Последняя пристань

Думаю, такая традиция сложилась во многом из­за того, что религия была под запретом. Ведь посетить могилки можно в любое теплое весеннее воскресенье. А толпа народа отправляется туда именно на Пасху. Есть у людей потребность сделать в этот день что­то очень правильное и хорошее. Большинство храмов в советское время были закрыты или разрушены. За всеми, кто ходил в уцелевшие, велось наблюдение. Не дай Бог партийный работник (учительница, передовик производства, работник культуры…) пойдет на службу в Пасхальную ночь, не дай Бог возьмет с собой своего ребенка… Можно было запросто “полететь” с работы, не только из партии. Так что для большинства единственным местом, где можно дать законный выход своим религиозным чувствам (не всегда осознаваемым), стало кладбище. Кто может запретить исполнять свой долг перед родителями? И вот вместе с цветочной рассадой, лопатками, грелками с водой люди везли на кладбище крашеные яички и куличи, которые, кстати, даже появлялись в то время в продаже “под прикрытием” названия “кекс весенний”…

Людям свойственно поступать “как все”, не размышляя об истинном смысле действия. И со временем стала забываться суть посещения кладбища в день Пасхи – желание разделить радость Христова Воскресения с усопшими родственниками. Трапеза и поведение у могил теперь больше напоминают языческие тризны. Распивают водку и наливают ее в рюмки для покойников или льют прямо на могилу. Пасхальное угощение – яйца и куличи – вместо того, чтобы пожертвовать по старинному христианскому обычаю неимущим, кладут (крошат) на могилы. А сами, набравшись градуса и забыв обо всем святом, поют песни… И сегодня, когда нет никакого запрета цивилизованно отправлять свои религиозные чувства, обычай остается в силе. “Почему вы идете на кладбище в этот день?” – “Не знаю”, “Так надо, все ходят…” “Знаю, что не надо бы это делать, но иду”. Привычка – вторая натура.

Ну уж совсем дикого разгула на нашем саровском кладбище 23 апреля мне увидеть не пришлось. Да, народу – море. Да, вовсю идет торговля искусственными цветами (живые берут мало, не поймешь – из суеверных или меркантильных соображений). Торгуют здесь и пирожками, бутербродами, пивом, доносится откуда­то запах шашлыков… Будто собрались все на народные гуляния, на общегородской пикник с заранее расписанными местами. Толпа перед входом превращается в ручеек, который суеверно просачивается через узкую калитку – “через ворота только покойников проносят”. (Стоит отметить, что и многие благочестивые верующие стараются проходить так же. Только они вкладывают в такое действие совершенно иной смысл, напоминая самим себе, что “широкими вратами в Царство небесное не войдешь”…)

И выпивают на кладбище почти все. Куда ни бросишь взгляд, в руках бутылки со спиртным. На взрослых смотрят дети и перенимают “святой обычай”.

На самом деле истинный и святой обычай совсем иной. Величайший христианский праздник наши предки всегда отмечали в храме. В этот день славят Бога, а не скорбят об умерших. Пасхальная радость и состоит в том, что нет мертвых во Христе, все живы. Для усопших есть своя Пасха – Радоница. Она отмечается на десятый день после Светлого Христова Воскресения и приходится на вторник Фоминой недели, следующей за Светлой Седмицей. Если нет возможности побывать на могилках, в этот день своих крещеных родных надо помянуть в храме.

Волна народа к 11 часам дня прибывает, разливаясь ручейками по тропинкам городского кладбища. По словам дежурных милиционеров, серьезных происшествий в Пасху обычно не бывает. Чтобы кто­нибудь за помин души напился до бесчувствия – редкий случай. Чаще всего к стражам порядка обращаются с просьбами вызвать “скорую”, если кому­нибудь стало плохо.

Большое количество горожан, пользуясь случаем (на кладбище действует православная часовня), заказывают поминовение души своих родственников. Идя людям навстречу, приход организует на Пасху у часовни дежурство волонтеров, они принимают записки и продают свечи. Очередей нет. Однако в храмах накануне Пасхи всегда звучит напоминание: ходить на кладбище надо в Радоницу! Именно тогда священники отслужат общую (или, по просьбе, частную – у могилки) панихиду. Принято на могиле зажигать свечи и лампады, а еду – подавать нищим.

