Поскольку я начал писать, в силу привычки держать слово, постараюсь объективно изложить события, участником которых я был, и ставшие теперь историей. Должен предупредить, что, возможно, не сумею преодолеть некоторого субъективизма, присущего любым воспоминаниям. Я решил не создавать впечатления (чем грешат некоторые воспоминания), будто знал в то время гораздо больше, чем было на самом деле. Поэтому полагаюсь только на память и совершенно не пользуюсь документами, чтобы не поддаваться искушению расширить ту среду, в которой я жил и работал.

Коротко о себе. Родился 1 декабря 1918 года в Тбилиси в семье учителей. В 1936 году окончил школу-десятилетку в г.Щелково под Москвой. В том же году поступил в Институт связи на радиофакультет, который и окончил в сорок первом. 21 июня мы праздновали окончание института, а 22 июня началась война.

В институте был военный факультет. Мы, выпускники, первого мая принимали участие в последнем предвоенном параде. Сразу в армию меня не призвали из-за зрения. Некоторое время я работал в энергоотделе Щелковской фабрики, а затем военкомат меня направил в райком ДОСААФ, где я до самого призыва в ноябре 1942 г. работал начальником учебного пункта подготовки допризывников.

Дальнейшая моя судьба была связана с Первой танковой армией: сначала Северо-Западный фронт, затем - Курская дуга, левобережная и правобережная Украина. Ранение в 1944 году и красноярский эвакогоспиталь.

Домой я вернулся в апреле 1944 года инвалидом 3-й группы и был снят с военного учета. В ноябре того же года поступил на московский завод 528 в лабораторию измерительных устройств (инженер, ведущий инженер, старший инженер). Мы занимались разработкой и выпуском опытных образцов измерительных приборов. Лаборатория оснащала приборами не только наш завод, но и принимала заказы от других предприятий министерства.

В нашу лабораторию часто приезжали на консультации по различным измерительным приборам "инженеры неизвестно откуда". На вопросы об их работе они предпочитали отшучиваться. Иногда, также шутя, предлагали переехать к ним (неизвестно куда) всей лабораторией. Сначала наш первый отдел позвал нас для уточнения анкет: вызывали по одному. Однажды меня пригласили в Первое главное управление. Там была длительная беседа с целой группой товарищей. Интересовались абсолютно всем. Затем заполнение новых анкет. Моей жене тоже пришлось заполнить. Вновь беседа. Запомнил я только Кирилла Ивановича Щелкина. Мне предложили как можно скорее прибыть к новому месту работы, чтобы принять участие в решении очень важной проблемы. По вопросам отправления надо было обращаться на Цветной бульвар, 12 к И.Солнцеву. Он мне посоветовал лететь сначала одному, а уж потом привозить семью.

13 сентября 1948 года я вместе с группой товарищей вылетел в "хозяйство генерала Зернова", в так называемую Приволжскую контору. "Бывалые люди" в самолете сказали, что мы летим в бывший Серафимо-Саровский монастырь. Бескрайние леса, золотые маковки храмов, колокольня - все это уже неоднократно описывалось в различных воспоминаниях, потому я опущу этот момент. Приземлились мы на полевом аэродроме. Нас отвезли в гостиницу.

Мне хотелось по-прежнему заниматься измерительными приборами, но заниматься ими там, где они непосредственно используются. Несколько дней оформления пропусков, беседы с Зерновым, Харитоном, Протопоповым, Давиденко. Мое желание было учтено, и я попал в отдел 27 кандидата химических наук А.Апина, где было три направления работы. Моим непосредственным начальником стал В.Давиденко. Через несколько дней мне выдали пропуск на площадку завода 1, где и предстояло работать. Это сейчас в городе много производственных площадок и зданий. В то время я знал только административный корпус и территорию завода. За проходной, справа и слева, стояли два трехэтажных здания. Слева - НИС (научно-исследовательский сектор), справа - НКС (научно-конструкторский сектор). Руководителями были соответственно Кирилл Иванович Щелкин и Николай Леонидович Духов. Отдел 27 помещался в здании НИС. Работа была связана с радиоактивным веществом и считалась грязной и вредной. Именно поэтому наш коллектив вскоре был переведен в отдельно стоящее здание. Наш корпус был оснащен мощной приточно-вытяжной вентиляцией, душевыми комнатами и комнатами для переодевания в спецодежду. Позже для особо грязных работ был построен деревянный дом. Из-за особенности работы нам давали талоны на бесплатное питание.

