Про парусиновые туфли, подругу Люську и университет

Вот в этом­то самом победном и бедном 1945­м моя мама, Ида Парамонова, и отправилась из Ташкента, где она жила в эвакуации, поступать в Московский государственный университет на физфак. Семья уехала в Харьков по месту службы отца, а она решила начать самостоятельную жизнь в столице, не хотела быть «кисейной барышней».

Родители предполагали, что дочь будет жить у родных, а питаться какое­то время по путевым продуктовым карточкам, но реальность оказалась иной. Карточки украли на вокзале в первый же день. Родственник только что женился и пустил юную племянницу переночевать только на одну ночь. А в деканате ей объявили, что на второй курс физфака без экзаменов (в Ташкенте она уже отучилась на первом курсе госуниверситета) ее не возьмут, более того, не возьмут и на первый, если она не сдаст все, что положено.

Есть нечего, жить негде, а экзамены сдавать надо. Сначала мама спала, сидя на скамейке в Александровском саду, потом стала оставаться в здании университета. Кормили ее другие родственники, хорошо, если каждый день. Потом упорную девушку приметили работники деканата и помогли с местом в общежитии и с карточками. Экзамены были успешно сданы, и заветный физфак, хотя и с потерей года, но стал родным.

Мама частенько вспоминает, как они в то время жили в «общаге». Нынешним студентам, у которых в комнатах и видео, и СВЧ­печки, не говоря уже про отдельный санузел, общага 1945­46 годов покажется не просто бытовым кошмаром, а не пригодным для жизни местом.

Дореволюционное здание на Стромынке, бывшая богадельня, дышало на ладан. Комнаты – человек на двадцать. Углы зимой промерзали и седели от инея. В нетопленых комнатах спали, сдвигая кровати и накрываясь всем, что есть. Дежурные вставали в пять утра: один брал консервные банки (из­под американской тушенки) с дужками из проволоки и отправлялся стоять в очереди за кипятком для всех, другой шел отоваривать хлебные карточки. Кружка кипятку и кусочек хлеба – завтрак студента. Одежка – у кого что есть. Завидовали фронтовикам – у них обмундирование сохранилось. А у мамы – юбка, перешитая из гимнастерки отца, «шикарная» блузка из полосатого наматрасника, вместо пальто – залатанная телогрейка, а на ногах, в любую погоду… парусиновые туфли.

Из­за этих­то парусиновых туфель ее чуть было и не исключили из университета. Нет, не из­за внешнего вида. Зимой она простудилась и тяжело заболела, не ходила на занятия (врача в общаге не было). Лекции ей носила верная подруга Люська. За постоянную неявку маму уже внесли в список на исключение. Пришлось идти к врачам, чтобы те задним числом выдали справку, что она перенесла пневмонию. И друзья ходили в деканат – объясняли, заступались. Да­а­а, самое большое и доступное по тем временам богатство – это, конечно же, дружба.

Мамина подружка Люська, бывшая фронтовичка, была под два метра ростом. Когда они вдвоем шли по улице – метр с кепкой (и от ветра качается) и два метра с военной выправкой – это было веселое зрелище. Люська страшно переживала, что не найдет себе жениха под стать. Увидит какого­нибудь высокого мужчину и подмигнет подружке – посмотри, мол, как? – пристроится к нему незаметненько, а мама оценивает – выше он или ниже. Если выше – счастье! Вот так и развлекались. А если серьезно, то эта самая Люська спасла маму от истощения, потому что в сессию и на праздники всегда возила ее к себе в деревню, где у родителей можно было вдоволь поесть картошки.

Хотя «возила» – громко сказано. Ездили они сначала на открытых подножках вагонов, цепляясь за поручни, но была опасность заснуть и упасть. И тогда Люська научила подругу залезать на крышу (пригодился фронтовой опыт). Там безопаснее, можно спать, не опасаясь, что свалишься. Вот так и ездили, в любое время года. А на нужной станции приходилось спрыгивать на ходу.

Как учились? Решали сотни задач, писали контрольные, выполняли лабораторные работы, допоздна просиживали в читальных залах библиотеки, сдавали зачеты и экзамены… Все было. И над преподавателями иногда любили подшутить. Но только над самыми вредными.

Один академик так всех достал своими непоследовательными требованиями, что однажды его проучили. В лабораторной включили камеру Вильсона, которая фотографировала след частиц в воздухе с большим содержанием пара. А эта камера имела обычай срабатывать так шумно, будто раздается выстрел. И вот всех предупредили, что сейчас грохнет, а вредину­профессора якобы забыли. И когда «выстрел» отгремел, оглядываются по сторонам, а ученого мужа нет. Обнаружили беднягу под столом. Живого, но весьма смущенного. Вот было смеху!

Отдыхать тоже умели. В выходные в общаге пели песни под гитару – Люська здорово играла, а мама пела. По большим праздникам собирались у одного из «зажиточных» москвичей – его семья жила в отдельной(!) квартире. Заранее на рынке меняли хлебные карточки на муку, ставили тесто и пекли пироги с чем­нибудь. В красивые, еще довоенные, бутылки из­под вермута наливали какую­то молдавскую кислятину (которую в то время продавали в розлив), танцевали, пели, радовались жизни…

Нынешнее здание московского университета, которое стало ему символом, а всей столице украшением, тогда было только в проекте. И кисейная барышня со своими сокурсниками в «свободное от учебы время» рыла огромный котлован, вручную, конечно… Но умения махать лопатой ей было не занимать (война позади). Вырыли и котлован. И дипломы с отличием получили. И направление на секретный объект.

В этом году их выпуску, первому выпуску физфака, на котором была организована группа ядерщиков, – 55 лет.

Будьте же здоровы, господа студенты, профессора, доктора и академики, и просто младшие научные сотрудники (в этой должности долгие годы проработала моя мама).