Он был светлым

Я и мои сверстники, молодые специалисты, прибыли во ВНИИЭФ в начале пятидесятых годов. Это было время напряженной работы, время, полное волнений, неожиданностей, радостных открытий и риска. Создавалась совершенно новая область техники, и все участники работы буквально горели желанием сделать все возможное, чтобы не отстать от Америки в атомном вооружении, сделать Советский Союз могучей ядерной державой. Нашей стране повезло, что в таком большом деле приняли участие два гениальных физика – Сахаров и Зельдович, а для нас, молодых физиков-теоретиков, было большой радостью работать с этими талантливыми учеными.

Внешне Зельдович и Сахаров были прямой противоположностью. Зельдович – невысокого роста, плотный, подвижный, энергичный. Волосы, окаймлявшие голову, коротко подстрижены, сквозь круглые очки смотрели веселые, внимательные глаза. У него был приятный глубокий голос, речь текла легко и свободно.

Сахаров – высокий, худощавый, медлительный, со спутанными темными волосами, доброй улыбкой. Речь его была нетороплива, но эмоциональна, он слегка картавил, порой ему приходилось подбирать слова «методом попыток».

Когда мы, молодежь, летом после работы увлекали с собой этих ученых поиграть в волейбол на поляне среди сосен, то ловко использовали их физические данные. Сахарова ставили у сетки и просили поднять вверх ладони – получался прекрасный блок. А защитник Зельдович носился по всей площадке и весело смеялся, когда мяч улетал от него в совершенно непредсказуемом направлении.

Зельдович обычно бывал опрятно одет, следил за своей внешностью, тем более что был не прочь произвести на женщин благоприятное впечатление. Правда, как-то неделю ходил в ботинке с примотанной изоляционной лентой подошвой, но потому, что подходящую обувь в городе купить было нелегко.

Сахаров всецело был поглощен научными идеями и не придавал значения своей внешности. «Сахарная болезнь», – с улыбкой говорил Зельдович, в очередной раз поправляя воротник пиджака Сахарова, который обычно бывал наполовину заломлен. «Андрей, у тебя галстук развязался», – однажды, рассмеявшись, показал он на тесемку, волочившуюся за ногой Андрея Дмитриевича.

Зельдович любил выступать перед аудиторией, часто устраивал семинары для сотрудников. Яков Борисович умел заинтересовать слушателей, доходчиво излагал сложные физические теории. Он удачно использовал образные сравнения, а иногда, в чисто мужской аудитории, позволял себе вольные выражения, но всегда так весело, остроумно и к месту, что это не резало слух, но очень оживляло изложение.

Сахаров обычно по своей инициативе семинары не устраивал, но когда Зельдович предлагал ему выступить с научным докладом, не отказывался. Говорил Андрей Дмитриевич неторопливо, но горячо, вдохновенно. Он одинаково хорошо владел и правой, и левой рукой. Начинал писать мелом на доске правой рукой, азартно комментировал, левой рукой доставал носовой платок, вытирал им лоб, а затем им же стирал с доски формулы, засовывал обратно в карман, перехватывал мел в левую руку, писал, правой рукой брал тряпку, вытирал ею лоб, засовывал в карман, перехватывал мел в правую руку, левой доставал из кармана измазанный мелом платок, вытирал лоб... К концу семинара и костюм, и лицо Андрея Дмитриевича были измазаны мелом, но ни он, ни слушатели не замечали этого – все были увлечены страстным рассказом ученого. Завязывалась дискуссия, основными участниками которой были Сахаров и Зельдович. Поражали их острый ум, громадная физическая мысль, они быстро схватывали суть процессов, немногие из нас успевали следить за полетом их мысли.

Если тема глубоко волновала Андрея Дмитриевича, он энергично собирал большую аудиторию. Так было, когда он делал сообщение о вреде для человечества атомных испытаний, – пригласил на него сотрудников нескольких подразделений института. Помню, один из присутствовавших, большой эрудит, услышав о количестве жертв от нынешних испытаний во всех грядущих поколениях, воскликнул: «Но ведь столько людей гибнет в мире только за один год в автомобильных катастрофах!» На что Сахаров ответил: «Нам дорог каждый человек».

