Облачившись
в оригинальные, слепленные на скорую руку, «трусики»,
которым бы позавидовали лучшие модельеры
Европы, Федюня с Гришаней тронулись в
дальнейший путь, который пролегал уже… по
улицам родного города.Два однокашника и закадычных приятеля Федор Прошибалов и Григорий Жмуров, здоровые, крепкие мужики лет под сорок, имели обыкновение проводить дружеские встречи, что называется, на природе. Обычно они происходили на берегу небольшой реки Сатис, протекающей через чудный град Саров.
Конечно же, по русской традиции встречи друзей не обходились без приема «рюмки чая», как выражались они сами. Ну а где «крепкий чаек», там, сами понимаете, бесконечные разговоры буквально на любые темы, из которых тотчас выяснялось, что подвыпивший человек сведущ во всех вопросах, ориентируется в них как рыба в воде и энциклопедически образован.
…Однажды друзья в летний погожий денек воскресенья в очередной раз встретились на своем заветном местечке на берегу реки в сторонке от шумливых, беспокойных отдыхающих. Кто ж не знает, что дружеские беседы подшофе на вольном воздухе требуют покоя и тишины и ничуть не нуждаются в посторонних.
Приняв «на грудь» энное количество «освежающего» напитка, друзья разговорились.
Первым начал Федя:
– Гришань, а вот скажика мне, умна твоя голова, на что можно глазеть сколь угодно долго?
– Ну, скажем… кхе… на аппетитную бабенку в бане. Дюже антиресно…
– Мелко берешь, Гриша… мелковито, дружище…
– Нуу… это… тогда… Ну на что, на что же можно пялить зенки часами?..
– Вот ты и угадай, голова твоя садовая.
– Ну, не на навоз же, даже если он самый свеженький?
– Верно талдычишь: на такую красотищу долго не налюбуешься… Да и запашок, знаешь ли…
– Ну, может, на хорошую картину?.. Ну, на эту, автор которой… как его там?.. Вроде… какойто… Леонардо… да еще, говорят, с какимто Винтиком. Хотя, честно говоря, Федюх, во всех этих художествах я ни хрена не разбираюсь – ну, ни бельмеса, – откровенно признался он другу. – Ну, к чему этому Леонарду, скажи мне, еще какойто Винтик?
– Не то… не то, Гришух…
– Тады не знамо дело. Моя твоя не понимай…
– Эх, голова – два уха… Ладно, так и быть, скажу. Бесконечно можно смотреть лишь на три вещи: на огонь, воду и… чужой труд.
– Вот особливо последнее, Федюнь, сказано прям в лоб, как в яблочко. Куда ни глянь, где «кипит» работа, почти одинаковая картина: один бедолага вкалывает во все лопатки – весь в мыле, а несколько его верных «соратников»обалдуев во все глаза смотрят на ударную деятельность коллеги с таким очумелым интересом, будто впервые видят совершенно «неведомую» им работу. Да еще, охламоны, ведь подсказывать начнут работяге: де, не так лопату берешь, не оттель загребаешь, не с того боку заходишь, да и кидаешь близковато да с ленцой. Поэнергичней, мол, поэнергичней двигайся, Васятка! Милай, не подведи!..
Наговорившись вдоволь, решили освежиться в водной среде. Первым в воду полез Федя, фальшивожеманно, как привередливая барышня, пробуя воду на предмет возможности омовения в ней своих изнеженных телес большим пальцем правой ноги с ногтями луковичного цвета, точно эталонным термометром.
Прошибалов уж было решительно двинулся в сторону водной стихии, но его пыл купальщика остудил убедительный, резонный голос Григория:
– Федьк, экий ты барон без бриллиантового перстня и фетровой шляпы с павлиньим пером! Ты что это, как красна девица, – меня, что ли, застеснялся? На кой трусыто мочить? Мыряй в чем мамка родила.
Сам Гриша, выходя на встречу с другом, из соображения очень жаркой погоды – хитер наш мужик и сообразителен! – трусы вообще не надевал, чтоб не обливались потом самые потаенные места его тела. Он ограничился легкими брючками. Это обстоятельство явилось причиной его убедительного довода к полному обнажению Федора. Тонуть голышом – так вместе!
