- Это мои учителя. Александр Яковлевич Горячев - заслуженный деятель культуры России. Участник и инвалид Великой Отечественной войны. Прошел всю войну фронтовым корреспондентом. Работал в газетах "Известия" и "Правда". Был главным фотографом министерства энергетики, министерства внешнеэкономических связей. Объездил более пятидесяти стран мира. Автор книг по истории и краеведению. Когда-то в свободное время он начал снимать села, храмы, ландшафты, которые были предназначены для затопления. Потом понял, что снимать только погибающее - мало. Надо снимать и то, что пока еще осталось живым: например, городецкую роспись и резьбу.
Он сам стал искать иконы, рукописные книги. И все это тащил к себе в родной город. Многие годы посвятил изучению рукописных книг, он собрал их около сотни. Это 17, 18 и 19 век. Несколько лет назад весь этот "полк" рукописных книг он передал Московской библиотеке им.Ленина, где теперь есть фонд Горячева - собрание летописных материалов. Очень многие изделия из дерева Александр Яковлевич передал Балахнинскому музею. У него - колоссальная библиотека слайдов. Сейчас он сотрудничает с Российской энциклопедией, которая затевает очередное многотомное издание. В этом издании масса фото Горячева.
Уже после войны он подвергался разным испытаниям - падал с вышки, попадал в аварию, до сих пор ходит с палочкой. Но несмотря на все беды, этот человек обладает колоссальной внутренней энергией, которая заражает остальных своим светом, своей мощью.
Владимир Иванович Кочергин - это человек, который страстно любит фотографию. Один пример. Когда случилась чернобыльская авария, он работал в министерстве энергетики. Его ночью подняли, посадили на самолет, потом на вертолет - надо было снимать аварию. Он снял, тут же проявил пленку и убедился, что она абсолютно черная, вся засвечена радиацией. Он прекрасно понимал, что это значит - летать над реактором и снимать его в первые часы аварии. Кочергин нашел толстую металлическую плиту с дыркой. Прикрыл этой плитой фотоаппарат (а не себя) и полетел повторить съемку. И те снимки, которые остались от первых дней чернобыльской аварии, принадлежат Кочергину. Это удивительный человек! Ему 70 лет - он рвется залезть на дерево, на крышу, на вышку, чтоб найти необходимую точку зрения.
- Радостно встретить такое отношение к коллегам, но все-таки для меня никогда вполне не были ясны эти творческие союзы - братья Гонкуры, Кукрыниксы. Не в шесть же рук они пишут одновременно? Я думаю, что и у вас есть разделение труда? Как это происходит?
- Это надо видеть! У каждого свой фотоаппарат. Каждый снимает дубли, хотя есть один главный японский аппарат, который снимает на широкую пленку. Горячев у нас режиссер-постановщик. Он выбирает кадр, у него удивительное зрение. Это наши глаза и мозг. Помните в Нижнем на Стрелке храм Александра Невского?
- Да, он стоит среди толпы кранов и завален мусором.
- Да, именно так. Казалось, снять его отдельно от всего этого - нельзя. Горячев посмотрел и сказал - вот с этого крана будут видны только храм и Волга. И действительно сняли - удивительный вид. Он украсил книгу. Кочергин не поверил. Полез на второй, третий, четвертый кран. Но оказалось, что лучшей точки зрения - просто нет. То есть Горячев способен вообразить, что будет видно в кадре. А ведь глаза и фотообъектив видят жизнь по-разному. Смотришь и кажется - О! Фантастический кадр! Проявляешь пленку: все серо, уныло, однообразно. А он - видит заранее! Это то же самое, что по форме колокола определить, какой будет у него звук. Поэтому кадры выбирает Горячев. Хотя снимают все, предлагают все и гвоздевой кадр обсуждают все.
Кочергин у нас - оператор. Это виртуоз техники. Допустим, при ночной съемке он на глаз определит выдержку и обойдется парой дублей. А я и с экспонометром так не смогу.