В то время молодые теоретики, придя на работу, обсуждали в коридоре последние события в политической и научной жизни. Сахаров обязательно подключался к обсуждению. Его мнения всегда были логически обоснованы и зачастую отличались от официальной точки зрения, например, в вопросе об инициаторах войны между Южной и Северной Кореей. Чувствовалось, что Андрея Дмитриевича живо интересовали все стороны жизни, глубоко волновали судьбы людей.

Андрей Дмитриевич деликатно относился к своим сотрудникам, не докучал им требованиями соблюдать «трудовую дисциплину», о работе судил по результатам. Однажды он зашел в комнату своего сотрудника, но тут же вышел из нее на цыпочках и сделал предостерегающий жест: «Тише, Володя спит». Юноша сладко почивал в кресле – видимо, ночью ему не удалось выспаться.

Когда молодые специалисты попадали в затруднительное финансовое положение, они обращались за помощью к Забабахину или Сахарову. Эти люди никогда не отказывали, охотно одалживали сколько могли. Летом пятьдесят четвертого года я затеял лодочное путешествие по реке Мокше. Предстояли немалые затраты, и я намеревался одолжить у Андрея Дмитриевича сумму, которая составляла примерно половину моей зарплаты. Немного волнуясь, изложил Андрею Дмитриевичу свои планы на отпуск. Он с интересом выслушал, одобрил. «Только смотрите, не утоните», – весело добавил он. Потом, заглянув в бумажник, сказал с улыбкой: «Вам повезло, как раз такая сумма у меня имеется».

Этот ученый, поглощенный научными проблемами, человек, казалось бы, не от мира сего, близко к сердцу принимал невзгоды, выпадавшие на долю его коллег – и молодых и солидного возраста. Однажды Лена Малиновская, одна из первых девушек-математиков института, не вышла на работу после отпуска. Все встревожились. Взволновался и Сахаров, но тут выяснилось, что тревога была ложной – на работу Лене полагалось выйти лишь на следующий день. От сердца отлегло, и Андрей Дмитриевич утром прочитал Лене стихотворение, в котором описал эту драматическую ситуацию:

«Наша Леночка пропала! –

С болью в голосе кричит. –

(Заля – математик Розалия Романовна Тимонина, Шура – Александра Тимофеевна Михайлина, секретарь Щепкина.)

В другой раз и я невольно заставил Сахарова поволноваться, и он принял живейшее участие в моей судьбе. В те времена сурового режима из города можно было выехать только в отпуск или по особой необходимости – на похороны родственников или для женитьбы (так Лев Феоктистов несколько раз ездил в Москву «жениться»). А на выходной день можно было выехать только организованно, в составе охотничьей, рыболовной или туристической группы. Я люблю природу и тоже участвовал в этих походах. В то время я приобрел мотоцикл с коляской «Иж-49» и решил для интереса выехать на нем с пешей группой. Путь наш шел по границе Мордовского заповедника, дорога была рыхлой, песчаной, коляска мотоцикла с верхом загружена массивными рюкзаками девушек-туристок, мотор ревел с натугой, перегревался, и я еле успевал за пешеходами. Вечером разбили палатки в соснячке на берегу Мокши. На другой день купались в стремительной реке, загорали, ловили раков. После полудня пешие туристы отправились домой, а мы с Ильей Яковлевичем Пламенновым решили еще порыбачить, рассчитывая догнать пешеходов, – благо, рюкзаки сильно полегчали. Но когда собрались в путь, двигатель, чихнув несколько раз, наотрез отказался заводиться. К тому же разразился страшнейший ливень. Насквозь промокший, я побежал по лужам в ближайшее село – Жегалово. Там разыскал мотоциклиста, растолкал его, поднял на ноги – он был крепко пьян. «Есть у меня эта прокладка, – наконец понял он мою просьбу. – Садись сзади и держись крепче». С трудом попав ногой на педаль стартера, он завел свой «Иж», и мы помчались в лес, в темноту, в грязь.

