|
|
|
Иван Волчанский, член совета директоров магазина «Грифон-В»:
— Моя мать, Клавдия Максимовна Волчанская, 1922 года рождения. Когда началась война, они всей семьей жили в Брестской области, в имении бывшего белогвардейского офицера. Здание было поделено на отдельные помещения, и часть из них относилась к конторе лесничества. Утром 22 июня немцы вошли на территорию имения, изъяли охотничьи ружья, которые были у лесничих, выстроили их всех во дворе, забрали несколько человек еврейской национальности, а остальных отпустили. Любопытно, что на следующий же день приехал бывший хозяин имения и, не заходя в дом, пошел во внутренний двор, где с четырьмя землекопами они выкопали какие-то сундуки. Он погрузил их в машину и увез.
Потом семья все так же продолжала жить в этом здании. Мой дед по материнской линии, Максим Федорович, был старым коммунистом, участником первой мировой войны. Когда пришли немцы, они совместно с другими жителями стали формировать партизанский отряд имени Дмитрова, куда вошла в том числе и моя мать. Первое время партизаны находились на полулегальном положении. Мать ходила в соседний город Косово, под видом посещения своих подруг собирала информацию, которую затем передавала через связных в отряд. Однажды во время одного из таких заданий она столкнулась со своим школьным учителем, одетым в фашистскую форму: как оказалось, он уже давно служил у немцев. Учитель прекрасно знал, что мама из семьи коммунистов, но почему-то ничего не сказал своим. Однако эта встреча и шок, который был испытан, остались в памяти матери навсегда.
Спустя примерно год немцы подняли списки коммунистов и начали их арестовывать. Деда предупредили о готовящейся операции, и ему пришлось уводить всю семью в леса. Но в тот день, когда они уже собрали все вещи и решили уходить, к ним в дом приехал немец-посыльный. Он развозил на велосипеде военную корреспонденцию и почему-то решил заглянуть в дом к лесничему, причем в самый неподходящий момент. Так что дед усадил его за стол, потом взял топор и огрел по голове. Семья забрала все документы, которые были у посыльного, захватила его оружие и отправилась в лес.
В отряде маме, несмотря на юный возраст, уже выдали оружие — карабин и гранаты. Она несла караульную службу, но основной ее задачей была помощь раненым партизанам. Раньше у нее было много фотографий тех лет, но после войны, когда она работала учительницей начальных классов, большая часть из них осталась в школьных музеях, так что мне с трудом удалось отыскать несколько снимков. Они хранятся в архивах клуба «34-я Гвардейская стрелковая дивизия РККА СССР», который существует при магазине с 2001 года.
P. S. Сейчас сотрудники «Грифон-В» готовятся принять участие в параде, посвященном Дню Победы. Во время торжественного шествия они по традиции будут одеты в форму времен Великой Отечественной войны.
Николай Присяжнюк, президент Торгово-промышленной палаты Ростовской области:
— Моего отца, Ивана Дмитриевича Присяжнюка, забрали в армию в самом начале войны, ему было тогда 18, он работал на заводе. Направили в артиллерию. Если бы это была пехота, он вряд ли бы выжил. Быстро подготовили — толком ничему не научили, только штыком колоть, автоматов-то еще долго не было.
Он прошел всю войну, его полк наступал и отступал по всей Украине, остановился где-то в Чехословакии. Потом отец — все так же рядовым, с пятью боевыми медалями — вернулся на родину, в рабочий поселок Барановка Житомирской области (Украина).
Наша семья была очень дружна, отец всегда был для нас примером. Он трудоголик, да и поневоле приходилось много работать — пятеро детей. Завод, домашнее хозяйство, надо отоспаться — времени на воспоминания было мало, но мы, дети, были очень любопытны, и он все рассказывал в деталях.
