|
|
|
Когда смотришь на декорации главного художника ростовского ТЮЗа Николая Симонова, думаешь: фантастика, и как такое может прийти в голову? Сколько изобретательности, фантазии. Как неожиданно и одновременно просто все придумано. Небесной красоты карнавальная Венеция с выезжающей лодкой в «Венецианском купце», огромный, очень реальный трехэтажный дом в разрезе в «Соне», водопроводные трубы, почти персонажи, из которых в конце действия сыплются апельсины — в «Театре», движущееся живое пространство в «Плутнях Скапена». И это только последние работы. Сейчас он одновременно придумывает оформление четырех спектаклей — «Вкуса меда», «Чайки», постановки Валерия Воронина по Злотникову (пока без названия) и «Убивца» по «Преступлению и наказанию» (последняя — для Краснодарского театра). Недавно вернулся с московской премьеры, где был сценографом «Пластилина» (режиссер — Кирилл Серебренников. Спектакль включен во Всемирную театральную олимпиаду). В титрах нашумевшего «Южного декамерона» значится как художник-постановщик.
Николай Симонов совсем не похож на художника в представлении большинства — такого пьющего бородатого человека, неспешно и вальяжно передвигающегося по заваленной холстами мастерской и любящего порассуждать о чем-нибудь сильно философском. Очень современный, подвижный, динамичный, питающий слабость к красивым машинам, обожающий быструю езду на длинные дистанции, он скорее напоминает дизайнера какого-нибудь модного молодежного журнала. Его мастерская — это студия, в которой стоят хорошие компьютеры (правда, если внимательно присмотреться, в этой студии можно обнаружить массу приколов и прибамбасов). Клавиатура давно заменила ему кисти и палитру. Современно, удобно и, главное, быстро. Холстов, как вы уже догадались, нет. Есть эскизы, которые по мере надобности распечатываются на принтере. И совершенно чудесная маленькая книжечка «Прогулка идиотов (длинноты в картинках)». В ней наивные лубочные картинки с парадоксальными подписями в стиле то ли Хармса, то ли японской поэзии. Вот несколько: «Болит голова и не думает. Пусть себе так...»; «Синий ангел в черном небе крылья распластал. Я смотрел на лик небесный и слегка икал»; «По улице сиротской гулял миллионер. Купил он бублик жесткий и умер от тоски»; «Покормлю собаку. Покормлю и кошку, а потом уеду»; «Пришел — сиди и ничего не делай, все будет лучше без тебя, а только думай и смотри. Куда? Да куда хочешь». Это почти дневник. Говорит, что о нем все можно узнать из этой книжечки...
|
 |
|
Когда Николай Симонов только закончил училище Грекова (театрально-декорационное отделение), Геннадий Рыгалов, ростовский режиссер театра пантомимы, предложил художнику сделать декорацию к спектаклю «Эскориал». Николай нашел на Нахичеванском рынке огромный лист железа, красиво проеденный ржавчиной, и дотащил его до Лендворца. Этот-то кусок железа и лег в основу первой декорации художника. С него все и началось. Вторая работа не задалась. Новочеркасский театр пригласил начинающего сценографа сделать декорации к постановке по Шолохову. Пьеса «потрясла» сценографа, эскизы «потрясли» режиссера. Не совпало. Так получилось, как любит говорить Николай. В общем, сотрудничество с Новочеркасским театром закончилось, не успев начаться. Пейзажей никогда не писал. Зато рисовал клоунов. Без цирка. Рисовал и дарил друзьям. Один такой клоун, с грустной улыбкой и крыльями, как у бабочки, стал символом «МИНИФЕСТа».
N: — В чем ты видишь первую, главную задачу сценографа?
Н.С.: — Как композитор кладет слова на ноты, так сценограф на буквы делает изображение. Нужно меньше выдумывать, просто больше читать ремарки и внимательно слушать режиссера, чтобы создать именно то пространство, которое необходимо для действия. Больше всего, пожалуй, я люблю работать с чеховскими пьесами. У него так четко застроен сюжет, что о пространстве он не пишет почти ничего. Некоторые современные драматурги любят писать ремарки: справа — стол, слева — стул — и очень скандалят, если на сцене все расставлено в ином порядке. Но разве в этом дело? Вот у Чехова стоит шкаф, и из него обязательно достанут склянку. Сейчас я делаю декорации к «Чайке», и очень важно, что там герои играют в крокет. (Поле для крокета в этом спектакле расположится на месте партера. — N.) Чехов очень точно расставляет верные детали. Правда, я ненавижу, когда эти детали начинают использоваться на сцене как образы — когда на чеховской пьесе вывешивают громадное ружье во всю сцену и бедные актеры ходят и стукаются об него головами. В пространство спектакля нужно помещать точные детали. К примеру, очень важно, какая на столе стоит пепельница, в каком она стиле, какого цвета.
N: — У тебя что ни декорация, обязательно что-то завораживающее, необычное, неожиданное, пространство почти всегда подвижное, меняющееся, некоторые детали (ну, например, балкон в «Свадьбе Кречинского») — это практически аттракционы. Публика приходит в состояние шока, когда балкон с дирижером начинает надвигаться на зал. Какие декорации ты считаешь наиболее удавшимися?
