Не так давно, в конце прошлого года, канал ТВЦ познакомил нас с телесериалом “Козленок в молоке”. Трудно поверить, но, оказывается, этот фильм, снятый по роману известного московского писателя Юрия ПОЛЯКОВА, даже в наши суперсвободные времена не согласился демонстрировать ни один из официальных центральных каналов. Герои, видимо, узнали себя. “Козленок в молоке” — рассказ о том, как торгуют собой и выживают в наши дни. На закрытом телевизионном собрании говорили о политической ответственности, о разоблачительности, о ехидстве автора. Книги Юрия Полякова всегда отличались взрывной силой. “ЧП районного масштаба”, “Сто дней до приказа”, “Апофигей”. Когда в начале 80-х одна за другой вышли в свет эти повести молодого, тогда никому еще не известного прозаика, это была настоящая сенсация. Журнал “Юность”, печатавший их, передавали из рук в руки, в библиотеках записывались в очередь “на Полякова”, о героях и ситуациях спорили. Понятия “бестселлер”, “лидер продаж” тогда не были в ходу, но что Поляков был и лидер, и “the best” — это безусловно. Тогда это был настоящий взрыв. Но и сегодня Полякова читают и обсуждают. Он, что называется, рейтинговый писатель, а в Интернете чаще всего посещаются сайты с текстами его “Демгородка”. Оказывается, и сегодня, в наше достаточно нигилистское времечко, литературное слово может произвести эффект разорвавшейся бомбы. А что думает по поводу роли писателя в современном обществе помудревший, 50-летний Юрий Поляков?
Встретиться с “живым классиком” и главным редактором “Литературной газеты” нижегородцы смогли в новом книжном магазине “Дирижабль” на улице Белинского. Народу собралось много. Оказалось, люди “нового” Полякова читали и даже готовы проанализировать особенности его стиля. Вопросов было много и самых разных. Авторы лучших, на взгляд писателя, получили из рук Юрия Михайловича стильно оформленные книги с автографами. Больше всего ему понравился вопрос о том, как ему удается совмещать разоблачительную серьезность и дерзкие эротические сцены. За спиной писателя на книжной полке стоял сборник его пьес под названием “Хомо эректус”. Но разговор получился все-таки серьезным.
Запись, сделанную во время этой клубной встречи, мы и предлагаем читателям “Курса”.
— “Апофигей” — действительно первая советская повесть, где эротическая тема, что называется, поднялась во весь рост. Конечно, такой, как во французской литературе, она у нас никогда не была. Но, с другой стороны, в Серебряный век и в первые годы советской власти она достаточно расправила плечи. А потом начался правительственный ригоризм, своего рода викторианство. Но не надо говорить, что это ханжество было присуще только советскому строю. Викторианское ханжество травило Оскара Уайльда в то время, как гомосексуальные связи были распространены в королевстве. Меня раздражает попытка многих писателей выдавать общецивилизационные пороки, присущие всем цивилизованным народам, за исключительно российские! Вот, говорят, нигде взяток не берут, а в России берут. Везде дороги отличные — в России дороги дрянь. Сделайте в Германии такие перепады температуры, как в России, и посмотрите, что будет! У меня дача была на Ярославском шоссе, дорогу там сделали немцы, по своей технологии. Первые два года — будто не в Загорск едешь, а в Гамбург. На третий год асфальт не выдержал!
— “Литературная газета” в последнее время очень сильно изменилась. Вы, как главный редактор, ставили перед собой такую цель?
— Мы постарались вернуть в газету всю ту разноголосицу, которая присутствует в обществе, и все направления отечественной литературы. Ведь доходило до того, что к моменту моего прихода Валентин Распутин, например, был для газеты персоной нон грата, его имя не упоминалось нигде. Можно любить или не любить его, можно не разделять его политических мнений, но не может “Литературная газета” игнорировать одного из крупнейших современных писателей. Поэтому мы оставили всех, кто был, но добавили тех, кого за консервативные политические взгляды замалчивали. Если примеру “Литературной газеты” последует еще наше родное центральное телевидение, это вообще будет замечательно.
