вот Александр Павлович и рукодельничал долгими зимними вечерами. Надо сказать, что руки у него и впрямь золотые: когда­то смастерил двухместную пенопластовую лодку для рыбалки, весит всего 30 кг и не гниет.

Всю жизнь Александр Павлович трудился, с тех самых пор, как в 1943 году его, тринадцатилетнего пацана, отдали учеником к сапожнику. И учился он без отрыва от производства, и техникум закончил, и институт.

С Антониной Степановной познакомился... в саровском книжном магазине, она была там продавщицей, а он очень любил читать, любил книги. Когда поженились, жили в монастырской келье, напротив бывшего здания театра (церковь Серафима Саровского), за водой ходили к спортивному магазину, где была колонка. Зимой скользко было. Топили дровами голландку. При них взрывали пятиглавку.

Город вырос у них на глазах. Антонина Степановна помнит даже бунт колонистов. Подростки тогда убили обломком кирпича начальника колонии и побежали с криками «ура» к пекарне, где расхватали хлеб, а потом бросились врассыпную прятаться по подъездам. Чтобы как­то усмирить подростков, их поливали водой из пожарных рукавов, но это не помогало. Тогда соседка, красивая и злая, «вылитая эсесовка», натравила на них свою овчарку. Собака бросалась на колонистов, рвала их, они страшно кричали, а люди потом отмывали коридоры от крови. Бунт усмирили. Взрослые зеки тоже как­то устроили побег, их поймали, заковали, погрузили в машину возле теперешнего военкомата, а они подняли вверх закованные руки, трясли ими и кричали: «Родина нас не забудет». – Жалко их было, – вспоминает Антонина Степановна. – Бросят, бывало, кисет с денежкой и просят: «Девочка, купи махорочки!», я побегу на базар, куплю и бросаю кисет обратно через колючую проволоку. А некоторые дети зеков обманывали: деньги возьмут – и исчезнут.

Антонина Степановна помнит о Сарове той поры много: как убирали старые кладбища, дети, конечно, вертелись на раскопках. Она тогда нашла в земле напротив детской поликлиники, рядом с колокольней, старинный красивый перстень с голубым камнем. Принесла домой, а мама ее отругала, напугала покойниками, пришлось вернуться и бросить перстень на том же месте.

На земляном валу находили старинные мечи и еще какие­то железки. Только никто в этом не разбирался – выбрасывали находки. Раков в Саровке у первого завода было полно, рыбу в реке вилкой ловили. На Варламовке бобры жили.

«Да, детство отняла война, – подытоживает, – а старость – перестройка». Вообще­то они не сетуют на судьбу: похоронные деньги уничтожила инфляция – скопили снова, потому что Александр Павлович получает теперь «путинскую» пенсию.

А когда­то после армии он начинал учеником токаря на объекте, потом перешел на работу в первый отдел, стал техником, старшим техником, начальником спецотделения. Занимался комплектацией научно­технической документации. Работа была очень интересная. Работал на участке особой важности, поэтому ему часто приходилось ездить вместе с Хаймовичем с документами к Харитону. Юлий Борисович тогда болел, бумаги изучал и подписывал прямо в постели. В доме его было полно телохранителей. А сам Юлий Борисович был человеком очень вежливым и скромным: хотя находился на гособеспечении, в доме никакой роскоши не было.

Одно из самых ярких воспоминаний А.Ложкина связано с Карибским кризисом. Никита Сергеевич тогда, как известно, пригрозил империалистам «кузькиной матерью», но погорячился.

«У нас тогда мало что было, – вспоминает Александр Павлович, – а Хрущев хвастался, что мы ракеты делаем как колбасы. Словом, поручили нам сделать для Никиты Сергеевича плакат, где должно быть наглядно изображено, какое оружие имеем, ну и земной шар (видимо, предполагаемую зону поражения. – О.З.). Трое суток в конференц­зале мы над ним трудились, формат 1,5 на 3 м. Потом выяснилось, что нарисовали лишнее, нарушив режим секретности, но все обошлось».

Непосредственно он подчинялся Льву Александровичу Золотухину. – Курировали все подразделения, – вспоминает.

Для кого­то В.Щекочихин, Ю.Мирохин, С.Кочарянц, В.Музрукова – история атомного проекта, а для Александра Павловича Ложкина – часть его молодости, его жизни.