Елена ЧЕРНОВА
Международный конгресс партнеров программы “Культурная столица Поволжья”, в котором принимали участие и именитые иностранцы — представители Сети культурных столиц Европы (ЕССМ), открылся перекличкой эпох и времен. В качестве своеобразного музыкального пролога организаторы Конгресса в Нижнем Новгороде выбрали камерный концерт, составленный из неизвестной музыки ХVIII века. А в день открытия форума городу и гостям показали знаменитый пермский “Балет Евгения Панфилова”.
Думаю, такой выбор титульных программ не случаен. Две опорные точки в развитии искусства — две удивительные истории о том, как художественные произведения переживают своих творцов и их излучение оказывается настолько мощным, что меняет что-то очень сущностное в сознании людей и много лет спустя. Разное время: век ХVIII-й и конец ХХ-го. Разная эстетика: старинная, умиротворяющая музыка и — жесткий, напряженный язык современного танца. Неминуемая при таком волевом сближении мысль о диалоге — созвучиях и споре. На открытии Конгресса были явлены основные принципы и кредо организатора — Нижегородского Центра современного искусства. Концепция, которую он осуществляет уже не первый год и на чем в свое время выиграл “битву за Арсенал”, отбив все нападки и превратив бывший военный склад на территории Нижегородского кремля в сплошную арт-терру, звучит так: “Лаборатория будущего на территории прошлого”. Будущее — через культуру, используя механизмы культуры, развитие городов и регионов через партнерство и совместное творчество, преодоление границ и стереотипов, открытость и восприимчивость как черты нового европейского сообщества в новом тысячелетии — эти вопросы так или иначе присутствовали и в художественной программе Конгресса, и в панельных дискуссиях и встречах за “круглым столом”, и в кулуарных обсуждениях. Ну, а кроме того перекличка осуществлялась и между городами Нижний Новгород и Пермь, которые станут культурными столицами в 2006 году, и Ульяновском — первой культурной столицей Поволжья в 2001 году.
Видевшие Панфиловский балет при жизни его создателя говорят, что воздействие его было еще более мощным. Тем, кто видел его впервые, в это трудно поверить: куда уж сильнее? В Нижнем труппу приветствовали стоя и овациями. Препятствием для мгновенно вспыхнувшей любви не стал ни сложный философский язык “БлокАды”, ни демократизм второго из показанных балетов — “Бабы. Год 1945”.
Сама идея рассказать о страшной ленинградской зиме средствами балета вначале может показаться чуть ли не кощунственной. Станцевать “Ленинградскую” Шостаковича — как это? И, видимо, только радикально мыслящий человек мог отважиться на подобный эксперимент. Но Панфилов, конечно, был не просто хореографом, а художником и философом. Недаром его “БлокАда” предваряется стихотворными строками, написанными задолго до Великой Отечественной: “Был долгий мир. Народы были сыты.../Все шло как следует:/ Трильон колес/ Работал молотами, рычагами;/ Ковали сталь,/ Сверлили пушки.../Ученые изобретали способ/ За способом для истребленья масс;/ Политики чертили карты новых / Колониальных рынков и дорог;/ Мыслители писали о всеобщем / Ненарушимом мире на земле,/ А женщины качались в гибком танго/ И обнажали пудреную плоть./Манометр культуры достигал/ До высочайшей точки напряженья”. Это Максимилиан Волошин, “Путями Каина”, страшная провидческая поэма. Глава “Война” написана в январе 1923-го.
Язык пластики настолько неоднозначен и погружен в культурные ассоциации, что каждый зритель, уверена, сегодня, как и в момент создания балета “БлокАда”, вычитывает что-то свое. Первые такты Седьмой симфонии, этот угрожающий маршевый ритм, подступают к миру панфиловских героев не сразу. До этого постановщик покажет нам странный и взрывоопасный мир, где под бодренький напев “Если завтра война” люди истерично конфликтуют друг с другом: Панфилов-философ солидарен с поэтом и философом Волошиным в оценке мира и человеческой культуры как трагедии. “БлокАда” труднее поддается переводу в слова, чем рассказ о доле русских женщин в войну.
Одноактный балет “Бабы. Год 1945”, может быть, более оптимистичен, больше связан с живой и теплой тканью жизни. Построив его на переосмыслении народного хоровода, взяв за основу именно эту танцевальную фигуру, хореограф несколькими штрихами дает нам узнаваемые, хотя и глубоко символичные, взывающие к генетической памяти картины. Этот мчащийся сквозь время хоровод — одновременно и тяжелые сельские работы, и коллективные чтения писем с фронта, и немой крик новоявленных вдов, и отчаяние, и поддержка, и невозможность выпасть из этой живой цепи. Уникальный “Балет толстых”, созданный Панфиловым, яростная самоотдача, с которой в нем танцуют исполнительницы впечатляющей комплекции (танцуют босиком, эдакие айседоры дункан!), высокая техничность и невероятная раскованность там, где найти ее и не предполагаешь, — все это удивительно красиво и... И трагично. Но трагизм “БлокАды” еще напряженнее, еще полнее.