— Где можно почитать ваши публицистические статьи?
— Естественно, в “Литературной газете”, по старой памяти публикуюсь в “Труде”. Плюс в издательстве “Росмэн” вышел сборник публицистики — “Порнократия”. Там я собрал свои статьи с 88-го года. И сам был удивлен, когда эта книга несколько недель была в рейтинге очень хорошо продающихся книжек. Для современной публицистики это большая редкость! И это говорит о том, что людей интересуют серьезные темы. Немножко, знаете, пытаются оглупить народ — сказать, что, кроме известных вам детективистов, ничего не продается и не интересует. Это неправда! Это искаженный образ нашего читателя: он на самом деле гораздо умнее. Вообще, это удивительно. Традиционно за границей, скажем, в той же Америке, существуют специальные фонды, государство занимается тем, что повышает уровень читателя, подтягивает его к серьезному чтению, дотирует серьезную литературу. А у нас наоборот. У нас — за государственный счет! — стараются читателю вдолбить: нет, это тебе не нужно, читай что попроще. Это, по-моему, абсолютно не соответствует тем задачам, которые стоят перед нашей страной. Это пережитки ельцинской эпохи, когда была нужна заморозка общественного сознания, чтобы на фоне этого провести те реформы, которые и пытались тогда провести.
— Вы в одной из своих книг предсказали, что к власти в России придет офицер. Предсказание сбылось. Часто вы так “угадываете”?
— Ну да, иногда сбываются прогнозы... Я ведь вот теперь только понимаю, почему мне так хотелось написать про комсомольский аппарат. Меня аж трясло — так хотелось написать. Знакомые говорили: “Ну о чем тут писать, это ж позор вообще”. А оказалось, там нарождался новый класс! Те, кто сейчас встал у власти. А у меня этот интерес возник на подсознательном уровне. По поводу офицера... Повесть “Демгородок” вышла во время расстрела Белого дома в 93-м. Мне тогда еще позвонил Сергей Михалков и сказал: “Поздравляю, это удача!”. Но тут семи пядей во лбу не нужно быть, чтобы сообразить, что после грандиозного развала государственности в 91-ом году начнется завинчивание гаек. У меня даже была статья, которая называлась “Битва за гаечный ключ”. И вот, наконец, одна сила, не худшая, я бы сказал, этот ключ отняла и будет заниматься своим делом. На фоне политических обострений, терроризма нас ждет определенное ужесточение. И к этому надо нормально относиться: мы в очередной раз расплачиваемся за то, что решили опять все до основанья...
— Что вам представляется “апофигеем” собственного творчества?
— Если говорить о читательском успехе, то это однозначно “Козленок в молоке”. Он больше 20 изданий выдержал, спектакль пять лет уже идет в театре Рубена Симонова при переполненном зале, фильм снят с очень хорошими актерами. И для меня было глубоко симптоматично, что ни один центральный телеканал не взялся его показывать. Да, по идеологическим соображениям, так и было сказано. И еще: “Это сатира на нас”. Но если вещь, написанная почти десять лет назад, до сих пор кого-то так возмущает, то, видимо, попадание было достаточно точным.
— На полках в книжных магазинах ваши книги зачастую соседствуют с книгами Сорокина, Стогова. Как вы к этому относитесь?
