|
|
|
18 января в студии «Дон-ТР» должны были показывать новый фильм обладателя «Тэфи» Александра Расторгуева из цикла «Россия. Начало», снятый по заказу Центрального телевидения. Поскольку фильм в тот же день отправляли в Москву, режиссер захотел услышать мнение коллег и журналистов. Но просмотр не состоялся. Руководство «Дон-ТР» показ запретило из-за того, что он якобы не согласован с руководством, не соблюдены какие-то неизвестные режиссеру формальности. Фильм отправился в столицу так и не показанным в Ростове. Даже узкому кругу.
| |
 |
| [фото алескандра дряева] |
Перед самым вручением «Тэфи» фильму «Твой род» большой начальник, от которого зависит отбор фильмов на втором канале Центрального телевидения, сказал Александру: «Мы ни за что не покажем «Твой род» по нашему каналу. Он снизит нам рейтинг». В Ростове «Твой род» можно было увидеть в Доме кино, но тогда Расторгуев еще не получил высокую премию и на показ пришли только его знакомые. На премию «Тэфи» «Твой род» был выдвинут через «Лазурную звезду» — оттуда, помня про победу фильма «До свиданья, мальчики», Александру позвонили и спросили, не снял ли он что-нибудь новое. Сам он про «Тэфи» не думал. Не думало о том, чтобы послать фильм на конкурс, и руководство «Дон-ТР».
«Пока фильм не получит премию, к нему нет никакого интереса. А сам я волну создавать не хочу. Это ведь внешние вещи. У нас хватает сил только на то, чтобы сделать фильм. Его продажей должны заниматься другие люди», — говорит режиссер.
N: — Кто зритель вашего фильма? На каком кинематографе, на каких книгах он должен быть воспитан?
А.Р.: — Это может быть человек, который читал и любит Маркеса (фильм «Твой род» снят по мотивам прозы Гранта Матевосяна, которого называют «армянским Маркесом» — прим. N), или он может совсем не знать, кто такой Маркес, а просто быть в детстве зрячим ребенком, открытым миру, в юности — страстным, сильно чувствующим человеком, в зрелости — мудрецом. В Армении, посмотрев фильм, заправщик на станции говорил мне: «Ваш фильм похож на картины Моне. Но только не того художника, который Мане, а Моне». Недавно я опаздывал куда-то, и меня подвозили на машине. Водитель рассуждал, о чем должно быть кино: «Только чтоб там не стреляли. И не было ничего придуманного. Кино должно быть о том, как пекут хлеб, рожают детей». Я был потрясен. Мы заехали ко мне домой, и я подарил ему кассету со своим фильмом.
N. По книгам Гранта Матевосяна снимали фильмы самые именитые режиссеры. «Никогда, никогда, никогда не получались фильмы по моим книгам», — сказал живой классик ростовской съемочной группе. Эдуард Кечеджиян после этих слов долго не мог взять в руки камеру и приступить к работе. Александр Расторгуев сам не видел, но ему рассказывали, что, посмотрев «Твой род» двадцать минут, писатель выбежал из комнаты в слезах. Потом по телефону он говорил Александру: «Вы сделали честное кино. Там люди лучше, чем мои книги».
Высокогорное армянское село. Женщины пекут хлеб и купают ребенка. Времена года сменяются кадр за кадром. Сквозь голубовато-серую пелену тумана, снега, дождя — горы, небо, деревья, человек на лошади. Здесь нет цивилизации. Здесь жизнь не затуманена и не изменена надуманными смыслом и заботами. По сути, здесь все осталось таким, каким было много веков назад. Один из героев фильма поехал учиться и вот теперь не может добраться со станции домой. У него вещи, подарки, которые он купил семье. Необходимый, простой и отчего-то звучащий в его наивном пересказе щемяще, безумно поэтично и красиво перечень вещей. Но дядя не хочет прислать за племянником лошадь, и он застрял на этой станции, как на краю мира, как выпавший из гнезда птенец, которого не пускает назад какая-то иррациональная стихия. Оглушительные гудки телефона, звучащие сильнее, чем любая музыка, затерянность на этой станции, бесконечное ожидание, перевалочный пункт из одного мира в другой, связь между которыми — только лошадь, которую приведет младший брат.
N: — Ваш фильм — мостик между той жизнью, о которой мы не помним, и нашим миром, возвращение к первосмыслу?
