Лев Толстой железную дорогу не любил. Между тем трудно найти русского писателя в XIX столетии, который столь широко использовал бы ее тему в своих книгах.
«Крейцерова соната» начинается и заканчивается в вагоне поезда. По тем временам это был весьма новаторский прием. Позднышев и его спутники едут, очевидно, в тогдашнем «втором классе», представляющем из себя нечто среднее между современным плацкартным вагоном и салоном электрички. Деление повести на главы в точности соответствует ритму жизни людей в поезде: рассказ Позднышева прерывается остановками, одни пассажиры выходят, их сменяют новые, кто-то идет пить чай и закусывать в вокзальном буфете, кто-то, как Позднышев, бежит на станцию за кипятком, чтобы заварить чай в вагоне, и т. д.
Главное же, чем привлек Толстого поезд в качестве «внешней рамки» «Крейцеровой сонаты», – это чисто русская особенность поведения людей в дороге: они, не будучи даже знакомы, быстро находят общий язык и пускаются в обсуждение любых вопросов, в том числе и «роковых» вопросов бытия.
Движение поезда передает внутреннее состояние героев, Позднышева прежде всего. О том, что действие не случайно происходит именно в вагоне, свидетельствует вставная новелла, «рассказ в рассказе» о железной дороге. Позднышев вспоминает о своей деловой поездке в уезд, об испытанном тогда невыносимом приступе ревности: «Этот восьмичасовой переезд в вагоне был для меня что-то ужасное, чего я не забуду во всю жизнь. Оттого ли, что, сев в вагон, я живо представил себя уже приехавшим, или оттого, что железная дорога так возбуждающе действует на людей, но только, с тех пор как я сел в вагон, я уже не мог владеть своим воображением...»
«Ох, боюсь я, боюсь я вагонов железной дороги, ужас находит на меня», – восклицает Позднышев. Мы понимаем, что железная дорога в «Крейцеровой сонате» – это образ настигающей героя судьбы, врывающейся в жизнь стремительно, как пронзительный гудок паровоза, и столь же неотвратимой, как расписание поездов.
Такую же роль, только более драматичную, отводит Толстой железной дороге в «Анне Карениной». Анна впервые встречается с Вронским в дверях вагона петербургского поезда; тогда же попадает под поезд человек, вокзальный сторож. «Дурное предзнаменование», – говорит Каренина, с трудом сдерживая слезы. Душевное чутье не обмануло ее, но, как и в древнегреческой трагедии, дурной знак только указывает на беду, но не способен помочь предотвратить ее. Ведь впервые Вронский признается в любви Анне тоже на железной дороге, на занесенной метелью станции Бологое. «И в это же время, как бы одолев препятствия, ветер посыпал снег с крыш вагонов, затрепетал каким-то железным оторванным листом, и впереди, плачевно и мрачно, заревел густой гудок паровоза». А ведь это не простой паровоз, это паровоз из страшного будущего Анны. Но тогда охваченной страстью Карениной «весь ужас метели показался... еще более прекрасен». В конце романа, и снова на железной дороге, ждет ее расплата за пленительный самообман. «И вдруг, вспомнив о раздавленном человеке в день ее первой встречи с Вронским, она поняла, что ей нужно делать». На руке ее все тот же красный дорожный мешочек, с которым она появляется на страницах романа. Мешочек этот – судьба, раздавленная жизнь Анны. «И ровно в ту минуту, как середина между колесами поравнялась с нею, она откинула красный мешочек».
Кроме огромного художественного значения, «Анна Каренина» представляет безусловный интерес для историков русских железных дорог. По некоторым выразительным деталям мы можем судить об интенсивности тогдашнего железнодорожного строительства (1873 – 1876 годы). Оно было настолько стремительным, что государственные чиновники не всегда успевали приноравливать к нему документацию командировочных. Например, Каренин, отправляясь в поездку по служебной надобности, получает прогонные деньги на лошадей, а между тем в то место, куда он отправляется, уже ходят поезда. (Честный Каренин возвращает деньги.)
Служба на железной дороге становится более выгодной, нежели в государственном аппарате. Сибарит Стива Облонский, обремененный долгами, ищет денежное место в частной железнодорожной комиссии. Но для этого ему, «потомку Рюрика», «служилой косточке», надо искать благосклонности у тех, к кому еще недавно он в лучшем случае относился с легкой иронией, – например, у влиятельного в железнодорожных делах еврея Болгаринова. Тот же, помня, вероятно, обиды, нанесенные ему в прошлом «служилыми людьми», заставляет Облонского два часа ждать в приемной, «очевидно торжествуя его унижением».
Этот эпизод тоже выполняет в романе определенную художественную задачу. По натуре человек добрый, Стива, однако, был в числе людей, косвенно виновных в гибели своей сестры Анны. Вот и в конце романа: Анна гибнет под колесами поезда, а он, привыкший жить легко и необременительно, хлопочет о службе в комиссии, ведающей поездами и железными дорогами...
В романе «Воскресение» Толстой развивает образ железной дороги, созданный в «Анне Карениной», правда, в несколько ином духе. Беременная Катюша Маслова ночью на станции ждет поезд, в котором едет в Петербург Нехлюдов. Она видит: «На бархатных креслах сидели друг против друга два офицера без сюртуков и играли в карты. На столике у окна горели отекшие толстые свечи. Он в обтянутых рейтузах и белой рубашке сидел на ручке кресла, облокотившись на его спинку, и чему-то смеялся». Нехлюдов, кстати, возвращается с Балканской войны, а Вронский, если помните, после гибели Анны как раз на эту войну отправляется добровольцем – и тоже по железной дороге. Это чисто толстовский прием: у него герои даже из разных произведений как-то связаны друг с другом, ни один не существует сам по себе.
Когда Катюше не удается перемолвиться со своим соблазнителем даже словом, ей приходит в голову та же мысль, что и Анне Карениной: «Пройдет поезд – под вагон, и кончено». Но Толстой отвел Масловой иную судьбу. «С этой страшной ночи она перестала верить в добро». Маслова остается в живых, но живет, до новой встречи с раскаявшимся Нехлюдовым, с мертвой душой.
Эпизод на станции из «Воскресения», образ несчастной беременной девушки, вглядывающейся в ярко освещенные окна вагона первого класса, произвели такое впечатление на Александра Блока, что поэт практически без изменений перенес его в стихотворение «На железной дороге», написанное в 1910 году.
...И после знаменитого ухода из Ясной Поляны Толстой направляется в Оптину пустынь. Простудившись на открытой площадке пассажирского вагона, 82-летний Толстой был вынужден сойти с поезда на станции Астапово Рязано-Уральской железной дороги. Он умер от воспаления легких в квартире начальника станции Ивана Озолина, под грохот проносящихся мимо поездов и крики паровозов.
Андрей ВОРОНЦОВ.