Пространство сцены то оказывается заполненным перепутанными нитями и фигурами в колпаках и развевающихся балахонах, то смутно напомнит эшелоны, идущие в эвакуацию, то концлагерь, то по какому-то едва заметному намеку (жесту) мы сможем понять, что это вымерзшая ленинградская квартира... Мы только что отпраздновали 60-летие Победы. Как сегодня рассказывать о войне? Мне кажется, Евгений Панфилов намного опередил время. Потому что в его балете трагедия Великой Отечественной явлена как неумолимое противостояние культур, как столкновение обездушенной машинной и технологизированной цивилизации, обожествляющей жесткий ритм и тотальную марионеточность, и вечное стремление человека к нежности и теплу. Почти зависает в полете посреди оледенелой вселенной безумный Пьеро — уязвимый герой ХХ века. Корчится в смертных судорогах человеческая плоть. Ненадежное братство отрешенных и уже уходящих из этой жизни — двое мужчин в лагерных хитонах пытаются коснуться рукой руки. И... превращаются в серый слипшийся комок, пыль на ветру... Из этой бесформенной массы кратким протуберанцем выплеснутся руки-обрубки, не ставшие крыльями. “Темная ночь...” — повторяет и повторяет, как заезженная пластинка, голос, затухающий, тоже уходящий. “Только пули свистят по степи...”. Люди, тесно прижавшись, сидят то ли в эшелоне, то ли на продуваемом всеми ветрами вокзале — в опустевшем мире-степи... Только ли это о войне прошедшей? И уж совершенно потрясающи дуэтные сцены: ни любовь, ни отчаяние не могут вдохнуть жизнь в мертвое тело женщины, и сгорбленные люди бредут по улице под грохот канонады с мешками, в которых хоронят трупы... Но и это, может быть, еще не конец земных страданий. Полнота небытия так же недостижима, и вот уже девочка-грёза века, в короткой синей юбочке и смешной панамке, приобщает героя-протагониста к новым небесам, где ждут его новые страдания, и новое одиночество, и новая смерть... “Мы простимся с тобой у порога... мы простимся с тобой у порога... Ты мне счастья пожелай...” — опять заклинает негромкий голос. Запинается, рассыпается в полную, абсолютную нематериальность. В молчание. И нахлынут фигуры, снова с заклеенными ртами и стеклянными невидящими глазами: там, куда мы все уйдем, мы друг друга не узнаем...
Я не знаю, кто бы еще так глубоко и беспощадно рассказал о смерти и о войне. Любой войне. Войне как блоке ада.
Но самое удивительное в этом панфиловском послании — финал. Девочка-грёза рассыпает по сцене оранжевые яблоки? апельсины? Их поднимают, греют об них руки, и звучит старая песня: “Когда весна придет, не знаю...”. И главное в ней (и во всем, что мы, зрители, пережили благодаря Евгению Панфилову и его труппе) — это, по-моему, уверенность, что “не сменяю адрес я”. Какие бы стигматы ни кровоточили на руках
Вера СЕДЫХ
так назвал одну из своих картин Максим Приданов, работы которого экспонируются сейчас в художественной галерее “Русский век”. Удивительным образом это название перекликается не только с изменчивой погодой, но и с другими выставками в музеях и домах культуры города.
В музее Московского района открылась выставка ульяновских художников-примитивистов “Старый да малый”. В былые времена художники такого толка не допускались в выставочные залы. Нико Пиросмани, например, за кусок хлеба и ночлег расписывал погребки, духаны и трактиры, пока его “Черный лев” и “Ортачальская красавица” не попались на глаза двум профессиональным художникам, которые пришли в восторг от произведений самоучки. С тех пор отношение к наивному искусству стало меняться, и в настоящее время оно является едва ли не самым востребованным в мире. В век рационализма картины примитивистов с их неискушенным свежим и непосредственным взглядом на мир словно блики солнца в холодной воде. Порой они грешат против масштаба и законов перспективы, но достигают большого драматизма в передаче оригинального видения действительности, хотя в основе своей наивное искусство является жизнеутверждающим. Слова Гюстава Моро “Живопись — это страстное молчание” относятся прежде всего к картинам художников-самоучек, ибо они берутся за кисть под напором чувств, а не умозрительных заключений.
Для многих из тех, кому за сорок, жизнь разделилась на два временных пласта: до и после перестройки. И в том, и в другом времени каждый находит для себя светлые и темные полосы: и в самые смутные времена солнце проглядывало из-за туч. Нижегородский фотограф Станислав Яворский составил из этих фрагментов мозаичную картину и представил ее на суд зрителей в музее фотографии.
В филиале нижегородского музея-заповедника — в остроге открылась выставка “Символика Российского государства” из фондов музея. Экспозиция охватывает три исторических эпохи: дореволюционную, советскую и постперестроечную. А в Доме офицеров в Холодном переулке теплая выставка на все времена для всех народов и всех возрастов — “В гостях у сказки”. Сказочные персонажи, хоть и созданы из воска, удивительно схожи с человеческими прообразами не только внешне, но и своим искренним убеждением в победе Добра над Злом, Света над Тьмой.