Железная дорога в прозе Владимира Владимировича Набокова – неотъемлемая часть картины мира. Если бы мы захотели воображаемым путем перенести его героев из поезда в какое-то другое средство передвижения (что, в принципе, возможно в «железнодорожных сюжетах» других писателей), то увидели бы, как рушится внутренний и внешний строй набоковской прозы.

Чтобы понять особенность отношения Набокова к железной дороге, надо отметить, что в своей первой, российской жизни он никогда не ездил в третьем классе или в теплушках, что, например, часто приходилось делать в юности Чехову, Бунину, Горькому, Куприну или Шолохову.

Из трех цветов, в которые Блок окрасил русское общество в стихотворении «На железной дороге» («синий», «желтый» и «зеленый»), Набоков сызмальства знал только «синий». Первый класс. Даже в конце 1917 года, когда восемнадцатилетний Владимир Набоков навсегда покидал Петербург, он попал в настоящий спальный вагон: «Весьма длительная поездка в Симферополь началась в довольно еще приличной атмосфере, вагон первого класса был жарко натоплен, лампы были целы, в коридоре стояла и барабанила по стеклу актриса» («Другие берега»). Но через некоторое время суровая реальность властно постучалась в замкнутый мир юного Набокова. «Где-то в середине России настроение испортилось: в поезд, включая наш спальный вагон, набились какие-то солдаты, возвращавшиеся с какого-то фронта восвояси. Мы с братом почему-то нашли забавным запереться в нашем купе и никого не впускать. Продолжая натиск, несколько солдат влезли на крышу вагона и пытались, не без некоторого успеха, употребить вентилятор нашего отделения в виде уборной. Когда замок двери не выдержал, Сергей, обладавший сценическими способностями, изобразил симптомы тифа, и нас оставили в покое».

Вот образец набоковского отношения к реальности, с тех пор не претерпевшего особых изменений: «какие-то солдаты, возвращавшиеся с какого-то фронта», зачем-то они набились в поезд, «включая наш спальный вагон»... Кажется, Набоков уверен, что эти «трагические бродяги в серых шинелях» просто обязаны признавать огромность и вместе с тем неприкосновенность набоковского мира. Ну что такое их собственный убогий мир? Да и существует ли он вообще?

Разница между Набоковым и другими выдающимися писателями того времени, как «белыми», так и «красными», была не только в отношении к окружающей реальности. Где-то недалеко от Харькова Владимир чуть не отстал от поезда. «Крепкая пролетарская рука... помогла мне взобраться на площадку последнего вагона». Пожалуй, случись такое с Буниным, Куприным, Шмелевым или Алексеем Толстым, они бы, как писатели, посчитали эту неожиданно пришедшую на выручку «пролетарскую руку» главным событием во всей поездке. Не таков Набоков. Он, привыкший в любых условиях обособлять от посторонних свой внутренний и внешний мир, тут же с легкой насмешливостью замечает, что хозяин руки поступил, «следуя правилам сентиментальных романов наперекор наитиям марксизма».

Набоков – писатель не менее «железнодорожный», чем «король жанра» Андрей Платонов. Просто один глядел на проносящийся мимо поезда мир из паровозной будки, а другой – из окна спального вагона...

Вот одно из первых вагонных впечатлений Набокова, случившееся, «должно быть, в 1903 году, между прежним Парижем и прежней Ривьерой»: «С неизъяснимым замираньем я смотрел сквозь стекло на горсть далеких алмазных огней, которые переливались в черной мгле отдаленных холмов, а затем как бы соскользнули в бархатный карман. Впоследствии я раздавал такие драгоценности героям моих книг, чтобы как-то отделаться от бремени этого богатства», – писал Набоков в книге воспоминаний «Другие берега».

Эпизод с огнями в южной ночи неоднократно обыгрывается в романе «Подвиг»: герой его, Мартын Эдельвейс, задумав возвращение в покинутую после революции Россию, сначала мысленно возвращается в прошлое, на неизвестную французскую станцию, которую он видел в детстве из окна вагона. Это шаг в Зазеркалье, откуда, по мысли героя, возможен обратный отсчет времени. В 1903 году он ехал на «Норд-Экспрессе» из России во Францию, с севера на юг, а теперь совершит путь обратно.

