|
|
|
Приезд Воронежского камерного театра в Ростов — это всегда событие. Не хватает свободных мест, зрители сидят на ступеньках, некоторые на полу. Аплодируют стоя, долго не отпуская артистов. Вот и в этот раз на «Дядюшкин сон» Достоевского и «Вечность и еще один день» (подзаголовок «Меню для театрального ужина») Милорада Павича публика просто ломилась. Да и как устоять перед таким репертуаром, да еще и в таком исполнении! Художественный руководитель театра и режиссер обоих спектаклей Михаил Бычков показал ростовской публике очень эстетичное, изысканное, вызывающее живой отклик действие. После просмотра подобных спектаклей зритель уходит, приобретя некий жизненный опыт, научившись чему-то новому просто потому, что судьбе было угодно привести его в этот вечер в оживший сумасшедший мир героев Достоевского или в бесконечное, наполненное притчами и таинственными обрядами пространство Павича.
Михаил Бычков: «Марья Александровна — это я»
Напомню вам «Дядюшкин сон» Достоевского. Марья Александровна, чисто достоевская героиня, — натура драматическая, эксцентричная, в голове у нее роятся сюжеты похлеще, чем у Шекспира, которого она, к слову сказать, терпеть не может. Да и куда великому драматургу угнаться за женщиной, которая разыгрывает драмы не в театре, а в реальной жизни, смело реализуя самые авантюрные планы. Помешав несколько лет назад роману своей дочери Зины (девушки болезненно-романтичной и опасно увлеченной тем самым английским драматургом) с молодым бедным учителем, Марья Александровна хочет выдать Зину замуж за заехавшего в их места князя К. И неважно, что князь в силу преклонного возраста склонен забывать и путать события собственной жизни и практически разваливается на части (говорят, что нога у него искусственная, глаз стеклянный, морщины он подтягивает особыми пружинками, а волосы и усы у него накладные), важно другое — он аристократ и богат немыслимо. Вот Марья Александровна почти насильно и заставляет князя сделать предложение сгорающей от стыда дочери. А с дочерью маменька договорилась легко, сыграв на самых болезненных струнах ее души, на не прошедшей любви к молодому и умирающему, конечно же от чахотки, учителю. Мол, выйдешь замуж за князя и благодаря его деньгам спасешь от верной смерти своего учителя, а помрет князь, так и вовсе заживешь счастливо со своим возлюбленным. Зина-то и поверила. И все уже идет к счастливому для Марьи Александровны финалу, да вот только воздыхатель Зины, пустой ветреный дурачок Мозгляков, решает отомстить ей за свои поруганные чувства и внушает своему дядюшке, тому самому князю К., что предложение Зине дядюшка сделал во сне. А в обществе-то уже растрезвонили про реальное предложение. И когда дядюшка при местных светских дамах заявляет, что «ну да, ну да, так оно и было, да только во сне», семейство Марьи Александровны опозорено навеки. Правда, потом князь и учитель умрут, Зина выйдет замуж за генерала, а Мозглякова при встрече даже не узнает (в последней сцене Достоевский явно спародировал «Евгения Онегина»). Вот такой анекдотец, к которым великий русский писатель Достоевский, потрепавший нервы многим своим читателям, питал большое пристрастие.
| |
 |
| «Вечность и еще один день». [фото анжелики бесчетновой] |
«Дядюшкин сон» традиционно считается очень благодатным театральным материалом. «Это материал, который по содержанию, по воздуху, по атмосфере предназначен для российского театра», — говорит Михаил Бычков.
N: — А каково внутреннее обоснование, причина, побудившая именно сейчас обратиться к этому произведению Достоевского?
М.Б.: — Выбор чаще всего происходит на грани самого себя. Как Флобер мог сказать: «Мадам Бовари — это я», так и я могу сказать: «Марья Александровна — это я».
N: — В том смысле, что Марья Александровна — такой домашний режиссер в юбке? Все у нее под каблуком, для всех у нее распределены роли, расписаны сюжеты. Она вершит судьбы, она легко играет людьми, внушает им сны наяву об их собственной жизни. Отсюда и интереснейшее решение в оформлении спектакля — театральная сцена прямо в интерьере дома, этакий домашний театрик, куда Марья Александровна помещает людей (они ведь для нее всего лишь персонажи в ее драме). Но ведь это опасно для окружающих, когда режиссерский талант реализуется не на профессиональной сцене, а в жизни...
М.Б.: — Большинство девочек, играя в детстве в куклы, поступают точно так же. Это внутренняя необходимость, способ творческой самореализации. Марья Александровна — творческая натура, женщина-поэт в полном смысле слова и этим мне симпатична.
