Памяти брата

Детство наше пришлось на суровые годы войны. Нас у родителей было четверо – старший брат и три сестры. Мы жили на третьем этаже в 31-м корпусе, где сейчас Энергосбыт. Папа сутками пропадал на заводе, и маме пришлось испытать с нами все невзгоды той страшной поры. В первую военную зиму мы поняли, что такое голод. Все что можно обменивалось на картошку. За ней ездили в Шатки на дрезине по узкоколейке. (Настоящую железную дорогу построили уже после войны.) После отъезда родителей мы садились на подоконник и ждали, когда появятся огоньки дрезины. Брат рассказывал нам разные истории, стараясь отвлечь от грустных мыслей. Наконец ночью родители приезжали, растапливали печь, варили картошку, мы ели и засыпали уже не голодными.

Весной 1942 года всем приезжим семьям выделили по участку земли под картошку, старожилы имели огороды, сарайчики, скотину. Позже за чисто условную цену предоставили и коров, но с тем, чтобы после войны вернуть их в совхоз. Таким образом, у нас была картошка и молоко, и мы выжили. Спасибо за это советской власти.

Брат во всем помогал маме: мыл полы, стирал с ней белье, вместе они обрабатывали огород. Но главная его забота была – дрова. (Сохранились фотографии тех лет, где двенадцатилетние ребятишки заготавливали в лесу дрова для школы. )

Брат приспособился один пилить бревна, рубил их и на веревке приносил в дом огромные вязанки дров. Соседки удивлялись и завидовали маме – какой у нее сын-помощник. Но он был мальчишкой, и ему хотелось играть с ребятами. Играли в основном в войну: сами вырезали деревянные сабли, наганы, ружья и носились... воевали. Притом у брата «сидела на шее» младшая сестренка. Она сопровождала его во всех походах и затеях. Но самое интересное – ни у кого из мальчишек это не вызывало ни малейшего протеста. Сестра в прямом смысле выросла «на шее» у брата.

Брат занимался спортом, причем всеми его видами, доступными в те годы: футболом, хоккеем, боксом, борьбой... Он пропадал на тренировках, а уроки делал ночью. Мама, естественно, была против такого увлечения зачастую в ущерб учебе. Но ничего не могла поделать.

Зимой в районе Маслихи мальчишки сами строили трамплин и прыгали с него на лыжах. Брат выбил там коленки и одно лето почти полностью провел на костылях. Мама расстраивалась, боялась, что ребенок останется калекой. Но молодой организм победил.

Брат очень много читал, буквально «глотал книги». В школьной библиотеке он прочитал все, что там было. Книги – основательно потрепанные, зачастую без начала и конца. В поселке библиотеки как таковой не было, а лишь читальня. В здании, где сейчас музей, нам периодически показывали кинофильмы, а сбоку, где не так давно размещался паспортный стол, располагалась та самая изба-читальня. Особенно замечательно было зимой, когда набегаешься по морозу, накатаешься с горки, прибежишь в читальню, где можно было и погреться, и почитать.

Как правило, книги на дом не выдавали, а школьникам – категорически. Брату же делали исключение, причем при норме две книги ему выдавали столько, сколько надо. А надо было и ему, и родителям, и мне.

Читальня наша была небольшая, но в ней содержались уникальные книги. Мне запомнился замечательный многотомник Чехова в темно-коричневом переплете, сверху роспись самого Чехова и по всему формату вензеля – все золотом. Это было дореволюционное издание, с буквой «ять».

Брат увлекался шахматами. В те времена у нас не было ни чемпионов, ни мастеров, он просто всех обыгрывал.

Брат был еще и страстным поклонником музыки, причем классической. Он не имел специального музыкального образования, а был просто меломаном. Театр нам заменяло радио в виде репродуктора, называемого «черной тарелкой». Именно через нее осуществлялась связь с внешним миром. Мы слушали сводки с фронта, информацию о разных событиях, замечательные литературные и музыкальные передачи. Брат обладал исключительным слухом и знал произведения многих композиторов. В годы учебы в Казанском авиационном институте выкраивал деньги из студенческой стипендии на покупку пластинок.

Яркое воспоминание детства – встреча Нового года. Готовиться начинали заранее. Игрушки на елку вырезали из газет (бумаги не было). В канун Нового года, числа 30 декабря, брат на лыжах с топором отправлялся в лес за елкой. Обычно это было после занятий в школе, часа в два, а в четыре в лесу уже темно. Поселок погружался в кромешную тьму, не было ни огонька. Электричество подавалось на производство, а мы обходились коптилкой. Это такой пузырек, в который наливали керосин и опускали фитиль, он пропитывался керосином и зажигался. Даже такой далеко не яркий источник света не должен был просматриваться сквозь окна. Была строжайшая светомаскировка. Немецкие самолеты ночами летали над нами бомбить Горький. В темноте был слышен гул их моторов.

Волки в те годы гуляли стаями. Даже заявлялись по ночам в поселок, и слышался их вой. Когда брат уходил за елкой, мама строго-настрого наказывала не задерживаться, не забираться глубоко в лес, а срубить с краю первую попавшуюся и возвратиться домой засветло. Мы с нетерпением ждали его возвращения. Четыре часа, уже темно, его нет, мама волнуется, мы тоже, пять часов – мама уже себе места не находит. Наконец, стук в дверь, мы открываем, и в комнату в первую очередь протискивается елка – огромное дерево, а за ней появляется брат. Восторгу не было предела. Мы радовались тому, что он вернулся живой и невредимый и принес такую елку – настоящую лесную красавицу, пушистую, нарядную, всю в шишках, даже игрушек не надо, высокую – под самый потолок. А запах – на всю квартиру – свежий, хвойный, морозный, вкусный. Теперь я не вижу таких елок даже в лесу, а брат нам находил.

Была война, был голод и холод, но была и радость, которую порой нам доставлял брат.