Такая короткая долгая жизнь

В августе родились мои родители – Александр Владимирович и Евдокия Власовна Белугины. Родились они в обычных трудовых семьях, папа – в крестьянской семье, мама – в рабочей. Родина папы – небольшая деревенька в Симбирской губернии.

Мать его умерла при родах. Дед остался с двумя сыновьями: старшему было два года и младший – грудной. Дед вскоре женился, и братьев растила мачеха. Папа всегда о ней отзывался положительно, она жалела ребятишек.

Когда папе исполнилось шесть лет, умер его отец. Женщине чужие дети стали не нужны, и братья ушли к старой бабушке.

С малолетства они трудились: обрабатывали огород, носили воду из колодца, за хворостом в лес летом ходили пешком, а зимой – на салазках. Помните, у поэта мужичок с ноготок говорит: «Отец, слышишь, рубит, а я отвожу». Он дрова вывозил на лошади, а у этих ребятишек не было ни отца, ни лошади. Все приходилось делать самим.

Двенадцати лет папа нанялся батраком к местным кулакам. Сам хозяин пил «по-черному», хозяйством заведовала его жена – скупая женщина. На весь день работы в поле она давала батракам горшок картошки, краюху хлеба и кувшин квасу. Такова была плата за тяжелый крестьянский труд. Сколько можно было протянуть на таком полуголодном рационе?

Кто-то из батраков надоумил папу залезть в хозяйский погреб и взять еду. Там было много молока, сметаны, творога, яиц... Все портилось, но хозяйка никому ничего не давала. Папа наливал себе молока, брал яйца, и на этом можно было держаться. Хозяйка ничего не замечала. Но однажды, когда он в очередной раз залез в погреб, туда спустился сам хозяин. Папа страшно испугался, думал, что тот его убьет. Кто бы стал искать мальчишку – сироту? Но хозяин неожиданно одобрил его действия: «Бери, Санька, она, сволочь, жадная».

У супругов были сложные взаимоотношения, они ненавидели друг друга. У них был взрослый сын, он где-то учительствовал и изредка навещал родителей. В такие приезды стал учить папу грамоте. Папа с братом в школу не ходили, не было возможности.

В деревню приезжал комсомольский секретарь избкома. В те времена секретари не сидели в кабинетах, они работали с людьми на производстве, в деревнях. Он заинтересовался, почему не в комсомоле бедняцкий паренек Александр Белугин. По его рекомендации папу приняли в комсомол.

В Ульяновске открыли рабфак специально для крестьянской и рабочей бедноты. Хозяйский сын убеждал папу идти учиться. Папа пешком, босиком отправился в город, лапти перекинул через плечо, чтобы не стоптать в дороге. На рабфаке были приемные экзамены: политграмота, математика и диктант. Политграмоту папа сдал (помогли занятия в деревенской комсомольской ячейке), по математике все решил (спасибо хозяйскому сыну), а диктант написал на двойку. Его не приняли. Добрые люди подсказали обратиться за помощью в губком комсомола. По ходатайству комсомольского секретаря папу записали на рабфак. Два года учебы – и выпускникам было предложено на выбор шесть ведущих вузов страны. Молодой республике нужны были свои, из бедноты, квалифицированные специалисты. Папа выбрал Ленинградский машиностроительный институт. На рабфаке в это время училась и моя будущая мама.

Родом она была из г. Мелекесса (ныне Димитровград). Отец ее, мой дед, занимался ободочным ремеслом, гнул обода на колеса для телег, и слыл неплохим мастером. Бабушка вела домашнее хозяйство. У них было шестеро детей.

В японскую войну дед «заработал» ревматизм. На войне бывало всякое. Когда отступали очень спешно, побросали все оружие в реку, чтобы не досталось противнику. А наступали поздней осенью, река покрылась тонким льдом. Офицеры приказывали солдатам доставать из-подо льда пушки и пулеметы, затем разуваться, выливать воду из ботинок, вынимать обмотки и обуваться (сапог у солдат не было). Чтобы согреться, гоняли бегом по берегу, шинели на ледяном маньчжурском ветру замерзали колом. Да и шинели были из гнилого сукна: интенданты воровали.