N: — Уж кто в этом спектакле отрицательный персонаж, так это Шекспир. Он как бы олицетворяет всякую литературщину, оторванность от жизни. Помешанный на нем учитель Вася морочит голову Зиночке возвышенными идеями, а в конце спектакля, вообразив себя Гамлетом, напыщенно-пафосно заявляет Зине: «Офелия, иди в монастырь или замуж за дурака» (то есть за Мозглякова). Увлеченные Шекспиром герои как бы сами загоняют себя в рамки его трагедий, разыгрывают в жизни литературные сюжеты и потому выглядят какими-то неживыми, неестественными, издерганными, проживают не свои жизни, позволяют легко собой играть. Что, такой опасный драматург?
М.Б.: — Я думаю, дело все-таки в Васе. Вообще, у Достоевского всегда сильна была мысль, что любая слишком сильная увлеченность идеей, служение ей приводит к трагедиям, к тому, что за идеей исчезают живые люди. Я думаю, Марья Александровна совершенно правильно сделала, что оградила Зину от Васи с его Шекспиром. Но Вася все-таки успел заморочить ей голову.
N: — А вот князь К. в блестящем исполнении Анатолия Абдулаева очень даже симпатичным персонажем у вас получился. Он хоть и на части разваливается и искусственный наполовину, а как человек — один из самых непосредственных и естественных героев в этом спектакле. Чем он вам так приглянулся?
М.Б.: — Для меня князь прежде всего символизирует другой век, другую, уходящую культуру. Он настоящий русский аристократ. Я придерживаюсь той мысли, что мир изначально несправедлив и неравен, и люди неравны — кто-то рождается аристократом, кто-то плебеем.
N: — В трактовке темы снов, как мне показалось, вы пошли дальше Достоевского, приблизились к восточной философии, где сон и явь часто меняются местами и человек не может понять, когда заканчивается сон и начинается реальная жизнь.
М.Б.: — Для меня сон — это прежде всего один из любимейших театральных приемов, позволяющий рассказать о жизни больше, чем реальность.
В «Дядюшкином сне» блестящая сценография — пространство решено очень лаконично, там есть место и вышеупомянутому домашнему театрику, и баньке, и спаленке, и месту, где герои подслушивают — это единственный способ узнать правду, и всяческим окошкам, форточкам, ящичкам. Гроб с умирающим Васей появляется как чертик из табакерки (такая страшилка, которая не пугает, а только смешит). Костюмы персонажей очень современны, даже супермодны, и при этом каждый с помощью небольших деталей раскрывает характер героя, будь это воротник, как у печального Пьеро, на платье Зиночки или блестящие пуговицы, как на шинели, и шапка-буденовка, отороченная мехом (мечта любой модницы), у безумной жены полковника.
Десерт, который выбирают театралы
После «Дядюшкиного сна» была «Вечность и еще один день». Графичный, строгий, черно-белый, очень изысканно оформленный спектакль. Как будто бы какой-нибудь средневековый японский художник провел своей кистью по декорациям, расписал их, а потом и костюмы героев. В этом спектакле души влюбленных путешествуют в вечности, воплощаются то в одной эпохе, то в другой, но чтобы обрести или потерять друг друга, им нужен всего один день. И такой день для человека затмевает вечность. Так будет всегда. Какие бы мудрые притчи (а по форме пьеса Павича больше всего напоминает именно притчу) человеку ни рассказывали. Вечность в спектакле символизирует кувшин. Стоит ему распасться на части — и он превращается в две половинки одного целого. Очень емкий, содержательный образ. Удивительно красив театр теней, с помощью которого любовно-эротические сцены, приобретая особую поэтику, становятся очень воздушными и утонченными. Ростовская публика, уже давно подготовленная к восприятию всего нового, необычного, современного по форме, очень живо реагировала на игру с ней, на два финала — печальный и веселый, приторно сладкий киношный хеппи-энд, которые режиссер предложил ей на выбор.
По словам режиссера, «Вечность и еще один день» («Меню для театрального ужина») для него игра и не более того. «Людям в их путешествии по жизни предлагают необычное меню. Я почитал пьесу и удивился форме, языку, образной системе. Мне захотелось поиграть в это со зрителями, вызвать у них новые ощущения. Эта вещь возвращает в детство, ее надо было делать совершенно простодушно».
И это простодушие, которое особо хорошо проглядывалось в чистой, наивной по манере игре актеров Ирины Соболевой и Алексея Иванникова, простодушие, за которым бесконечные залежи мудрости, совершенно подкупило зрителей. Они еще долго не отпускали актеров со сцены, благодаря их за диковинный, приправленный острыми вкусными специями ужин.
Надежда Волкова
|