Н.С.: — Я очень люблю в декорациях нюансы, незаметные, но сильно влияющие на развитие среды. Люблю, когда на сцене все летает, взрывается, рушится. Причем если по сцене кто-то летит, то обязательно должен быть виден механизм полета, огромные крюки, к которым подвешен артист. Мне нравится средневековый театр с его огромными кораблями, которые ездили по сцене (их тащили за канаты), с его пожарами, когда выгорал не только театр, но и целые кварталы. (Кстати, к пожарным отношусь настороженно — они, выполняя свои должностные обязанности, мешают мне работать.) Если же говорить о каких-то конкретных спектаклях, то люблю свои работы в вологодском ТЮЗе (художник работал там до прихода в ростовский ТЮЗ. — N). В «Тимуровце Лаптеве» и дирижабли летали, и колонны рушились, и шкафы ездили. Мы превратили смешную перестроечную пьесу в настоящее фарсовое представление. «Приключения Фунтика» в том же театре мы придумали как «мрачную» шпионскую историю. Все предметы, которые окружали героев, были шпионами. Я сделал для актеров костюм бензоколонки, костюм стула (это было самым сложным), костюм стола (стол был не просто стол, а с супницей. Когда супница открывалась, из нее появлялась голова шпиона). В Краснодарском театре драмы я работал над «Гамлетом». Там была такая огромная сцена, и она мне так понравилась, что я решил оставить ее пустой. Только на заднем плане что-то типа моря из огромных серых тряпок. Однажды во время спектакля Призрак в них запутался (он появлялся из незаметной прорези) и стал нецензурно ругаться, пытаясь выпутаться. Еще по сцене ездил металлический ящик на колесах (зрители думали, что он автоматический, а в нем сидели монтировщики), и прокатывалось средневековое колесо обозрения диаметром 5 метров (туда-сюда, туда-сюда...).
Николай Симонов оформил больше сорока спектаклей в Театре юного зрителя. Работает с такими интересными яркими режиссерами, как Владимир Чигишев, Кирилл Серебренников, Юрий Мельницкий, Валерий Воронин. Считает самыми удачными работами «Золотую богиню», «Муху-цокотуху», «Пугачева», «Сад Себастьяна», «Городок в табакерке», «Трех сестер», «Гамлета», «Занозу», «Женитьбу», «Венецианского купца».
Н.С.: — Во время работы над спектаклем режиссер и сценограф ведут себя, как любовники. Они ходят вдвоем, шушукаются о чем-то, любят или ненавидят друг друга, ругаются, приходят к какому-то согласию. И заканчиваются эти отношения таким непонятным расставанием, хеппи-эндом. Я спокойно отношусь к замечаниям, которые мне делает режиссер. Это ведь живой процесс, многое в эскизах на протяжении работы меняется. Но иногда я отстаиваю какие-то детали своих декораций. К финалу «Городка в табакерке» я придумал огромного металлического мальчика. Когда режиссер Кирилл Серебренников его увидел, он пришел в ужас и закричал: «Убери его, ты что, с ума сошел?!» Я уронил на Кирилла декорацию (наверное, это была такая тихая месть), а он запустил в меня стулом. Оба ходили с телесными повреждениями, но мальчика режиссер оставил.
В последнее время художнику нравится соединять зрительный зал со сценой. Это происходит на «Венецианском купце», в ожидающейся к новому сезону «Чайке» Владимира Чигишева, в готовящейся постановке Воронина. Театр вторгается в жизнь и превращает зрителей в соучастников действия. В «Убивце» (инсценировка «Преступления и наказания», которая будет идти в Краснодарском театре) зрительный зал вместе со сценой превратится в ковчег. Вода, стекая по водосточной трубе в бочку, в итоге переполнит ее и начнет наполнять пространство между скамейками в зале. Сценограф не даст зрителям выйти из театра сухими.
Н.С.: — Я очень люблю, когда зрители активно реагируют на спектакль, смеются, плачут. И если два друга выйдут из театра и поругаются, подерутся, потому что их оценки спектакля диаметрально противоположные, — это же замечательно. Значит, спектакль вызвал эмоции, задел за живое, не оставил людей равнодушными. Ужасно, когда после спектакля зритель говорит: «Нормально» — и забывает об увиденном через 20 минут. Не верю в момент воспитания театром человека. Особенно молодого. Да, зрелище низкого пошиба может перевоспитать в худшую сторону. С положительными качествами сложнее — они трудней усваиваются. Поэтому я очень рад, что ТЮЗ наконец-то переименовали в Молодежный. Ушла поставленная советской системой задача воспитания юного зрителя. Зато молодежью хотят себя ощутить все.
У него невероятно много работы. Когда есть свободное время, художник придумывает мультфильмы. Очень короткие и остроумные. Мне лично больше всего нравится «Гагарин»: ракета взлетает, летит по Вселенной и вонзается носом в землю. «Упс» (любимое слово художника) — и мультик закончился. «Упс» — и у тебя в душе случилось что-то, как будто фокусник взмахнул палочкой. Чудо. Совершать чудеса — удел подлинного искусства.
Надежда Горгорова
|