Федя внял разумному совету друга и, стыдливо оглядываясь по сторонам, снял трусики советского покроя «а ля – аж до колен!», что несомненно свидетельствовало об изобилии текстильной продукции в стране развитого социализма. И оба новоявленных Адама, пугая рыбу «загорелыми» телами цвета погребных картофельных ростков, взрезали «хилыми» телесами речную воду.
На воде приятели резвились, дурачились как дети, плескались, обдавая друг друга фонтанами брызг, ныряли. При каждом погружении Федя Прошибалов приговаривал как в детстве:
– Шырнумырну – где вымырну?..
Закончив «ритуальный» прием водных «процедур», друзья, освеженные, в приятнейшем утомлении и расположении духа неторопливо вышли на берег, ощущая несомненную красоту жизни, которую Федя Прошибалов не преминул восторженно отметить:
– Мать честная, как же все это здорово! Вот она, жизнято где!..
Не успел Федя произнести такую, может единственную в своей жизни, возвышеннопрекрасную фразу, как тотчас приятели будто остолбенели и онемели…
С вытянутыми топорами физиономиями они уставились на… одинокую, сиротливо лежавшую кучку белья Гриши Жмурова. Второй, Фединой кучки одежды не было, словно она испарилась.
Как угорелые, наши купальщики суматошно бросились на поиски пропавшей одежды в прилегающие окрестности места своего отдыха. Но... все тщетно.
– Сперли… стяпали… умыкнули одежонку, сукины дети… сволочи… слизняки… И ведь все самое лучшее, что было у меня в личном гардеробчике, – тягостно протянул Прошибалов безжизненным голосом и закручинился. От потрясения и переживаний Федю прошиб пот. – А за костюмчикомто габардиновым ведь в столицу ездил… Десяток магазинов обегал, как Барбос. Ну, надо же, едрена вошь!
– Какая же суконка звезданула вещички, мать его за ногу?! – с искренним переживанием тоже задался весьма занимательным вопросом Гриша. – Чтоб у него на лбу выросло нечто непотребное… метровой длины, – от всей широты русской души пожелал он энергичному «предпринимателю». Но возвращаться домой рано или поздно, а надо.
До наступления темноты ждать не хотелось – до нее еще – ого! Единственным слабым утешением являлось то обстоятельство, что путь, которым должны были следовать наши приятели, пролегал через узкую ленту лесополосы протяженностью около полукилометра, начинавшуюся от самой реки.
…Лесополосу они преодолели стремительно, короткими перебежками, без особых осложнений, продвигаясь скрытно, как солдаты на вражеской территории во время боевых действий.
Сразу за лесочком, который друзья проскакали этакими сусликами, располагался детский садик с названием «Ягодка», в который они уперлись как в стену.
И… что же они видят?!
Во дворе садика сушились – умом рехнуться можно! – обычные детские матерчатые салфетки, нежными бабочками порхающие под струями ласкового летнего ветерка.
Через минуту нежные детские салфеткиягодки с веселенькими цветочками на них перекочевали в мужественные, счастливо подрагивающие от желанной встречи ручищи Федора, с беспокойным нетерпением поджидавшего отважного друга за кусточками опушки леса.
Как только позаимствованные у детишек яркие, как маячки, спасительные салфетки оказались у невольного нудиста, он мигом, без раздумий соорудил из них нечто подобное набедренной повязки, поместив одну салфетку спереди, другой прикрыв свой широкий «тыл» и связав их на бедрах.
На салфеточках было чтото написано крупными, на манер детского почерка, буквами, но друзья в такой «напряженный» момент не обратили на это ни малейшего внимания – сейчас им было не до чтения детской «литературы».
Облачившись
в оригинальные, слепленные на скорую руку, «трусики»,
которым бы позавидовали лучшие модельеры
Европы, Федюня с Гришаней тронулись в
дальнейший путь, который пролегал уже… по
улицам родного города.
Федя чемто смахивал на предприимчивого папуаса, прибывшего с островов Новой Гвинеи в цивилизованный европейский город с миссией обмена опытом по охоте на диких слонов с применением современной… неотесанной дубины. Видок был у него действительно диковатый: он, точно абориген джунглей, испуганно, воровато озирался по сторонам, словно невиданный, неведомый ему до сей поры город и население оного ошеломили его. Глядя расширенными глазами на нарядных людей, он будто недоумевал, зачем им понадобились такие странные, неудобные одежды, затрудняющие свободу движений.
