Юрий Кузнецов любил железную дорогу и написал о ней немало замечательных стихотворений. Тема поезда всегда была для него связана с темой времени.
Как поэта его глубоко волновали ощущения, которые всякий из нас испытывал в детстве: когда твой поезд стоит, а другой мчится мимо, и вдруг становится непонятно, кто едет, а кто стоит. И если даже едет твой поезд, а стоит другой, не является ли всякое движение только иллюзией?
К этой теме Кузнецов обратился еще в раннем стихотворении «Отцепленный вагон» (1968).
Усыпил нас большой перегон,
Проводник и кондуктор исчезли.
Говорят, отцепили вагон
На каком-то безвестном разъезде.
Здесь надо отметить, что промелькнувшее слово «говорят» относится к будущему или к тому времени, когда поэт пишет стихотворение. В настоящем только что проснувшиеся пассажиры не знают, что их отцепили.
Мы, не зная, из окон глядим.
Только поезд пройдет вдоль разъезда,
Нам покажется – мы не стоим,
А безмолвно срываемся с места.
Это «незнание» по-особенному высвечивает образы проводника и кондуктора. Почему они исчезли? Кто они вообще такие? Может быть, это существа мистические, сверхъестественные, а под вагоном подразумевается все человечество? А может, если речь идет только о России, Кузнецов из далекого 1968 года пророчески увидел тихонько покинувших «вагон» Советского государства «проводников» типа Горбачева? Поэтические образы в принципе не подлежат прямой расшифровке, но в стихотворении «Откровение обывателя», написанном в начале перестройки, читаем такие строки:
Там Иуда народ продает.
Все как будто по плану идет,
По какому-то адскому плану...
Но и «адские планы» подлежат метаморфозам во времени и пространстве. Стихотворение «Запломбированный вагон дальнего следования» (имеется в виду, естественно, знаменитый ленинский) по-своему оптимистически заканчивает тему «Откровения обывателя» и «Отцепленного вагона».
Вот уже по России он мчался,
Только цели своей не достиг.
Васька-стрелочник спьяну признался,
Что загнал его в дальний тупик.
Эта своеобразная трилогия – «Отцепленный вагон», «Откровение обывателя» и «Запломбированный вагон дальнего следования» – является, безусловно, вершиной кузнецовских стихов о железной дороге.
Всю свою жизнь он был под большим впечатлением стихов, которые писал о «чугунке» другой замечательный русский поэт – Николай Рубцов. Тот написал в стихотворении «Посвящение другу»: «Пролетели мои самолеты, / Просвистели мои поезда», а у Кузнецова в стихотворении «Тридцать лет» читаем:
Вспомнил, вспомнил я эти заветы,
К роковым тридцати подойдя...
Отказали твои пистолеты,
Опоздали твои поезда.
Самое знаменитое стихотворение Рубцова о железной дороге начинается словами: «Поезд мчался с грохотом и воем...». А одно из последних произведений Кузнецова. «Встреча» (опубликованное, кстати, посмертно в «Гудке») начинается так: «Поезд мчался на бешеной скорости...».
Самое интересное, что этих совпадений Кузнецов, скорее всего, даже не заметил. Его заворожили мелодика рубцовских стихов о «чугунке», их особый ритм. Так уж у него было заведено: то, что ему нравилось, то он и считал своим. Но содержание он, конечно, ни у кого не заимствовал. Лейтмотивом через все «железнодорожные» стихи Кузнецова идет тема «Между двух поездов» (так и называется одно его стихотворение), Рубцову совершенно не присущая.
В полосе запыленных цветов
Шли два вихря – попутный и встречный.
И пропал между двух поездов
Сизый селезень противоречий.
Кузнецова мучила мысль, что человеческая жизнь – это какая-то роковая подвижная геометрия, где пути людей если и пересекаются когда-либо в одной точке, то затем расходятся навсегда. Да что люди, если человек не властен над своим собственным прошлым?! Ведь человек из другого поезда, – может быть, это сам Кузнецов, только из прошлого или из будущего, судя по многозначительной оговорке поэта («И сидел в нем не я, а другой»).
Разорвать бы рубаху до пояса,
Закричать бы ему: – Человек!
Дай мне руку из встречного поезда,
Чтобы нам не расстаться навек!
Всякий в школе на уроках черчения сталкивался с проблемой: проведя нечетко карандашом линию, очень трудно ее усилить, чтобы она не двоилась. А ведь если взглянуть на эту проблему философски, то это то же самое, о чем учила древнегреческая философия: нельзя дважды войти в одну и ту же реку.
Именно железная дорога делает это ощущение особо острым. Помню, в 1997 году я с интервалом всего в два месяца приезжал в Севастополь. Первый раз я вышел в 6 утра из вагона, перешел пути по пешеходному мосту и сел в пустой, только что выехавший из парка троллейбус. Второй раз, снова в 6 утра, я проделал то же самое за одним исключением: я не смог сесть в троллейбус. Его все не было и не было, как, впрочем, и людей на остановке.
Обратившись через некоторое время к одинокому прохожему с собачкой, я узнал, что сейчас не 6 часов утра, а 5, потому что в Крыму снова ввели киевское время, и троллейбусы еще не ходят. Кузнецов в своих стихах умел использовать подобные ситуации виртуозно, превращая их в великолепные метафоры. Вот его лирический герой возвращается в город детства (стихотворение «Водолей»).
И голос: «Остановка!»
На закате
Горят верхи деревьев и мечты.
Вокзал качнулся, замерли деревья,
И в воздухе переломилось время.
Я вышел с чайной ложкой на перрон.
О, город детства, это он ли? Он!
Пожалуй, никто в русской поэзии не умел так остро чувствовать это явление – «переломившееся время».
И в прошлом ничего-то не найти,
А поезд мой давно уже в пути.
Теперь, когда поэт умер, особый смысл приобретает одно его воспоминание, как он первый и единственный раз встретился с Шолоховым. Было это в кубанской станице Ленинградской, где бегал по пыльным улочкам босоногий мальчик Юра. Вдруг остановилась большая легковая машина, «ЗиМ» или «Победа». Из нее вылезли два хорошо одетых человека. Одного из них Юра сразу узнал – это был знакомый по многим портретам Александр Фадеев. Второй, ростом поменьше, рыжеватый, с усами, был ему не известен.
Они спросили у глазевшего на них юного Кузнецова, не знает ли он, где живет Виделин (журналист, был одно время редактором «районки» в Вешенской). Юра не знал, они пошли дальше. Второй человек, как Кузнецов понял спустя несколько лет, был Шолохов.
Их жизнь, великого донца и великого кубанца, пересеклась только на мгновенье, а затем пути разошлись навсегда. Не знаю, может быть, Кузнецов когда-нибудь и написал бы об этом стихотворение – это был, что называется, его сюжет.
Но он не успел. Теперь линии, разошедшиеся в этой жизни, соединились в иной, где времени не существует.
Андрей ВОРОНЦОВ.
