На киноэкранах Ростова стартовала вторая часть нового фильма Квентина Тарантино «Убить Билла». Не стоит верить заявлениям режиссера и многих поверивших ему кинокритиков, что это фильм о любви, — Тарантино здесь не менее ироничен и жесток, чем в «Бешеных псах» и «Криминальном чтиве». Правда, теперь к Тарантино не прилепишь расхожий ярлык «постмодернист»: в своем последнем фильме он открыл новую страницу в истории искусства, название для которой досужие искусствоведы еще не придумали.
Главная черта классического искусства, которое рассказывало истории про любовь, дружбу, добро и зло, — достоверность самой истории. Благодаря этому качеству зритель или читатель может сопереживать героям и оценивать сквозь их поступки собственную жизнь. В тарантиновских фильмах девяностых достоверность, безусловно, присутствовала: в разговорах ни о чем, которые вели между собой герои «Криминального чтива» многие узнавали собственный опыт. Что касается «Убить Билла», то после каждой сцены вспоминается сакраментальное «не верю». Единственный раз, когда ощущается достоверность происходящего на экране, — в сцене, где героиню Умы Турман хоронят заживо. Но лирическое отступление в стиле гонконговских боевиков класса В о китайском мастере боевых искусств, обучившем нашу героиню пробивать руками двухдюймовые доски, сразу же дает зрителю понять, что и тут наша взяла.
Тарантино нельзя верить еще и вот почему. Любовь, конечно, зла — полюбишь и Билла, но вот по сути своей любовь — это «чувство доброе», которое классик призывал «лирой пробуждать». Один знакомый, еще не смотревший фильм, спросил меня: «Ну как, добро победило?» «Если б оно там было, то, наверное, победило бы», — ответил я. Впрочем, сказать, что в последнем фильме Тарантино правит мировое зло, тоже было бы громко. Различать добро и зло — это свойство разума, который в «Убить Билла» просто отсутствует. Тарантино — певец «этого безумного, безумного, безумного мира», где в заветном чемодане с миллионом долларов сидит гремучая змея, а киллеры говорят о смысле жизни, держа друг друга на прицеле. Он мог бы рассказать любую историю, для него важно не ее содержание, а то, как ее рассказать так, чтобы зритель был ошарашен. Просто криминальные фабулы больше соответствуют духу чистого безумия, которым становится каждый тарантиновский фильм. В первой части «Убить Билла» это безумие было на поверхности — оттого фильм воспринимался как яркая и бессодержательная побрякушка. Во второй атмосферу безумия создает не открытый экшн, а монтажные приемы, музыка и, главное, недоступный пониманию масштаб художественного мышления режиссера — одним словом, вторую часть надо смотреть, даже если первая активно не понравилась.
Есть очень справедливое мнение, что фильмы Тарантино предназначены для неискушенного зрителя, который якобы не понимает, что тарантиновский киноязык вторичен. В «Убить Билла» происходит нечто вроде диалектического снятия вторичности: концентрация цитатного материала, стилизаций и пародийного обыгрывания известных киноштампов такова, что количество в конечном итоге переходит в качество — перед нами плод деятельности человека, для которого между словами «кино» и «жизнь» стоит знак равенства. Постмодернисты решали вопрос о тексте и реальности, целью режиссера было показать, как реальность превращается в текст и что вообще всякая реальность есть текст. Классический пример такого кино — фильм Дэвида Линча «Шоссе в никуда», где все происходящее с героями балансирует между реальностью и злым умыслом некого субъекта с кинокамерой, чтобы в конечном итоге вернуться к тому, с чего все началось. Для Тарантино никакой иной реальности, помимо киноэкрана, не существует вовсе, и в этом его шаг вперед. Не надо искать в «Убить Билла» скрытые смыслы и подтексты, не надо пытаться интерпретировать этот фильм — его надо просто смотреть.
Ну и, конечно же, Ума Турман. Ее игра гораздо больше ее роли — она просто играет, возможно, саму себя, и после Феллини и Джульетты Мазины тандем Турман — Тарантино станет, возможно, вторым самым ярким в мировом кино. Николай Проценко
|