Держался Федя все время в «кильватере» широкой спины Гриши, самоотверженно прикрывавшего своего друга, этакого «голого короля» в русском исполнении.
Прохожие, близко наблюдавшие местного «папуаса», фыркали, судорожно прыскали, откровенно, озорно смеялись и, как всякие и разные «культурные» люди, тыкали пальцами на нашего героя, будто на уморительную обезьянку.
Приятели вовсе не догадывались об истинной причине проявления столь бурных веселых эмоций горожан, принимая их лишь на счет экзотическипричудливой одежки потерпевшего, и ничуть не слабее, чем в кораблекрушении.
Женщины, эти прекрасные бестии, начинали скрытное, исподтишка, знакомство с анатомией Фединого тела почемуто с нижней его части.
Загадка широких, откровенных улыбок и беззастенчивого смеха взахлеб прохожих выяснилась позже, лишь в доме Гриши, ближнем по пути их следования, где Жмуров должен был приобуть и приодеть Федора для его уже «цивилизованного» продвижения к своему дому в чужом платье.
…Шура, открывшая дверь квартиры на звонок супруга Григория, застыла столбом на месте от увиденного почти нагого мужика, представшего перед ней во всей своей «геркулесовой» красе, сразу не признав в нем приятеля мужа.
Хозяйка, как завороженная, еще совершенно не понимая происходящего, машинально и тихо, как зомби, прошептала:
– Гриш, ты что это за… чучело огородное к нам притащил?..
– Да это я, Шур, налегке вышел прогуляться… Жара, понимаешь… – нехотя ответил за Гришу шуткой Федор.
Слегка очухавшись от внезапного появления «чучела», Шура узнала наконецто Федю Прошибалова и уже вполне резонно спросила:
– Ты что это, Федь, вырядился, как на бразильский карнавал?
– Это, Шурок, я изображаю… картину… Есть такая, какогото Ваньки Гоги… Только не нашенского. Называется «Обнаженный… махом», – опять скоморошничал Федя и продолжил с наигранной веселостью:
– Жара, Шурочка, жара… Всегото – навсего вышел прогуляться налегке…
Шура, внимательно, с серьезным видом слушавшая «обстоятельные» объяснения Феди, меж тем буквально уткнулась в салфетку «папуасских шортиков» «обнаженного махом» какимто разбойником «Гогой». И… разрыдалась заливистым, неистовым смехом, как ненормальная.
Приятели обалдело переглянулись, в крайнем недоумении пожали плечами, при этом избороздив лбы морщинами полного непонимания такой глубины, точно по ним легонько прогулялся… мощный трактор. Им был совершенно непонятен истошный смех женщины, на их взгляд, совершенно беспричинный, какойто дурацкий и совсем неуместный.
С вытянутыми физиономиями, как у дебилов, они уединились в комнате Гриши для «элегантной экипировки» Прошибалова.
Федя поочередно снял с себя детские салфеточки, сослужившие добрую, очень даже взрослую службу, аккуратно положил их на скамью, добросовестно сработанную Григорием (с мебелью, как и с другим товаром, была «напряженка»), и с особенной нежностью, даже, я бы сказал, с выражением благодарности, разгладил их ладошками за бесценную услугу. И тут друзья наконецто обратили внимание на надписи на них.
Они одурело вчитывались, вылупив глазищи, в умильные, трогательные пожелания взрослых наивным, милым, безобидным чадам. Только теперь им стал понятен смысл беспричинного, как им казалось, загадочного, заразительного смеха горожан.
Лишь только они осмыслили суть наглядной «агитации» для детей на цветастых салфеточках – тотчас дружно задергались в спазмах истерического смеха. На салфетках красовались забавные фразы, выведенные крупными буквами, адресованные, конечно же, дорогим детишечкам: «РАСТИ БОЛЬШОЙ НА РАДОСТЬ МАМЕ» и «ВЕДИ СЕБЯ ЗА СТОЛОМ КУЛЬТУРНО – НЕ ЧАВКАЙ!…»
Н.Шуйкин
Рис. В.Чередниченко