В мире Набокова модель реальности часто предпочтительнее самой реальности. Так, двухаршинный макет спального вагона, что выставлялся до революции в витрине железнодорожного агентства на Невском, превосходил в его детском воображении настоящий вагон. «Иметь в таком портативном виде, держать в руках так запросто вагон, который почти каждую осень нас уносил за границу, почти равнялось тому, чтобы быть и машинистом, и пассажиром, и цветными огнями, и пролетающей станцией с неподвижными фигурами, и отшлифованными до шелковистости рельсами, и туннелем в горах» («Другие берега»). По существу, это творческое кредо Набокова-писателя. Он не просто включал в свои книги путешествия по железным дорогам: он был в них и машинистом, и пассажиром, и цветными огнями, и пролетающей станцией...

Именно поэтому в романе «Король, дама, валет» возникает ощущение, что не герой, Франц, покидает на поезде родной город, а «отъезжает городишко»: «Тронулся не только вокзал, с лотком, тачкой, белым продавцом слив и сосисок, – тронулся и старый городок в розоватом тумане осеннего утра... Теперь уже не остановить. Понесло!» Роману задан ритм движущегося поезда, и хотя герои скоро приедут и будут жить в Берлине, ритм не меняется: проносятся, как за вагонными окнами, пейзажи, лица, события...

Роман «Пнин», написанный в Америке, начинается, как «Король, дама, валет», с тою лишь разницей, что герой сел не на свой поезд. И это не случайно – как ничто не случайно у Набокова. «Пнин» – это образ, развернутый из избитой метафоры: «Сел не на свой поезд». Со временем, очевидно, железная дорога настолько вошла в образную систему писателя, что он отправляет героя в путешествия, руководствуясь только своими художественными прихотями, не обязательно зависящими от основного замысла. Когда-то, чтобы дать простор писательскому воображению, Набоков описывал не саму действительность, а ее уменьшенную и оттого чарующую модель («Держать в руках так запросто вагон!»), но, очевидно, со временем эти очаровательные игрушки так потеснили реальность, что он пошел обратным путем – от макетов к реальности. В рассказе «Посещение музея» гранью, отделяющей реальный мир от абсолютно нереального, является некий «зал истории паровых машин», куда приводит героя странный хранитель музея: «Я повернулся, увидел в вершке от себя высокие колеса вспотевшего локомотива и долго пытался найти между макетами вокзалов обратный путь... Как странно горели лиловые сигнальные огни во мраке за веером мокрых рельсов, как сжималось мое бедное сердце... Вдруг опять все переменилось: передо мной тянулся бесконечно длинный проход». Как и в «Подвиге» – это путь в Россию. Только теперь герой не чает, как бы ему выбраться из этой столь непрошенно обретенной России.

Отныне образ поезда не связан у писателя с надеждой на возвращение в Россию, а железная дорога – с чем-то светлым, волнующим, с ожиданием какого-то счастья впереди. Он просто проводил усталым взглядом «последний вагон на север». Как это часто бывало у Набокова, мечта, не ставшая явью, обращалась в свою противоположность: он начинал ненавидеть то, что прежде любил.

Теперь Набоков мечтает о жизни в доме на берегу озера с облаком и башней. Это стало ясно, когда в 1961 году, заработав на «Лолите», он переехал в Швейцарию, в край озер, облаков и башен. Жил он, как и Василий Иванович, в гостинице, только, разумеется, куда более комфортабельной. Биограф Набокова Эндрю Филд пишет, что это уединенное пристанище больше напоминало уютную тюрьму, где роль надзирателя выполняла жена Набокова. Он продолжал писать – и не то чтобы хуже, но так, как герой его рассказа «Весна в Фиальте», писатель Фердинанд: «В начале его поприща еще можно было сквозь расписные окна его поразительной прозы различить какой-то сад, какое-то сонно знакомое расположение деревьев... но с каждым годом роспись становилась все гуще, розовость и лиловизна все грознее; и теперь уже ничего не видно через это страшное драгоценное стекло».

Андрей ВОРОНЦОВ.