Вообще, представление о смерти и погребальные обряды характеризуют культуру. Возьмем, к примеру, надгробия и надписи на них.

Еще каких­то двадцать лет назад самой распространенной формой памятника было нечто вроде обелиска (по бедности чаще всего сваренного из металла и покрашенного масляной краской) с водруженной сверху пятиконечной звездой, а еще проще – со звездой нарисованной. Кресты ставили только стареньким бабушкам, за которых с родственников спросу никакого не было. Став побогаче, россияне вспомнили о каменных надгробиях. Конечно, скульптурные изображения или портреты на камне позволить себе могли далеко не все. Большинство довольствовалось бетонным памятником со встроенной пластиной из благородного камня. Звезды к середине восьмидесятых исчезли как­то сами собой.

Если сравнить современные памятники со старинными (хотя бы начала 20­го века), видно, как поменялось со временем представление о смерти. Вся мысль наших бабушек и дедушек была направлена на то, чтобы усопшему дорогому человеку было лучше, а главное для этого – молитва за него. Распространены были в конце 19­го века на надгробиях и в склепах состоятельных граждан скульптурные изображения ангелов, Богородицы, самого Христа. Интересно, что в Советский период к таким надгробиям верующие приходили помолиться. Например, на Донском кладбище в Москве (автору эти факты лично и доподлинно известны) святые скульптурные изображения и мозаичные иконы со временем стали объектом паломничества, потому что источали миро (мироточили).

На надгробиях кроме указания сословия или чина усопшего, его имени и дат рождения и смерти (причем чаще – только смерти) писали слова из Священного Писания или заупокойных православных молитв. Например, на сохранившихся чугунных памятниках старого Краснослободского кладбища надписи гласят: “Здесь покоится прах жены подпоручика Домны Михайловны Юдиной. Скончалась 21 апр. 1897 года. Жития ея было 63 года и 3 мес.” и на другой стороне – “Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, рабе Твоей Домне и сотвори ей вечную память”; “Господи, прими дух мой с миром. Мертвые услышат глас Сына Божия и услышавшия оживут”; “Просим, братия наши, не забывайте нас, егда (“когда” с церковнослав. – Авт.) молитеся ко Господу, да не низведены будем на место мучения, а вчинит нас, идеже свет животний (“где свет жизни” – Авт.)”.

Сегодня же на первый план выходит подчеркивание скорби живых и попытка облегчить ее. Отсюда – и выпивка, чтобы снять нервное напряжение (в православии же поминать покойников спиртным считается грехом, потому что они нуждаются в наших молитвах и добрых делах в память о них). Отсюда – и надписи на памятниках, такие как “Любимая доченька, без тебя нет жизни”, “Наше сердце разбито навсегда”, а наиболее распространено сдержанное и точное выражение – “Помним, любим, скорбим”.

Правда, чаще всего надписей не делают никаких. Утрачена эта традиция. Ничего не говорится о том, кем был покойный, на каком поприще он трудился, в каком звании или должности. Есть в этом и своя сермяжная правда, ведь перед смертью все равны. Принято писать имя и даты рождения и смерти. И все­таки надписи встречаются, хотя и очень редко (скорее всего, из­за скромного благосостояния большинства современников). На нашем кладбище мне удалось найти две, заслуживающие внимания: родителям – “Вам благодарны без конца, мы вас не забываем. А души ваши и сердца живыми вспоминаем…”, отдавшему свою жизнь за беззащитных заложников военному – “Солдат России величавой, себе он славы не искал, но в час суровый и кровавый за жизнь других он жизнь отдал”. Достойные слова. В них благодарность и понимание ценности высокой жертвы “за други своя”.

Итак, где же мы? Скорее всего – в пути. В пути осознания своих истинных и ложных традиций и на пороге перемен.