Сначала француз Дидье Локвуд сразил всех нижегородских журналистов своим французским обаянием, лучезарной улыбкой, естественностью (прямо на пресс-конференции чуть не поймал муху) и чувством юмора. А потом взорвал переполненный кремлевский концертный зал всем выше перечисленным, но главное — виртуозным владением инструментом и умением разговаривать с помощью звука о вечном и легкомысленном одновременно. ДИДЬЕ ЛОКВУД — первая джазовая скрипка мира.
Благодарить за такой подарок — за Дидье Локвуда — мы должны Даниила КРАМЕРА. Это была его инициатива на восьмом фестивале имени Андрея Сахарова в рамках Дня Франции отыграть совместный с Локвудом джазовый концерт. Как выяснилось уже непосредственно на концерте, такое, на первый взгляд, одностороннее представление Франции на фестивале ничуть не обедняет французскую музыкальную культуру. Наоборот. Обогащает. Ведь именно Франция дарит музыкальному миру знаменитых джазовых скрипачей (что уже довольно уникально), один из которых — Локвуд. А потом, Дидье Локвуд — типичный представитель французской культуры, вобравший в себя все лучшее, что было и есть в Европе. Директор французского культурного центра в Нижнем Новгороде “Альянс-Франсез” (благодаря которому первая джазовая скрипка мира, собственно, и приехала на фестиваль) француженка Барбара Эдели призналась: когда ее родные, друзья и просто знакомые узнавали о том, что она побывает на концерте Дидье Локвуда в Нижнем Новгороде, они завидовали ее предстоящему наслаждению. Мы теперь и сами себе завидуем...
Уже после первой композиции Дидье Локвуд снял пиджак, после второй расстегнул первые пуговицы рубашки — на самом деле сразу же после того, как музыканты заиграли, стало жарко. Разговор скрипки с фортепиано переходил то в шепот, то в крик, то в спор, то в объяснение в любви. При этом фоно Даниила Крамера представляло из себя глубокого, вдумчивого, серьезного и даже в чем-то правильного собеседника, с хорошим чувством юмора, а скрипка Дидье Локвуда заигрывала, подначивала, ерничала, иронизировала, сентиментально вздыхала, корчила рожицы, показывала язык. Да-да, это все о скрипке, о скрипке Дидье Локвуда. Она у него такая... А потом, наконец, было Соло Локвуда, ради которого, по словам Даниила Крамера, на концерты французского скрипача стекается полмира.
...Без какого-либо наркотического вмешательства ты уносишься в космическую бесконечность, паришь там среди звезд, встречаешь знакомые лица, потом вдруг оказываешься на огромной белой яхте, сквозь закрытые глаза чувствуешь солнце, слышишь крик чаек, взмах их крыльев, шум моря (нет, лучше океана), говорящий дельфин зовет тебя с собой... Под воду. А там — красота неописуемая. А потом вдруг снова вверх. И слезы сами наворачиваются на глаза — то ли от страха высоты, то ли от какой-то вселенской тоски — внизу ведь земля... А ты кто?
О! Ты же слушаешь Дидье Локвуда — первую джазовую скрипку мира. Он спускается в зал, приветствует зрителей, выходит из зала в фойе, снова заходит. Музыкальные переливы не прекращаются ни на секунду. Вот музыкант стоит рядом с тобой: “Эй, я здесь. Настоящая жизнь тебя ждет”, будто говорит он тебе. И хочется дотронуться до его плеча и сказать: “Спасибо Вам, Дидье”. Нельзя. Концерт. А потом гром несмолкающих аплодисментов, только что вышедших из транса зрителей...
Что это было? Это электроакустическая скрипка плюс специальное такое электронное устройство, на котором прямо во время выступления Локвуд сам себя записывал и воспроизводил. Но не только благодаря технике игра музыканта имела такое воздействие. Главное — бесконечные фантазии, талант и свой особый мир скрипача. Ему есть что сказать нам...