После тяжелых дневных переходов глубокой осенью, когда ночь настигала в открытой степи, солдаты для офицеров рыли землянки (командиры там пили водку и играли в карты), а сами ложились на голую землю в грязь. Ночью выпадал снег. Утром трубач вставал, перед ним было чистое белое поле. Под звук трубы оно начинало шевелиться – солдаты поднимались, и поле снова становилось черным.

Мы говорим сейчас о неуставных отношениях в армии. В царской армии по уставу не положено было солдатам для себя рыть землянки на ночлег. Офицеры могли безнаказанно бить их по лицу. Провиант и фураж должны были добывать сами у мирного населения. Для этого снаряжали конный отряд, в основном из казаков. Предварительно им давали выпить водки, и они ехали в ближайшее китайское селение. Все жители прятались. Дед однажды был участником такого похода. Он сам рассказывал.

На дороге на коленках стоял маленький ребенок, лет пяти, сложив руки в мольбе, он просил о пощаде. Впереди едущий казак проткнул его пикой и поднял вверх. И начался грабеж. Забирали все: и продукты, и вещи, и одежду, и корм для лошадей, и скот.

Ну, разграбили, и уезжали бы, так нет, они поджигали фанзы, оставляли людей на зиму без жилья. Дед тогда решил больше никогда не участвовать в таких разбоях, пусть расстреливают. Он остался жить, но с ревматизмом. А ревматизм, как известно, гложет суставы и точит сердце. Вот сердце и не выдержало. Дед как всегда пришел с работы, лег спать на печку, утром бабушка подошла его будить, а он уже холодный – ночью умер. Бабушка осталась с шестерыми детьми. Старшей была мама, ей было тринадцать лет. Знакомый мастер с фабрики научил бабушку исправить в метрике возраст девочки, прибавить ей три года, чтобы приняли на работу.

Бабушка с мамой стали трудиться на ткацкой фабрике. Это были годы гражданской войны. Город захватывали то белые, то какие-то банды, даже чехи там побывали. И все начинали с расстрелов и казней.

Тяжелое было время. На фабрике не платили, и многие уходили в поисках заработка. Была страшная зима. Люди от голода умирали прямо на улице, в домах умирали семьями. Периодически уборщики проезжали на подводе, собирали трупы и закапывали их в общей могиле. Бабушка сумела сохранить всех детей. В городе был детский дом. Заведующая взяла троих самых маленьких с условием, что бабушка возьмется стирать детдомовское белье. Мыло, которое выдавалось на стирку, прачки на рынке обменивали на хлеб для своих детей, а белье стирали золой. Детишки детдомовские завшивели. Заведующая боялась тифа.

Марью Арсентьевну (мою бабушку) она уважала, знала ее порядочность, была уверена, что бабушка избавит детдом от вшей. После работы на фабрике бабушка с мамой забирали грязное белье, стирали. В следующий вечер на санках везли его полоскать в проруби (руки и рукава на морозе дубели). Дома сушили. В очередной вечер гладили белье раскаленным на углях утюгом и, наконец, отвозили в детдом на санях чистое. Там им давали кастрюлю щей с тушенкой, горшок маисовой каши, кувшин какао и хлеб. Это «богатство» на всю семью бабушка распределяла так, чтобы хватило до следующей поездки в детдом.

Тушенка, маис, яичный порошок, сгущенка, какао – все это было из Америки. По личному распоряжению Ленина все направлялось в детские дома.

Весной с приходом регулярной Красной Армии стал наводиться порядок в городе. В первую очередь оцепили кладбище. Голодные люди по ночам пробирались туда, разрывали свежие могилы, отрезали части тела, употребляли в пищу или делали котлеты и продавали их на рынке. В городе свирепствовали болезни. На фабрике впервые за всю зиму работающим выдали по полмешка муки. Была весна, снег таял, бежали ручьи, а бабушка с мамой везли на санках мешок с мукой. Бабушка сразу замесила тесто на воде, напекла лепешек. Мама вспоминала, что никогда ничего вкуснее не ела.

Мама была комсомолкой, передовой работницей на фабрике. Когда кто-то из ткачих не выходил на работу, мама запускала станок, чтобы не простаивал. Зачастую работала за нескольких ткачих, была многостаночницей. По путевке комсомола ее направили в Ульяновск на рабфак учиться.