А.Р.: — Необязательно для этого смотреть фильм. Можно читать Библию или ухаживать за больным человеком. Возникнет то же самое ощущение. Искусство — единственная бесцельная форма деятельности. Но настоящее искусство отрезает тебя по куску. Мы знаем, чем — самым дорогим — платим за свои фильмы. Я в последнее время становлюсь мистиком.
N. Я попросила у Александра кассету с фильмом, так и не показанным в Ростове. Его рабочее название — «Гора». Он снят в рамках всероссийского проекта «Россия. Начало». По всей России отбирали лучших режиссеров и просили снять 26-минутный документальный фильм о женщинах-роженицах, показав через их судьбы судьбу России. Александр со съемочной группой отснял 75 часов из жизни своей героини Ирины Горы. Гора — это фамилия. В итоге был смонтирован 2-часовой фильм. В 26 минут судьба героини не уложилась.
А.Р.: — Я не знаю, что с ним будут делать в Москве. Он изнутри взрывает всю идею проекта. В нем очень жесткая правда, которая прорывает экран. В нем Ростов — город подворотен и закоулков, город тех, кто здесь страдает и умирает. Это спор с чистеньким, гладеньким кино. Мои герои и жалки, и отвратительны, и смешны, и прекрасны. Я сам живу в частном секторе, и это фильм о людях, живущих по соседству.
N. Я посмотрела фильм и вспомнила, что одно время очень часто повторяли фразу: «Россия, которую мы потеряли». Это фильм про Россию, которую мы не видим, не замечаем, потому что страшно. Потому что лучше отвернуться, закрыть глаза, сделать вид, что в бараках не рожают детей, не дерутся насмерть за каждый квадратный метр жилой площади, не обвиняют друг друга в смертных грехах, не молятся Богу, не ругают правительство, не философствуют, не живут. Режиссер жил одной жизнью со своими персонажами: он просто появлялся в нужный момент в нужном месте, и камера жадно выхватывала кусок за куском непридуманные сцены, срежиссированные не здесь и, вероятно, не сейчас. Я представляю, сколько споров будет вокруг этого фильма, вокруг того, можно ли было брать голую интимную правду о жизни людей и показывать ее так, как будто бы и камеры-то нет, как будто бы это мы взяли и подсмотрели в окошко. Но ведь герои сами хотят говорить о себе. И говорят так страстно и искренне, как будто хотят докричаться через экран. И над всем этим бытом, дрязгами, матерной бранью, рассуждениями о Боге — выхваченное камерой лицо женщины с грустными глазами Мадонны. Женщины, которой рожать здесь ребенка, зачатого совершенно случайно, «по пьянке». Россия. Начало.
N: — Чем правда отличается от чернухи?
А.Р.: — Правда поэтична.
N. Сейчас Александр ищет деньги под свой новый проект «Алтарь». Этот фильм — его мечта. Его идея была подсказана Сергеем Параджановым. Под Баку жил армянин, он работал в СМУ каменщиком. У него умерла дочь, и он стал скульптором. Рассказывают, он построил сказочный замок-жертвенник вокруг места смерти дочери. Замок, напоминающий работы великого Гауди, а сам ушел в Эчмиадзин, церковную столицу Армении, где, по преданиям, на землю спустился Иисус. «В работах этого скульптора сущностный примитивизм, который связан с аскетичностью и первородностью того места, где он творил. Его история — это библейская история Иаковской жертвы. Всякое искусство рождается из этой жертвы», — говорит Александр.
N: — Сейчас в Ростове созданы целых две киностудии. Какие у них перспективы? Вы бы стали сотрудничать с ними?
А.Р.: — Если эти киностудии начнут снимать мыльные оперы, то они очень быстро развалятся. Это будут очень средненькие сериалы — продюсеры не найдут покупателей, и люди, которые вкладывали деньги в эти фильмы, поймут, что их деньги никак не окупаются. Я бы стал сотрудничать с любой киностудией, если бы был уверен, что все деньги и усилия будут потрачены на съемки фильма. Пока этой уверенности нет, мы снимаем на случайные деньги, на разбитой машине.
Александр Расторгуев снимает совершенно некоммерческое, документальное кино. Но это кино в своем перечне простых предметов жизни поэтично и красиво. Как стихи Мандельштама или Бродского, как горный пейзаж, подернутый завесой легкого снежка, как женщина с ребенком на руках, возвращающаяся из роддома на трамвае.
НАДЕЖДА ВОЛКОВА
|