— Я за тридцать лет своей творческой деятельности много путешествовал, — рассказывает Дидье Локвуд. — Мне нравится бывать в странах с многовековой историей, когда у народа есть большой генетический опыт. Россия из таких стран. Здесь особые люди, которые умеют чувствовать чужую боль, умеют страдать и умеют быть счастливыми, они духовно богаче. Для меня, как для музыканта, это очень важно. Слушатели в России на моих концертах искренни. Это заряжает. Потом, я уверен, что сам музыкант должен быть образованным человеком. В моем джазовом колледже учатся не просто играть джаз, но и изучают историю, литературу, живопись и т. д.
Только через джаз возможно передать самые разные человеческие чувства и эмоции, как мне кажется. Получив классическое образование, я представить себе не мог, что всю жизнь буду играть по нотам. Для меня это немыслимо. Потому выбрал джаз. Это музыка свободная, спонтанная, всегда оригинальная. Что-либо повторить — это смерть для музыки, для меня в музыке. Потом джаз — это всегда риск, опасность. Я люблю рисковать. Никогда не знаешь, какую ноту ты сыграешь в следующую секунду. Это здорово.
Люблю фантазировать на сцене. Электроскрипка в этом плане предоставляет массу возможностей. Именно с помощью электроскрипки можно передать самые мельчайшие нюансы, самые тонкие чувства. При этом крайне сложно и ответственно играть на электроскрипке, потому что каждый незначительный промах тоже слышен...
За все это я и люблю джаз. Да, я хулиган. И мне нравится им быть. Играть — это для меня огромное удовольствие. Это жизнь. А к жизни нельзя всегда относиться серьезно. Поэтому я всегда иронизирую и над собой, и над своим творчеством.
Основная сложность дуэта с Дидье Локвудом, как признался Даниил Крамер, именно в его хулиганстве. “В джазе вообще принято импровизировать, — делится Даниил Борисович, — но не до такой степени... Дидье постоянно теряет ноты, которые я ему приготовлю. Всякий раз абсолютно не знаешь, чего от него можно ожидать на сцене. Сначала это немного пугало меня как дисциплинированного музыканта. А потом отпускаешь ситуацию и... будь, что будет. Но вы заметьте, Дидье не просто хулиганит на сцене, он рисует картины... И все они у него завершенные, со смыслом... Дидье не просто хулиган, он романтик. Это в джазе редкость”.
Дидье Локвуда не отпускали со сцены... Даниил Крамер обещал, что ЭТО может повториться...
Один из слушателей не удержался и, воспользовавшись паузой между произведениями, признался Юрию БАШМЕТУ в любви. Зал искреннего смельчака поддержал аплодисментами. Если бы они знали, как важны были в тот день великому альтисту эти истинные чувства нижегородской публики...
Мы уже привыкли к тому, что Юрий Башмет всегда искренен и легок. В одном из интервью он даже признался, что вообще надо уметь жить легко (как у И. Бунина в “Легком дыхании”, помните?). При этом всем очевидно: так воздействовать на публику может только очень глубокий человек. Кстати, быть может, пожизненная легкость и непринужденность Юрия Абрамовича и объясняется именно тем, что слишком много отдает альтист через музыку. А если Башмета разговорить, так он такие тонкие и важные вещи о мире и о человеке подмечает... Это видно и в его игре.
На восьмой сахаровский фестиваль Юрий Башмет приехал серьезным, даже мрачным (может быть, был просто усталым). На пресс-конференции разговор больше клонился к чему-то сентиментальному, нереализованному, к проблемному, наболевшему.
— В Москве мало настоящего, а в Нижнем Новгороде все по-настоящему. Поэтому приезжаю сюда всегда с особым чувством. Даже тогда, когда я был молодым музыкантом, без всяких званий, в Нижнем меня встречали с ключами от гостиничного номера “люкс” и стаканом теплого парного молока. Это я сейчас не как эгоист говорю. Мне кажется, это и есть цельность жизни...
— Юрий Абрамович, вы, пожалуй, единственный в мире альтист, которому посвящаются целые произведения.