Созданием НЗ (нейтронного запала) занимался дружный коллектив. Я назову самых первых: В.Давиденко, В.Александрович, И.Глотов, Г.Токарев, Б.Смагин, А.Михаленко, М.Дмитриев, И.Кирин, В.Кудрявцев, Л.Крылов, Л.Горшихин, Н.Серегина (Юрьева), прикомандированные из Ленинграда Зив и Федотов. С 1949 года начали прибывать молодые специалисты - И.Быковченко, Тищенко, Кочемасов, Гудкон, техник Л.Юрьев. Вскоре в отдел пришла В.Негина. (Может, я кого-то и забыл - времени-то с тех пор сколько прошло...) Для многих, в том числе и для меня, область науки, которой пришлось заниматься, была мало знакома. Мы, работая, учились. Часто проводились совещания и семинары. На этих семинарах "право голоса" имел каждый, независимо от положения.

Отдел работал очень интенсивно. Отдыхали только по воскресеньям, да и то не всегда.

Гуляли по окрестностям, ходили на бобровую плотину на Саровке (сейчас об этом мало кто вспоминает), играли в волейбол, ходили в кино, в театр, когда он открылся. Но времени для отдыха у нас оставалось очень мало. Часто работали до глубокой ночи.

Нас часто навещали Харитон и Зернов, чтобы постоянно находиться в курсе проводимых работ.

Не буду вдаваться в технические подробности и далее скажу так. НЗ - нейтронный запал - это полый шарик в несколько сантиметров, заключенный снаружи и изнутри в золотую оболочку. На внутреннюю поверхность шарика, имеющего ребристую поверхность, должен был наноситься радиоактивный элемент. В обычном состоянии этот запаянный шарик не должен или почти не должен давать нейтронного фона. Во время обжатия должно происходить перемешивание составляющих шарика и возникать мощный поток нейтронов, инициирующий взрыв критической массы. Нашей задачей было нанести радиоактивный слой, запаять шарик, тщательно проверить его параметры и сдать для участия в сборке изделия. Мы гордились, что разрабатывали самую маленькую деталь в изделии, но очень великую.

Наши знания о технике безопасности при работе с радиоактивным веществом были самыми "зачаточными". Следы радиоактивных веществ находились всюду: на полу, на стенах, на одежде, на руках, даже в носу. (Был сконструирован диагностический прибор, который стоял в коридоре, и каждый мог проверить себя и любые предметы на радиоактивность.) Сначала вещества у нас было очень мало, даже не миллиграммы. Лабораторные помещения и аппаратуру все время мыли и чистили. Радиоактивный материал мы получали на порошкообразных носителях. Как я уже отметил, нашей задачей было получить чистый материал и нанести его на внутреннюю поверхность шарика. Проверялось несколько методов. В конце концов остановились на методе нагрева и испарения вещества, с осаждением его на охлажденную поверхность. Слой получался достаточно равномерный и прочный. В ТЗ было задано необходимое количество радиоактивного вещества, которое должно было быть нанесено на внутреннюю поверхность шарика. В открытом шарике количество вещества можно было измерять счетчиком частиц, а в запаянном шарике - по выделяемому теплу. Измерения проводились щелевым счетчиком или калориметром. Сначала мы производили измерения с малыми количествами вещества при помощи щелевых счетчиков (выделение вещества было ничтожным). Потом приспособились измерять счетчиком и большие количества вещества, хотя для них предпочитали измерять выделяемое тепло.

1949 год до самых испытаний был напряженным. Нам надо было изготовить три нейтронных запала (мало ли что...). Сначала был изготовлен один. Мы его долго "мурыжили", всесторонне проверяя. И по половинкам, и в целом, и методом счета распадов, и тепловым методом. Наконец мы изготовили все три НЗ, которые надо было направлять на полигон.