Большего страха, чем в этом головокружительном путешествии с пьяным мотоциклистом, я не испытывал ни разу в жизни. Водитель с невообразимой ловкостью отталкивался ногой от земли, сохраняя равновесие, но все же раза два мы завалились в лужи. Тем не менее уже через час на отремонтированном мотоцикле въезжали в темное село. Пришлось заночевать, а утром решали труднейшую проблему: как разузнать дорогу домой. Ведь мы чуть ли не под страхом смертной казни и заикнуться не могли о том, что живем в закрытом городе, давали в этом подписку. Я стал «вешать лапшу на уши» приютившему нас сельчанину, дескать мы учителя из мордовского села Теньгушево, догоняем школьников – пешеходов. Сметливый хозяин улыбнулся и показал на горьковский номерной знак мотоцикла: «Таких номеров в Мордовии не бывает. А ваши школьники вчера прошли в Саров. Вот она, прямая дорога, дуйте». И мы «дунули» по непросохшей еще лесной дороге, вспугнув по пути пару глухарей, и вскоре прибыли на заставу. Нас встретила радостными возгласами группа солдат, грузившаяся в тяжелую машину. Подбежал капитан: «Командир группы розыска. Вы Пламеннов и Феодоритов? Следуйте за мной».

Оказывается, утром Сахарова известили о том, что мы не вернулись из похода. Андрей Дмитриевич тотчас же позвонил начальнику КГБ и решительным тоном сообщил, что пропали два физика-теоретика, владеющие секретами чрезвычайной государственной важности. Их следует срочно разыскать, иначе страна может понести непоправимый ущерб. Сахаров сказал, что он будет дежурить у телефона и каждые полчаса ждать сообщений о принятых мерах.

Андрей Дмитриевич тепло встретил нас, поинтересовался, не простудились ли мы, с улыбкой выслушал рассказ о наших злоключениях. А Зельдович высказался сурово: «Надо было сделать все невозможное, но добраться до дому вовремя. Хоть бросить все и ползти». Может быть, он был и прав, но бросить на произвол судьбы мою мечту – мотоцикл, да к тому же приобретенный вскладчину, было невозможно!

Вспоминается забавный эпизод. В 1954 году я впервые был на Семипалатинском полигоне, дело было осенью. Ранее слышал, что в его окрестностях хорошая охота, и взял с собой в командировку двустволку. В свободный день мы с В.А.Давиденко, страстным охотником, поехали в горный массив Дагелен, к нам присоединились ради прогулки Зельдович и Сахаров. Дорога шла по желтой, выжженной солнцем степи, ветер гонял по ней перекати-поле. Крупная сова, подстерегавшая на камне у дороги мышей, стала охотничьим трофеем Давиденко – он намеревался сделать из нее чучело. Подъехав к предгорьям, мы в бинокль наблюдали, как по горным кручам грациозно прыгали архары – горные бараны с витыми рогами. Они находились за пределами выстрела, хотя у Давиденко было диковинное четырехствольное ружье – два ствола дробовых и два пулевых, один из которых заряжался дальнобойным крупнокалиберным патроном. Устав карабкаться по скалам, мы подкрепились консервами и решили пострелять по консервным банкам. Первыми стреляли знаменитые охотники – Давиденко и я. Зельдович с размаху, с опаской, бросал банку ввысь, гремел дуплет, банка звякала о землю, и... ни одной пробоины. Стыд! Настал черед Сахарова. Мы показали ему, как держать ружье, куда смотреть, на что нажимать. Взлетела банка, Сахаров зажмурился и рванул спуск. Грянул выстрел, и... стрелок вскрикнул от боли. По неопытности Андрей Дмитриевич не прижал ружье к плечу, и приклад при отдаче неожиданно сильно ударил его в ключицу. Сахаров потирал ушибленное место, а я поспешил к банке. О чудо! Банка изрешечена дробью. Знаменитые стрелки были посрамлены и весело поздравили Андрея Дмитриевича с метким выстрелом.

Глубокий след в моем сердце и в сердцах моих товарищей оставило общение с прекрасным человеком, талантливейшим ученым – Андреем Дмитриевичем Сахаровым.

Он был светлым.