«Прошу признать без вести пропавшим»

В канун рождественских праздников 1996 года, вернувшись домой, Ирина Михеевна заметила торчащий в дверях листок. Развернула, и мгновенно зашлось сердце – из дивизии просили позвонить по телефону: «Ваш сын самовольно оставил часть без оружия 30 декабря». А назавтра пришло хорошее, теплое письмо от Игоря, отправленное за две недели до рокового дня.

В армию Игорь Мещеров попал, когда ему исполнился двадцать один год. После окончания школы сын все как-то никак не мог определить свое место в жизни – работа не нравилась, об учебе не мечталось. Расставались легко, перед самым отъездом шутили: «Подумаешь, два года», – храбрился перед разлукой сын. «Да, в старые времена, бывало, по семь лет служили», – вспомнила мать. Теперь она корит себя за эти невзначай брошенные слова.

Все праздники, пока военные чиновники бездушно, безо всяких объяснений сунувшие в дверь черную весть на белой бумаге, отдыхали в кругу семьи, Ирина Михеевна прометалась между дежурными военкомата, дивизии и в одночасье ставшим страшно одиноким домом. Близких, могущих поддержать в горе, в городе не осталось. Обоих родителей похоронила два года назад. Муж умер, когда Игорю исполнилось одиннадцать. С ужасом смотрела телевизионные новости – в Чечне шли бои. Мучалась вопросами без ответа – где сейчас самый родной человек?! Погиб, ранен, захвачен в плен?

Служил Игорь во внутренних войсках. За год, что он пробыл в открытой Пензе, мать навестила его трижды. Собиралась наведаться и на Новый год, готовила нехитрые подарки для солдата. О том, что сын может попасть в Чечню, догадывалась, даже говорили на эту тему с Игорем во время последней встречи, когда приезжала на день рождения. Предупреждала: «Не вздумай вызваться добровольцем». Сослуживцев его периодически посылали туда в командировки: «Ну и что, возвращаются ребята через три месяца. Если мне предложат – неудобно отказаться». На ту пору в «горячей точке» наблюдалось относительное затишье.

Сын был доволен службой, а мама – произошедшими с ним переменами. Игорь заметно повзрослел, судя по всему, служба в армии не была ему в тягость. Человек по натуре общительный, он легко нашел общий язык с товарищами. Был художником редколлегии армейской стенной газеты «На боевом посту». Подивилась, что Игорь попал в запевалы. Он тут же исполнил строевой марш на патриотическую тему. И это после того как долгие годы испытывал ее нервы на прочность «тяжелым роком», увлечения такой музыкой Ирина Михеевна никак разделить не могла.

А осенью Игорь сообщил, что его и других ребят окрестили в церкви и «теперь комбат мой крестный отец». Писал, что все у него хорошо, успокаивал: «много в голову берешь, не волнуйся, мама». В те годы как раз месяцами не платили зарплату, беспокоился, переживал, «хватает ли на жизнь». Сначала даже не поняла, что сын уже в Чечне. Хотя было несколько странно, что, судя по некоторым отрывкам из письма, он не знает о событиях, происходящих в стране, подивилась обещанию приехать после службы с большими подарками. Потом дошло – значит «командировка на войну» все-таки состоялась.

...После выходных Ирина Михеевна с плачем шла от одного военного к другому, умоляла позвонить, дать телеграмму, послать запрос, узнать хоть какие-то подробности. Показывала последнее письмо – не мог сын стать дезертиром. Тогда что с ним? Дежурный части старших по званию к телефону не приглашал. К слову сказать, от командования части, где воевал сын, никаких весточек она так и не дождалась, хотя не единожды посылала туда письма.

Единственную весть о сыне мучающаяся неизвестностью женщина получила 6 марта. Не волнуйтесь, писал незнакомый парень, Игорь находится в плену. Обратный адрес на конверте – Москва. Путь в столицу показался долгим. Прямо с дороги помчалась по указанному адресу. Оказалось – госпиталь. Мальчика, что сообщил о сыне, звали Данил, родом он был из Башкирии. «Я, наверное, буду плакать, – предупредила мать, – ты рассказывай все-все, не обращай на меня внимания».