Мы с Давиденко вылетели на полигон на военном самолете незадолго до опыта. Все три НЗ были помещены в один контейнер, который мы назвали черным ящиком.

Была остановка в Свердловске. Начальника Главка А.Александрова и Н.Духова секретарь обкома "забрал" в город. Мы с Давиденко остались в самолете вместе с охраной. Охрана бодрствовала, а мы с Виктором Александровичем вздремнули по очереди. Наконец, прилетели. Некоторые формальности с оформлением пропуска, и мы на полигоне, в здании ФАС (Флеров, Апин, Спецотдел). Все время следили за поведением НЗ - измеряли тепло и нейтронный фон, который в идеальном случае должен быть близким к нулю. Потом занялись только одним изделием, которое должны были дать для сборки. У руководства испытаний возникли сомнения в правильности данных о заложенном веществе. Нам пришлось из подручных средств изготовить дифференциальный калориметр. Все оказалось в порядке, изделие было принято.

Испытания были назначены на 29 августа на определенный час, но погода начала портиться, и их пришлось перенести на час раньше. Все сотрудники и охрана были выведены из эпицентра примерно на 30 километров. В пункте управления остались непосредственные участники запуска аппаратуры подрыва. Нас "попытались уложить" на землю по всем правилам безопасности, но из этого ничего не вышло: любопытство взяло верх.

Наконец мы увидели быстро взвивающееся вверх огненное облако, влекущее за собой все, что осталось от башни, и сотни тонн земли и пыли. А вскоре дошла взрывная волна. Всеобщее ликование: визуально опыт удался!

Ударной волной все было сметено: разрушены дома, засыпаны траншеи, отброшены металлические мосты, отброшены и перевернуты танки и артиллерийские орудия.

На следующий день несколько человек, в том числе и мы с Давиденко, пересекли на машине эпицентр взрыва. Мы были вооружены приборами для счета различных частиц. Приборы иногда зашкаливало. Но так как мы ехали очень быстро, то не были сильно облучены.

Через несколько дней мы возвратились на объект. Наши разговоры были о только что увиденном. Мы поняли, что у нас есть мощное оружие, не уступающее тем трем бомбам, что были сброшены на Нагасаки и Хиросиму.

Большая группа руководства и "старослужащие" (с 1946 г.) были награждены орденами и медалями, Сталинской премией и звездами Героев. А я с большой группой инженеров в 1950 году получил премию Совета Министров.

Начались новые времена. Совершенствование прошедших испытание изделий и создание изделий на иных принципах.

За участие в воздушных испытаниях летом 1951 года - теперь об этом открыто можно сказать - я в числе других награжденных получил орден Трудового Красного Знамени.

Отделу Александровича было поручено новое задание, связанное с водородной бомбой. И эта очень сложная и трудоемкая задача была решена отделом. Для выполнения этой работы был задействован весь отдел, и чрезвычайно трудно назвать сотрудников, внесших наибольший вклад.

В конце июля 1953 года Александрович, я и еще несколько сотрудников отправились на полигон. Мы должны были проводить измерения элементов, получающихся при взрыве. 12 августа прошло испытание, причем очень успешное. Наша страна получила термоядерное оружие, опередив американцев.

В конце 1953 года большая часть сотрудников, принимавших участие в создании изделия, была награждена. Я, в числе других, стал лауреатом Сталинской премии, которая потом превратилась в Государственную.

В начале 1955 года меня, а я тогда был заместителем начальника отдела, вызвал Ю.Харитон, рассказал о том, что в математическом секторе собираются приобрести электронную вычислительную машину, и предложил мне возглавить машинный отдел. Пока же самым мощным вычислительным средством были механические машины "Мерседес" и "Рейнметалл". "Вспомнив" о том, что я все-таки электронщик, я и дал согласие на эту должность. Вычислительный сектор был создан в 1952 году. Я в него пришел в феврале 1955 г. в качестве начальника отдела. С тех пор моя жизнь во ВНИИЭФ была связана с электронными вычислительными машинами.

Ю.Пужляков