О войне он вспоминал как о худших временах своей жизни. Когда вы победили — все кричат «ура», все замечательно. Но он говорил: «Главное — чтобы не было войны. Все можно пережить — голод, холод, но война — это ужас и недоразумение». Говорил, что постепенно притупляется чувство страха, что при штыковой атаке, когда командиры кричат и первые гибнут, главное — преодолеть барьер, выскочить из окопа, и тогда уже легче… С криком — кто «За Сталина!», кто с молитвой — шли в бой.
Про то, убивал ли он кого-нибудь лично, детям он, конечно, не рассказывал. И о своем героизме тоже. Но, я считаю, когда армия перешла такой-то рубеж и 30% ее погибло, — это уже героизм.
Когда не было наступления, обе стороны сидели по колено в воде. Много часов в плащ-палатке под дождем — о чем там может думать человек? Зима, слякоть, мокрые ноги… Но мне запомнилось, что отец говорил — солдаты практически не болели. Настолько организм был напряжен, мобилизован в чрезвычайной ситуации.
Я родился в 1949-м. Мы жили в том месте, где была вторая пограничная полоса, — речка Случ, и вдоль нее — бетонные стены с артиллерийскими точками. Там были очень сильные бои. В каждой семье отцы воевали, каждый третий погиб. Немцы наступали очень быстро, поселок заняли, моего деда расстреляли как коммуниста. После войны мы, мальчишки, находили там снаряды, патроны. Танки в болоте плавали. Случалось, кто-то подрывался на старой мине.
В Барановке каждое 9 Мая были демонстрации и всеобщее застолье: пели народные и военные песни, говорили краткие тосты — «За Победу» и «За тех, кто не вернулся».
Отец был очень жизнерадостный, всегда интересовался политикой, спорил, отстаивал свою точку зрения, был такой партийный, идейный. Его в школы всегда приглашали про войну рассказывать.
Последний раз я разговаривал с ним о войне года три назад, когда ездил к нему в Украину. Сталин, партия — лучше с ним об этом не говорить, не разрушать идеалы, которые, как он считал, были попраны перестройкой.
О войне, да и вообще обо всем, было очень интересно беседовать с моим тестем, Степаном Никандровичем Колоколовым. Он прошел всю финскую войну рядовым, а когда началась Великая Отечественная, его дивизию перебросили под Москву, они участвовали в боевых операциях там и под Ленинградом как пехотинцы. В бою на Ладоге он был контужен и обеими ногами вмерз в лед. Его подобрала похоронная бригада, откачали. С тех пор Степан Никандрович всю жизнь мучался с ногами.
Рассказывал, что в финскую войну люди были просто подавлены: сначала нам внушили, что мы самые сильные, наша техника самая лучшая, вторглись на чужую территорию, к «белофиннам». А потом в первый же день как начали молотить: мы уступали и в технике, и в стратегии, жертвы были сумасшедшие, совершенно неоправданные — на каждого финна погибало десять русских. На Великой Отечественной настроение было совсем другое: враг вторгся на нашу территорию. И военные удачи, и большой Парад в Москве — все это придавало сил и вызывало патриотический подъем. Тесть был бескомпромиссным в том, что касается Родины и Сталина, что касается партии. Простой человек был, работал на лесозаготовках в Сибири и верил в эти идеалы. Те, кто воевал, не могут полностью воспринимать то, что происходит сейчас, и не надо их переубеждать. Это поколение должно с достоинством пронести то, что у них есть в душе.
Из бытовых вещей он рассказывал, что в армию поставляли много американских продуктов, солдатам это не нравилось: лучше было есть нашу кашу с салом, консервированную фасоль не понимали. Были моменты, когда и по два дня голодали, потому что кухня отстала. Единственной радостью были табак и фронтовые «сто грамм».
Нужно всячески беречь память о том, что война — это самое худшее, что может случиться. Должна быть готовность защитить родину, но не должно быть легкого отношения к победе. Ужасно, что сейчас стирается грань: наши дети смотрят боевики, и им кажется — так легко все там взрывается… Пока есть ветераны, у нас срабатывает инстинкт самосохранения: этого делать нельзя.