Вечер был теплый, звездный. Данил и Игорь вышли покурить на хоздвор, разговаривали, мечтали, что скоро домой. Тут их обоих и захватили боевики. Парни сказали, что они мусульмане, хотя это «признание» чуть не вышло для обоих боком. Сначала их грозились расстрелять за то, что против братьев поднялись. Пронесло. Кроме них в чеченском лагере было еще пятеро ребят. Работали по хозяйству, дрова рубили – все, что прикажут. Кормили всех из общего котла. На ночь уводили по разным местам. Данилу повезло: при нем обнаружилось удостоверение личности, и через два месяца после пленения его обменяли. Ирина Михеевна поинтересовалась: Игорь просил сообщить о нем матери? Обмен произошел неожиданно для товарища, и возможности поговорить не было, но Игорь часто рассказывал о маме армейскому другу.

Позже с этим единственным доказательством того, что сын жив и самовольно части не покидал, Ирина Мещерова ходила по разным инстанциям. Ездила в Приволжский военный округ, к которому относится сыновья часть. Однако там недвусмысленно заметили, что отчаявшаяся женщина сказки сочиняет, напирали, что нечего дезертира выгораживать. И вот тогда матери стало по-настоящему страшно, подумала, что в нашей стране все возможно. Позже, уже повстречавшись с матерями, разыскивающими своих сгинувших на чеченской войне детей, узнала, что не ей одной присылали бумаги с подобной формулировкой. Но наткнувшись на непробиваемую стену непонимания военных чиновников, первое время боялась куда-либо обращаться за содействием. Решилась: буду все делать сама. Позвонила в комитет солдатских матерей, где посоветовали, к кому можно обратиться в Москве. Чаще помогали незнакомые, случайные люди. Своим опытом поделилась женщина, искавшая погибшего сына. Офицер, с которым она разговорилась по дороге, подсказал, куда идти, к кому обратиться, с чего начинать поиски.

В Чечню Ирина Мещерова отправилась в апреле. На работе взяла отпуск. Прихватила одежду для сына, если вызволит из плена, надо же во что-то его одеть-обуть – тоже люди подсказали. Собрала все наличные деньги, в Горавтотрансе, где она трудится экономистом, дали матпомощь, прихватила все имеющиеся в доме колечки-сережки... Когда ехала, не представляла себе реальной картины. Прилетела в Грозный, вышла с летного поля... и оказалась на войне. На нее никто никакого внимания не обращает. Остановила каких-то военных, спросила, где найти коменданта. У тех глаза округлились:

– Откуда вы вообще здесь взялись? Только что прилетели? Не говорите глупостей – самолеты не летают, аэропорт закрыт. – Не верили, что в аэрофлотовских кассах Москвы всем желающим спокойно продают билеты на Грозный. – Зачем только вы, женщины, едете сюда?! Здесь не шуточки – война. – Но все-таки проводили в комендатуру. По пути Ирина Михеевна наблюдала разбитые дома, окна уцелевших зданий забиты фанерой, трубы от буржуек выведены в форточки. Раньше она подобное видела разве что в фильмах о Великой Отечественной. Всюду военные в камуфляже с автоматами, бронетранспортеры. В Доме правительства окна заложены мешками с песком. Несколько комнат отведены под гостиницу для военных, в одной части здания, на первом этаже находились российские представители, с другой – чеченская сторона.

Коменданта пришлось ждать часа два, нервы сдали, никак не могла унять слезы. Зато потом чеченка Ася, работающая в Доме правительства, удивлялась: «Смотрю, как это вы все рассказывали коменданту, и ни один мускул не дрогнул на лице». Больше в Чечне Ирина Михеевна не плакала. Вместе с Асей заходила в какие-то комнаты, повторяла свою историю, писала заявление. Переночевала у нее же. Назавтра приютила русская семья, адрес которой дали родственники-саровчане. Ирина Михеевна всем говорила, что она мусульманка, благо в отцовском роду были татарские корни. К Асе заходили чеченцы, расспрашивали. Обещали: постараемся, возможно, найдем вашего сына. Узнав, что Мещерова из Сарова, кивали, знаем-знаем, Басаев к вам собирается наведаться.