— Я к такому соседству отношусь абсолютно спокойно. Потому что у нас сегодня страна демократичная и каждый писатель имеет право писать, что хочет. Я считаю, что писатель, владеющий языком, даже свои самые пикантные переживания может выразить, не прибегая к ненормативной лексике. Нам великие предшественники оставили могучий разработанный язык. Если писатель не настолько владеет языком или ему недостает таланта, он старается привлечь к себе внимание читателя путем скандализации. Ну что такое, к примеру, Сорокин? Представьте себе: городской конкурс на лучший афоризм, написанный на стене. Приходит человек и пишет слово из трех букв. Естественно, все посмотрят на него. Но это не значит, что он победил в этом конкурсе. Нет, ну можно, конечно, литературную профессию и так использовать. Помните, герой Марка Твена использовал гербовую печать для того, чтобы колоть орехи? Но лучше все же по назначению. Я в этом смысле консерватор. И потом, знаете, эта эстетика издевательства... Мы ее, конечно, освоили. Но эпатаж — это всегда проще. Запрещать что-либо?! Мы живем (я надеюсь) в демократической стране. Если одна половина общества считает, что литература может использовать нецензурную лексику, а другие считают, что нет, то где решается этот вопрос? В суде. Раньше бы — в ЦК партии. Что делают те же “Идущие вместе”? Они обратились в суд. Сжигали книги? Но на моих глазах постмодернисты рушили скульптуру Ленина на Франкфуртской книжной ярмарке. Поверьте, я не “идущий вместе”, я тоже отношусь к ним с достаточной долей скепсиса, но надо быть объективными. Если мы хотим гражданского общества. А если мы опять хотим советской власти, тогда да, тогда мы можем кричать, что все, что нам не нравится, это наступление на наши права. Советская власть ведь началась именно с этого — большевики закричали: “Нам не дают социализм строить!”.
— А как вы относитесь к постмодернизму?
— К постмодернизму как к своего рода эстетике я отношусь нормально. Ведь что такое постмодернизм? Культура, в частности, литература, накопила такое количество всего, что пришло время разобраться, инвентаризировать все. Составить каталог. Вот все эти бесконечные постмодернистские игры с цитатами, весь этот пастиш — это и есть каталогизация того, что мы имеем. Но не в академической форме, а в форме ироничной игры с классическими образцами. Но литературное произведение должно восприниматься читателем, даже не имеющим высшего филологического образования. Тургенев, пожалуй, пообразованней был того же Павича, у которого ляпов достаточно, но Тургенева поймет любой читатель. Он, может быть, какие-то вещи не оценит или пропустит, но художественное воздействие будет. А когда читать книгу нужно, обложившись словарями!.. Нет, вы скажите честно: мы пишем не литературу, мы играем в такие филологические кубики, и нам это интересно. Вот есть человек триста, которым это интересно, — хорошо. Но не надо объявлять эти игры последним достижением национальной литературы и говорить, что это новое слово в искусстве и что стыдно не знать этого!
— Один из критиков сказал о вашем “Козленке в молоке”, что невозможно написать такую книгу, не пройдя через эту грязь самому. Значит ли это, что вы и есть тот несимпатичный герой, который делает свою карьеру всеми правдами и неправдами?
— Не-е-ет... Хотя, конечно, личного опыта тут много. Я хорошо знал эту среду и написал этот смешной и узнаваемый роман. В литературе вообще очень много смешного. Но, оказалось, это интересно не только литераторам. Почему? Я думаю, потому что в любой профессии есть момент превращения абсолютно ничего не значащего человека — путем интриг, описанных мною, — в значительную фигуру. В политика. В крупного специалиста. Мы ведь таких Витьков-чальщиков встречаем по жизни много! Они и уровень мышления сохраняют, и шутки в эфире звучат — чальщиков. И это не только у нас. На многие языки роман перевели. Переиздания! Наверное, действительно проблема. И она связана с нашим современным миром, в котором образ человека формируют виртуальные средства. Традиционное общество было трудно обмануть: если архитектор хороший, то вот стоит его храм или дом. Если князь хорошо руководит городом, то это видно — гости плывут, ремесла процветают. А теперь ничего не понятно. Я смотрю картинку по телевизору, мне показывают, что происходит в каком-то уважаемом волжском городе. Там все прекрасно. Я приезжаю в этот город, и мне говорят: да врут все, у нас то и то плохо, а вот у вас в Москве!... Я говорю: да врут все, у нас много чего хорошего, но этого нет! Это тоже — “изготовление Витька”. Кстати, очень рекомендую на эту тему книгу Сергея Георгиевича Кара-Мурзы “Манипуляция общественным сознанием”.
— В чем ваш смысл жизни?