Там встретились мои будущие родители, поженились и после окончания учебы вместе поехали в Ленинград. Папа стал учиться в машиностроительном институте, а мама в медицинском. Родился сын. Маме пришлось оставить учебу.

Папа проходил практику на заводе и стал там работать, хотя учился днем. Надо было содержать семью. Пришлось пропускать лекции, ему грозило отчисление из института. Один профессор заявил, что Белугин не защитит диплом, он не позволит. А когда папа с блеском защитил диплом на «отлично», этот профессор первый пожал ему руку. Папе предложили остаться на том же заводе, где работал. Но он пожелал поехать в Горький на строящийся там знаменитый автозавод.

Семья росла, детей прибавлялось. Всего у родителей нас стало четверо. Мы переезжали на новые места согласно назначениям, получаемым папой. Перед войной приехали в Саров из Краматорска, где папа работал на станкостроительном заводе.

Воскресным утром с сестрой и братом мы пошли гулять в пойму реки Сатис. Бегали по траве за бабочками, собирали цветы, плели венки, возвратились домой веселые и все в цветах. Папы дома не было, его вызвали на завод, хотя был выходной. К маме пришли соседки, они слушали по радио выступление Молотова о вероломном нападении фашистской Германии на нашу страну. Началась война.

Мне было пять лет, я не сознавала всю трагедию происходившего. Мальчишки играли в войну. И я по-детски воспринимала ее как игру. Мне была не понятна тревога взрослых. Помню, они говорили, что только стала налаживаться жизнь, отменили карточки на продукты, начали жить получше, и вот страшная напасть – война ...

Тяжкие испытания выпали на долю нашего народа. Надо было срочно перестраивать производство на военный лад, понадобилось новое оборудование, и папа с головой ушел во все эти заводские дела.

За оборудованием папу командировали в Москву, а затем на Урал. Там он сумел добиться всего, что требовалось для завода, и привез станки в Саров.

Завод работал круглосуточно, в две смены по двенадцать часов. Люди недосыпали, недоедали, но самоотверженно трудились. Зачастую сутками не выходили из цехов. Почти за каждым станком работали женщины. Они заменили мужей и братьев, ушедших на фронт.

Поселок жил строгой, напряженной жизнью. Здесь не было боев.

Мы не видели немцев, нас не бомбили, хотя немецкие самолеты регулярно летали над нами бомбить Горький.

Но мы сполна испытывали и голод и холод. В 1943 году я пошла в школу. Не помню, как училась в первом классе. Учительница что-то объясняла у доски, а я думала: «Она тоже хочет есть?» Есть хотелось постоянно.

Учебников не было, тетрадей, карандашей, ручек, чернил не было, портфелей тоже не было. В самодельных, сшитых из холстины, сумках мы приносили в школу миску и ложку. На большой перемене учительница на подносе приносила в класс мятую картошку – пюре синюшного цвета с очистками. Мы вставали между партами в две очереди, и она раскладывала нам в миски по ложке этого пюре. Но так было не всегда, а только один месяц. В классе стояла высокая круглая черная печка. Дрова для школы заготавливали в лесу старшеклассники. Пока печь топилась, было какое-то тепло. Как только прогорали дрова, снова наступал холод. Мы сидели в ватниках, пальто, в шапках, в валенках и все равно мерзли. Я помню, как начиналась война, и помню, когда пришел ей конец. Долгих четыре года все жили ожиданием победы, когда дождались, не могли сразу поверить. Была ночь, захлопали двери, соседи прибегали друг к другу, никто не спал. Помню сплошное ликование. Люди смеялись и плакали... Поистине это была «радость со слезами на глазах». Затем отменили карточки на продуты и товары. Можно было покупать хлеба сколько угодно и даже белого. В квартиры дали электричество, сняли светомаскировку.

Мы жили на третьем этаже в
31-м корпусе, где теперь Энергосбыт. Летом наши окна были открыты настежь. По вечерам мы сидели всей семьей вокруг круглого стола и читали. Над нами висел абажур, вокруг него вились мотыльки, а в открытое окно было слышно, как в Саровке квакают лягушки. И это было счастье...