Вероятно, читатели этой рубрики уже убедились, что внешняя, «вагонная» специфика железнодорожных сюжетов нисколько не ограничивает их внутреннее содержание.

Если в творчестве какого-либо писателя выделить произведения на железнодорожную тему (чем, собственно, я и занимаюсь), то по ним в полной мере можно судить о развитии этого художника, о его литературной эволюции. Не является исключением и творчество Зощенко. В 1920-х годах его железнодорожные сюжеты носили анекдотический характер, были быстротечны, рассчитаны на моментальный эффект и в интриге своей несложны.

Показателен рассказ Зощенко «Воры» (1925) – о том, как пассажир, запуганный рассказом соседа по поезду, что около Жмеринки «воры очень отчаянные, кидаются прямо на пассажиров», «сапоги с людей снимают», доверчиво сообщил ему, что «завсегда ухом на чемодан ложится», а сапоги у него «русские, с длинным голенищем – не снимут». «Не доезжая Жмеринки», кто-то сильно дернул героя за ногу. Он вскочил, погнался за вором, но бежать не смог – «потому сапог наполовину сдернут». Вернувшись к своему месту, пассажир увидел, что чемодана как не бывало. «Вор-то, оказывается, нарочно за ногу дернул, чтоб я башку с чемодана снял». Этот сюжет стал не только фольклорным, но и, как говорят литературоведы, «блуждающим»: он получил своеобразное развитие и в «Печках-лавочках» Шукшина.

Надо сказать, что и сам Зощенко пользовался «блуждающими» железнодорожными сюжетами: в частности, о привычке подвыпивших людей дергать стоп-кран для забавы («Тормоз Вестингауза»). Впервые же подобная история появилась, кажется, в «Похождениях бравого солдата Швейка» Гашека. Правда, замыслы писателей диаметрально противоположны по смыслу, потому что у Гашека, в австрийском поезде, тормоз работал, а в советском, у Зощенко, нет. Сколько с тех пор было создано литературных коллизий вокруг пресловутого стоп-крана!

Фекла Тимофеевна Разуваева из «Веселенькой истории» (1927) задремала в лиговском поезде и широко зевнула, а сидящий наискосок военный «взял и добродушно сунул ей палец в рот». Разуваева с перепугу «поскорей захлопнула свой чемодан». «Ужасно тут закричал военный. Начал кричать и выражаться». Но и у Феклы Тимофеевны есть свои резоны: «дескать, может, и палец-то черт знает какой грязный и черт знает за что брался». Мы смеемся, потому что очень смешно, без всякой подоплеки – да и нет ее, особой подоплеки. Потом сюжеты Зощенко (и железнодорожные, и вообще) усложнились, стали, что называется, многоходовыми, рассчитанными не только на внешний эффект. Характерный пример – рассказ «Об уважении к людям» (1936). На полустанке Воздухоплавательный Парк под Ленинградом вдоль линии – болото. Пассажиры, естественно, ходят по полотну, но это запрещено правилами. Нарушителей штрафуют. «Но только вот беда – у делопроизводителя квитанции более крупные, чем это требуется. Он штрафует по рублю, а квитки у него по три целковых». Тогда, в полной гармонии с отечественными бюрократическими традициями, сторож с делопроизводителем «накапливают по три пассажира». Пока третьего не поймают, двое уже задержанных из будки не уйдут. Зощенко 20-х годов на этом бы и закончил рассказ. Но у зрелого Зощенко все только начинается. Два пассажира сидят в будке, ждут третьего. Но приходят двое – мужчина и женщина. Барышня вынуждена остаться, спутник ее тоже – из солидарности. Делопроизводитель жалеет девушку, говорит сторожу: «Иваныч, выйди поскорей на пути, похлопочи, чтоб что-нибудь было». Но «у них как заколодило». Улов расторопного Иваныча оказался нечетным – один нарушитель. Наступили сумерки. Делопроизводитель решился-таки составить два протокола вместо трех. Спутник посоветовал барышне: «Напишите в протоколе насчет факта с трехрублевой квитанцией». «Но это почему-то обидело делопроизводителя». Они со сторожем ведут нарушителей на станцию, в милицию. Составляют новый протокол... Потом благородный агроном, спутник барышни, получает повестку к участковому инспектору. Рассказ заканчивается моралью (что было нехарактерно для раннего Зощенко): мол, сторож с делопроизводителем «вместо трудностей бумажного администрирования могли бы тем временем смело на болоте дорожку проложить». Сказывался опыт сотрудничества Михаила Михайловича не только в юмористических изданиях, но и в официальных газетах – в частности, в «Гудке».

Настоящим шедевром «железнодорожного жанра» стала «Слабая тара» (1930). Весовщик на товарной станции не принимает для отправки грузы в «расхлябанной таре». «Тут где-то шляется человек с гвоздями, – говорит он. – Пущай он вам укрепит». Действительно, за будкой не то чтобы шляется, а вполне прочно обосновался человек с гвоздями и молотком и за восемь рублей «укрепляет тару». Герой рассказа начинает сомневаться, что его тара – «крепкая». Не дожидаясь своей очереди, он воспользовался услугами рабочего за будкой, причем выговорил себе «крупную скидку». Однако весовщик все равно говорит герою: «Тара слабовата. Не пойдет». Герой удивляется: «Разве? Мне сейчас только ее укрепляли. Вот тот, с клещами, укреплял». «Ах, пардон, пардон! Извиняюсь. Сейчас ваша тара крепкая, но она была слабая. Мне это завсегда в глаза бросается. Что пардон, то пардон».

Воистину, зощенковские типы неистребимы!

Андрей ВОРОНЦОВ.