Моя роль в том, что я являюсь заказчиком, как бы руководителем издательства. Я определяю, что снимать и как снимать, а также обеспечиваю тылы: транспорт, антураж, поездки, питание. Сам я тоже снимаю, и иногда Горячев ставит мне "пятерку". Когда-то он просто заставлял снимать, заставлял "искать свою точку", свой взгляд на мир. И я ему благодарен. До сих пор у него чаще попадание "в десятку", чем у меня. Я беру количеством пленки. Средний выход для того, чтоб сделать выставку, 1-3% от отснятого материала. Если с пленки есть один хороший кадр - это уже отлично!
- Нет, я думаю, нет. Сейчас много сюжетов связанных, грубо говоря, с разрушенными храмами. Конечно, в прошлом веке они сияли! Но когда сейчас снимаешь эту разрушенную красоту - кадр получается такой болевой, такой эмоциональный! Кроме того, сейчас много контрастов современности и старины. Например, у вас в Сарове. Я не думаю, что в каждом веке - своя красота. И мы не стали хуже во внешнем облике, наоборот появилось много новых граней, которые можно фотографировать.
- И дело не только в храмах?
- Да, у нас сегодня острое внимание к старине. Может быть оно временное? Вспомните - пять лет назад какая была "мода" на все церковное. А сейчас как-то люди успокоились. Возьмите фонд того же Дмитриева - у него не было упора только на храмы. Он снимал весь процесс жизни, все ее аспекты - и будничные и государственные. В его фонде я отобрал фотографии, посвященные Дивеево, Санаксару, Понетаевке и Сарову. Их - 80 штук.
- 80! А еще тысячи негативов. Одну Волгу он снял от начала до конца.
- Да, но многое не сохранилось. Сотрудники музея рассказывали, как чудом удалось сохранить Дмитриевский фонд, посвященный приезду Николая II в Нижний Новгород в 1896 году на открытие Всероссийской выставки. Они никому не говорили, что есть такие уникальные фото. Дмитриев же снимал на стеклянные негативы 40х50. Их сейчас проблема увеличивать, в областном архиве нет ванночек такого размера. Они предлагают: "Мы вам сделаем фрагмент из этой фотографии".
- Все нам твердили: забитый, забитый народ! А сколько красоты было создано этим народом. Кто же все это делал? Храмы, иконы, резьба, чеканка - наши мастера, наши мужики. Вы же все это фотографируете, этим наполнены ваши книги. Разве такое мог создать "забитый" народ?
- То, что в России делалось до революции - нынче просто поражает. С любой компьютерной техникой повторить Дмитриева нельзя. По качеству фотографии мы же не шагнули далеко вперед. Просто стало легче фотографировать. А "перепрыгнуть" глаза Дмитриева - очень сложно.
- Сейчас фотография заполнила мир. Рекламное фото, газетное фото, журнальное фото. Но мне кажется, что утеряна культура обращения с фотографией в быту. С одной стороны - фотографируют все. С другой стороны - в семьях на стене так редки интересные семейные фотографии.
А ведь до революции многие учебные заведения к каждому своему выпуску издавали по прекрасному фотоальбому с преподавателями и учениками - на память. А сколько было рамочных мастерских! Что-то утеряно! То ли вкус, то ли качество!
- Да, а от нас остаются финальные казенные фото. Но ведь тогда это было все по-другому. Пойти сфотографироваться - это было событие в жизни. Допустим, барская крестьянка поехала со своим мужем в Нижний, чтобы сфотографироваться у Дмитриева. И тогда сама профессия фотографа была весьма престижна. Их были единицы. Процесс был очень сложен. Фотографию перевернул "Кодак". Он провозгласил принцип: вы только нажмите на кнопку - все остальное мы сделаем сами. Кодак придумал сто лет назад вместо громоздких стеклянных негативов - маленькую коробочку с пленкой. Человека освободили от процесса печатания, и фотография стала массовой. Изобретение пленки - это такая революция, второй которой не было в фотоделе. И наши современнейшие фотоаппараты, набитые электроникой, уже не содержат принципиально-революционных идей.
- Так вы считаете это достоинством, что фотографируют все? Это замечательно, что все "зарабатывают свои глаза и свой взгляд на мир"?
- Конечно, но нужен ликбез, хотя бы по телевидению.
- А себя вы считаете все-таки фотохудожником или фоторепортером?
- Я себя считаю издателем.
Окончание интервью в следующем номере