— Не могу сказать, что я так уж избалован этим. Но я могу вам рассказать горькие случаи, которые с этим связаны. Кшиштоф Пендерецкий написал концерт для альта с оркестром. Сначала у меня абсолютно не было времени его выучить. Я тогда работал над 13 симфонией Шостаковича. Потом вспомнил о Кшиштофе, круглыми сутками разучивал альтовые партии, но заболел ангиной и так и не смог приехать на концерт. Как потом оказалось, этот концерт был юбилейным для Пендерецкого... Подвел. Виноват. Отношения у нас не изменились. Но при каждой встрече он напоминает мне о том, что мы все-таки должны сыграть тот концерт... Еще более печальный случай. Микаэл Таривердиев тоже написал для меня одно произведение. Я получил ноты, но не успел их выучить. Через два месяца после этого Таривердиев умер... Вот такие у меня долги.
— Джазовый скрипач Дидье Локвуд признался, что не может играть классические произведения по одной причине — невозможности импровизации...
— Ну, что вы. У классической музыки масса возможностей, классика бесконечна. Хотя я очень люблю джаз. Вы знаете, классика не может быть косной, она слишком богата... Кстати, и в классике можно импровизировать, особенно в старинной музыке, где есть либо фермата, либо конденции. Раньше музыканты даже некие соревнования устраивали — у кого лучше конденции. Однажды был такой случай, когда я, исполняя Хофмайстера, неожиданно для музыкантов перешел на Моцарта. Те, кто слушал, похихикали, повеселились. Это было вполне оправдано. Я где-то прочитал, что Моцарт и Хофмайстер дружили, даже выпивали вместе... А вообще, я люблю минимализм: когда нот мало, а смысла много.
— В России так много талантливых людей, а денег на культуру выделяется мало. Так и должно быть? Таланты сами пробьются?
— Вообще, надо сказать, что эти тенденции характерны для всего мира. Сейчас музыканты бегут из Италии, Германии. У меня ученик в Берлине работал. Он рассказал, что в прошлом году им понизили зарплату на 5 проц., потом на 10 проц., потом еще на 5... Почему так происходит? Однажды меня пригласил к себе один богатый предприниматель. Он сам предложил спонсировать какой-либо музыкальный проект. Но сказал, что постоянным спонсором быть не может, готов оказать большую, но одноразовую поддержку. У него в соседней с кабинетом комнате находится масса каких-то спортивных штучек — грамот, кубков, футбольных мячей и т. д. Он в душе спортсмен. Если вдруг надо будет помочь двум гениальным мальчикам — скрипачу и футболисту, он поможет второму... Не знаю, может быть, надо действительно какие-то налоговые льготы для меценатов ввести.
— Юрий Абрамович, расскажите, от чего вы в последнее время испытали сильные эмоции?
— У меня была мечта с детства — сыграть 6-ую симфонию Чайковского. И вот совсем недавно я решился на это. Взял партитуру и был поражен. Мы привыкли уже к определенному подходу к этому произведению. Уже выработались некие стандарты, как играть 6-ую симфонию. Никто не пытался трактовать ее как-то иначе. Очень много сора, штампов, их сложно вытравить из крови музыкантов да и слушателей. Тот фрагмент симфонии — финал, который всем хорошо известен как музыка, под которую раньше хоронили всех наших вождей, тоже совершенно иной. Он вовсе не замедленный, не такой мрачный. В нем совсем иное... Финал быстрый, он более контрастный. Я действительно был поражен, когда стал внимательно изучать симфонию. Петр Ильич был тонок, он все понимал... Скрипки играют не в унисон, а как бы подхватывают друг друга. Это сделано для того, чтобы звук был более выпуклый, более объемный. Удивительное открытие!
... Я ожидал, что будут разные мнения относительно нашей трактовки, даже споры. И вот в одной из центральных газет выходит рецензия, где написано, что скрипки играют вразброс... В общем, обругали. Это был сильнейший удар. Я потом взял запись из Большого зала консерватории этого концерта. Ночами напролет слушал... Решил, что не буду больше играть в Большом зале консерватории...
Юрий Абрамович обиделся. Говорит, что после таких материалов ему психологически сложно выходить к своим музыкантам. И слушателям обидно: ведь те, кто ценит Башмета, все поймет, а кто никогда его не слышал, тому абсолютно все равно. А автор материала, наверное, только ручки потирает. Неужели какой-то материал в газете вызывает более сильные эмоции, нежели “Мы Вас любим, Юрий Абрамович”?..