Екатерина Никишкина, корреспондент отдела «Экономика» еженедельника «Город N»:
— Моя бабушка, Нина Степановна Савицкая, в сентябре 1941 года пошла в третий класс.
— Хоть и шла война, но надо было как-то жить, — вспоминает она, — и люди жили по-прежнему. Ходили на работу, в школу. Вскоре в Ростов пришли немцы, и в нашей школе появилась новая учительница — немка, которую они привезли из Германии. Она была старая-престарая и, по-видимому, очень усталая и ослабленная, потому что все время сидела на стульчике. Все мы очень плохо учили немецкий, но я до сих пор помню несколько фраз: «Гутен морген, фрау лерерин», «Анна унд Миша шрайбен бриффе». После уроков мы возвращались и прятались в подвалах — боялись бомбежек.
…Эти подвалы существуют до сих пор. Возле барака, где жили мои бабушка и прабабушка, строился новый большой хлебозавод. Сейчас на этом месте Донская кондитерская фабрика. У завода были просторные подвальные помещения, куда и уходили люди во время бомбежек или когда велись бои за город. Бабушка вспоминает, как они прятались за какими-то досками, а немцы очень не любили, когда прятались — опасались партизан. Они все обстреливали из автоматов и говорили: «Выходи, русский партизан». Но самое страшное, что больше всего запомнилось моей бабушке, — это бомбежки.
— У каждой бомбы, — говорит бабушка, — был свой голос, это непередаваемо. Я до сих пор иногда слышу этот звук. Однажды одна из бомб попала в детский дом. Я видела, как осела крыша, раздался грузный звук. Я не знаю, погиб кто-нибудь или нет, но после всей этой заварухи я решила покончить со своим обучением и перестала ходить в школу.
Однако, несмотря на войну, за четвероклассницей из школы прислали ученицу, которая уговорила бабушку вернуться в класс. Девочку звали Аня. С тех пор они стали неразлучными подругами и дружили всю жизнь.
Во время войны Ростов то занимали немцы, то приходили советские войска. И в те моменты, когда одни ушли, а другие еще не пришли, многие жители шли на заводы и брали ценные вещи, чтобы они не достались немцам и не были уничтожены нашими: советские воины, покидая город, уничтожали все ценное в нем, чтобы оно не досталось врагу. Бабушка помнит, как пошла на музыкальную фабрику. Там было много людей, и все они несли какие-то музыкальные инструменты. Бабушке достался баян. Она схватила ценный трофей и кинулась бежать. Чтобы баян не отняли, она стала пролезать под воротами на заднем дворе. Сама пролезла, а баян застрял, и, сколько она ни пыталась его вытянуть, ничего не получалось. Потом ее заметил один ростовчанин, вытащил баян и забрал себе.
— Однажды, перед тем как в Ростов должны были зайти немцы, — вспоминает бабушка, — все пошли на завод шампанских вин и несли оттуда ведра шампанского. Все напились шампанского, и тут по улице Школьной со стороны улицы Вяземцева пошли немцы. Они шли строем, молча. Один парнишка, лет семи, похожий на Нахаленка и тоже отхлебнувший по случаю, залез на забор и закричал: «Немец-перец-колбаса купил лошадь без хвоста!» Хорошо, что немцы не знали русского. Помню, что кто-то подошел к нему, стянул с забора и закрыл рот.
А потом пришел День Победы.
— Победа пришла, как и война, в 4 утра, — говорит бабушка. — Я просыпаюсь и вижу, что моя мама в форточку на улицу высунулась и разговаривает с кем-то, а потом говорит: «Война кончилась». Я начала кувыркаться, радоваться, кричать: «Ура, папа приедет!» Потом пришла моя подруга Аня, которая жила напротив нас, и мы пошли бродить по улицам. Просто бродили. Люди везде вставали и открывали ставни. Это был такой хороший, солнечный день.
|