|
|
|
Свой первый роман «Почтовое отделение» Чарльз Буковски написал в 50 лет. На это ушло двадцать ночей, двадцать пинт виски, тридцать пять упаковок пива и восемьдесят сигар. С тех пор из-под его пера вышло сорок пять книг стихов и прозы.
Лучшим поэтом Америки называли его Сартр и Жене, которых он пережил. Целую литературную эпоху спустя он повторил путь скандальных героев Генри Миллера и Хемингуэя на более светлой и ироничной, но простой по трагичности ноте. До самого последнего времени литературный истэблишмент Америки отказывался его признавать, несмотря на бешеный успех в Европе, которую Буковски терпеть не мог — при том, что для него всегда оставались святы имена Арто и Селина. Уже в 1960-х его называли «героем подполья», он был предвестником Beat generation — гениальных дилетантов Америки Гинсберга, Берроуза, Керуака, Фермингетти, Корсо. Хотя в документальных свидетельствах той эпохи и его имя часто всплывает в одном ряду с ними, он всегда открещивается от каких-либо определений. «Утверждать, что я — поэт, значит помещать меня в компанию фальсификаторов, неоновых гурманов, придурков, лохов и мерзавцев, маскирующихся под мудрецов».
Его биограф Хью Фокс говорил о «темном, негативном мировосприятии Буковски», в котором тот упорствует изо дня в день, выискивая уродливое, сломанное, уничтоженное, безо всякой надежды на какое бы то ни было «окончательное спасение» и без желания его. «Бард лос-анджелесских низов», поэт аутсайдеров, Буковски действительно ненавидел всю чопорность и фальшивость окружавшего его мира, описывая его скрытую отчужденность и голод по естественным похороненным чувствам. И тогда бумага для Буковски становилась тем «полем боя», на котором писатель сражался за свою жизнь и здравый рассудок словами, остроумием и ожесточенной горечью: «Я вышвыривал со своей веранды тела в ночь. Я презирал хипье. Постоянно попадал в вытрезвители. Одна дамочка обвинила меня в том, что я ее изнасиловал...» Его, в сущности, автобиографические летописи носили открытые подзаголовки — «Истории похороненной жизни». И в ней Буковски, как и его художественный двойник Генри Чинароки, был предельным одиночкой. Таковыми были и его герои, нетрадиционные для «изящной» литературы, — уголовники, пьянчуги, тараканы, безумцы, крысы, игроки, шлюхи, обитатели трущоб и паршивых лос-анджелесских баров. Его истории «непростого человеческого счастья» свободным стихом перемежались с бесчисленными пьяными эскападами и пороками, повестями об отщепенцах, катящихся все дальше вниз и находящих неведомым образом новые способы падать еще ниже... И при этом языковая грандиозность Буковски заставляла комически блистать даже самые грязные его признания и саморазоблачения. Вот уж где жизнь почти полностью овладела искусством.
«...Сам Буковски является лучшей анархистской сатирой в «пластиковом» мире — когда напивается и сквернословит, позоря сам себя, в модных гостиных, в самолетах, на поэтических чтениях в колледжах, когда принимает длинноволосых парней за девчонок, когда пойман между тайным удовольствием и ужасом осознания, что его стихи известны и оценены лишь немногими знатоками. Но, несмотря на все его потуги на старую роль крутого парня, в Буковски есть слабина, сентиментальность, привязанность, по счастью, к своему искусству. Ему известно так же хорошо, как и нам, что история его обошла и что его потеря — это и наша утрата тоже. В некоторых из этих печальных и смешных рассказов его статус ископаемого выглядит не без определенной святости», — сказал о его творчестве Томас Эдвард в «Нью-Йорк ревью оф букс».
Русский — тринадцатый язык, на который его переводят. В 1992 году на волне гласности первый отечественный перевод его новеллы «Принеси мне свою любовь» появился на страницах «Собеседника». До сих пор я бережно храню ту страницу с характерным резюме: «Буковски — это глоток, затяжка, сперма, рвота, кровь...» Этой прямой жесткой характеристики оказалось достаточно, чтобы отбросить для нас последующее знакомство с его творчеством на долгих семь лет. В 1994 году культовый в среде художественных интеллектуалов и «внутренних диссидентов» столичный журнал «Глагол» сделал первую попытку «реанимации» «Историй обыкновенного безумия». И буквально «сгорел» на них. Понадобились еще пять лет и, прежде всего, знаменитый фильм «Barfly» («Завсегдатай бара», или в домашнем видеопереводе «Алкаш») с Мики Рурком в главной роли, поставленный по автобиографическому сценарию Буковски, чтобы сделать фигуру писателя в нашей стране культовой и наконец, как бы в покаяние, донести до нас его «истории». Так уж совпало, что одновременно с тремя книгами столичного «Глагола» Буковски увидел свет и в специально созданной (!) для выпуска его книг серии «Книги Бука» издательства «Новое культурное пространство на Неве».
«Есть люди, которые никогда не сходят с ума. Какая ужасная у них должна быть жизнь», — сказал однажды Буковски. Он умер 9 марта 1994 года в пригороде Лос-Анджелеса. Не суждено было сбыться его собственному, отписанному себе в романе «Женщины» завещанию: «Я уже все для себя распланировал. Загнусь в 2000-м, когда стукнет 80... Подумать только: тебе 80, а под тобой стонет 18-летняя. Если и можно как-то сжульничать со смертью, то только так». Но ему удалось обмануть смерть в литературе — его герой Хэнк продолжает жить в созданных им книгах. А поэтому в заключение еще одна крылатая фраза из Буковски: «Политика — говно, поскольку работа при либеральном строе так же отупляюща и неблагодарна, как и при тоталитарном; художники и интеллектуалы — в основном фуфло, самодовольно наслаждающиеся благами общества, на которое они тявкают; радикальная молодежь — бездуховные ослы, изолированные наркотой и собственными бесконечными стенаниями о подлинных переживаниях души и тела... Никакая жизнь, в конечном итоге, не срабатывает, но самая лучшая из возможных зависит от количества банок пива, денег, чтобы ездить на бега, и беспроблемной телки любого возраста и формы, в туфлях на высоком каблуке».
ИГОРЬ ВАГАНОВ
|