По ночам бывало жутко – такая вокруг пальба стояла. Привыкшие к подобной обстановке хозяева успокаивали – если что, переберемся в подвал. Думала, что назавтра и на улицу не выйти. Но наступало утро, и день шел почти по мирным законам. Работали базары, где можно было купить все, что угодно, было шумно, местные пели песни, громко смеялись. Казалось, что здесь каждый день справляют какой-либо праздник. А Ирина Михеевна все время ходила с опущенной головой, боялась глаза поднять. Удивляло, что жены нигде не работавших мужей хвастались – мой-то вчера денег принес. Молча наблюдала за происходящим – в чужой монастырь со своим уставом не лезут.

Известий о сыне, кроме туманных намеков «готовь деньги», не появлялось. Отвечала, что разговор о выкупе будет только после того, как ей покажут Игоря. Стрельба по ночам усилилась. Спустя две недели хозяева посоветовали возвращаться. Уезжала поездом. Округа была занавешена дымом, что-то гремело, подумала, что идет бой. Несколько раз в вагон заходил военный патруль. Всю дорогу прорыдала от безысходности. В купе ехали две чеченки из Старого Ачхоя, чувствовали себя очень уверенно, говорили громко, вели себя довольно бесцеремонно. А после Ростова притихли – все, началась Россия. Только тогда Ирина Михеевна вздохнула с облегчением – почти дома.

В 1997 году Ирина Михеевна побывала в известной ростовской лаборатории. Ездила одна. Хотя женщины, с которыми сводила судьба за месяцы безуспешных поисков, предупреждали, что будет тяжело, даже представить себе не могла, насколько:

– Зрелище ужасающее. Всех жалко. Кажется, что все твои. Дали успокаивающее лекарство. Небольшую группу потерявших близких усадили в небольшом зале. Включили видеозаписи – трупы, трупы... В первый миг очень страшно. Боишься, что на каждом следующем кадре – твой. Потом зацикливаешься: сначала общий фон, затем на экране фрагменты мертвого тела – уши, зубы, пальцы, родинки, татуировки... Вздрагиваешь – вот что-то похожее, и облегчение – нет, не он. За неделю по три-четыре раза просмотрели сотни трупов. Показывали видеофильмы, снятые, очевидно, боевиками. Вот троих наших мальчиков ведут на расстрел, один заплакал, его пожалели. Следующий кадр – двое раненых ребят, без сапог, в обмотках, один поддерживает другого. Вокруг черные, бородатые чеченцы, смеются, а у мальчишек такие испуганные глаза.

Потом у всех приехавших в лабораторию родственников брали кровь на ДНК, на случай, если позже будет обнаружено захоронение. В Ростове Ирина Михеевна держалась, а приехала оттуда и заболела. На несколько месяцев погрузилась в депрессию. А потом решительно заявила самой себе: «Нельзя распускаться, если мой ребенок все-таки найдется, никому он не будет нужен. Кто еще, кроме меня, поддержит и направит его».

Поиски сына Ирина Михеевна не прекратила. В чьи только двери не стучалась. Писала письма известным политикам, обращалась к депутатам Госдумы, ходила в комиссию при президенте по поиску военнопленных. Обратилась в телепередачу «Забытый полк», там показали фотографию сына, к сожалению, никто не откликнулся.

Ребята из саровского Союза ветеранов Афганистана и Чечни помогли связаться с офицером и журналистом майором Измайловым, собрали деньги на поездку. Впрочем, она ни у кого, кроме Христа Спасителя, ничего не просит. Кроме одного, снять клеймо дезертирства и официально признать сына без вести пропавшим. Ей больно, что некоторые официальные лица склонны подозревать мать в корысти. Она даже не уверена, положены ли ей будут какие-либо компенсации и льготы.

Письма Ирина Михеевна не перечитывает – слишком тяжело встречать знакомые словечки, интонации. На вечера, куда приглашают ее воины-интернационалисты, ходит редко: там обычно пьют за помин души. А в ее сердце теплится огонек надежды, что когда-нибудь они с сыном встретятся. Говорят, где-то в горах до сих пор существует лагерь для российских пленных человек на четыреста. Копит отпускные дни, а вдруг срочно куда-то придется ехать. Перезванивается с такими же, как она, женщинами из российских городов. Ирина Михеевна Мещерова – сильный человек. И она умеет ждать так, как это умеют только российские матери. Вот только жаль, что годы проходят в разлуке – ее сыну сегодня уже 27 лет.