— О, пошли такие ... глобальные вопросы!... Но я постараюсь ответить. Для писателя, конечно, его сверхзадача — это написать такую книгу, которая будет читаться и после, минуя рамки его поколения, и будет интересна и войдет в то, что Бахтин называл “большое время”. Естественно, каждому писателю хочется в это “большое время” прорваться. Это очень трудно. И, самое главное, это невозможно просчитать умом. Ты будешь сидеть всю жизнь и говорить: “ Я буду писать для большого времени”, и напишешь такую чепуху, которую даже твои современники читать не будут, не говоря уже о потомках. А другой — на бегу, как Гашек, например, дурака валяя, грубо говоря, но потому что был очень талантливый и ехидный человек, написал книгу, которую до сих пор читают, — “Солдата Швейка”. Что я могу сказать о себе? На сегодняшний день несколько моих вещей, таких, как “Апофигей”, “Сто дней до приказа”, “Парижская любовь Кости Гуманкова”, смену одной эпохи уже пережили. Там же описана советская власть. Советская власть кончилась, но тем не менее эти книги переиздаются, раскупаются. Значит, одну эпоху мне удалось пережить. Удастся ли другую? Я не знаю. И в этом, конечно, трагизм, потому что правильно сказал поэт: ты не знаешь, как слово наше отзовется. А Пастернак сказал: ты пораженье от победы не должен отличать.
— В какое время вы чувствовали себя комфортнее — в советское или сейчас?
— Я себя комфортнее чувствовал в советское время. Потому что я вырос в это время, при советской власти. Я к ней привык, я знал ее сильные и слабые стороны. Умел пользоваться ее слабостями. То же “ЧП районного масштаба” я умудрился опубликовать еще при этой самой власти, до перестройки и гласности. Любой, даже самый неудачный уклад общества, когда он существует много лет, он очеловечивается, обживается. Как обживается даже самая жуткая коммунальная квартира. А новое всегда более жестоко, чем старое: оно утверждается вопреки привычкам людей... Поэтому для меня советская цивилизация была — обжитая квартира. И хотя я в этой, новой квартире живу. Как и вы. Вот уже 13 лет и в отличие от многих моих товарищей по литцеху неплохо в ней устроился, но мне в ней неуютно. Я многого не понимаю. Я не понимаю, как человек может стать владельцем нефтяных месторождений, которые разведаны на деньги моего деда — моим отцом. Почему? С какой стати? Дать ему управлять более эффективно — да, а вот подарить... Не понимаю! Может, у меня советский менталитет. Может, Кириенко понимает. Я — нет.
Я вот все время сравниваю нашу, по традиции социально заостренную и ориентированную литературу с кошкой, которая ложится на больное место. Хороша была бы кошка, которая больное место человеку начала бы расцарапывать! Такая кошка не нужна.
— Что будет дальше с Россией?
— Вопрос, конечно, хороший... Я думаю, будет тяжело, но будет все нормально. Хотя многие друзья говорят: “Вот ты теперь приспосабливаешься”. А я отвечаю: “Если бы я хотел приспосабливаться, я бы приспособился еще в 93-м”. Ну, покаялся бы, что Ельцина не понял и был бы любимым автором либеральной прессы... Но тогда мне действительно показалось, что Россия двинулась в сторону саморазрушения. К сожалению, я оказался прав... Сейчас сложно, много проблем, но все же мы двинулись в сторону самовосстановления. Это мое ощущение сегодня.
На этой встрече с читателями получили мы ответ и на вопрос о том, почему главы из “Демгородка” размещены на официальном сайте КПРФ. Юрий Михайлович засмеялся, поблагодарил за “ценную информацию” и сказал, что с коммунистов надо содрать деньги за публикацию — он о ней ничего не знал. Так что это — потому что тексты у нас используют как хотят и нарушают авторское право, а не потому, что Поляков — красный. А какие цвета преобладают в книгах российского литератора Юрия Полякова на самом деле? Читайте полное собрание сочинений, выпущенное к юбилею писателя (книги продаются в том же “Дирижабле”). Читайте вообще, это хорошее дело и снова входит в моду.