В ХХ веке международные железнодорожные линии дважды приходили в состояние полного хаоса: в 1914 – 1918 и в 1939 – 1945 годах. Русский поэт Максимилиан Александрович Волошин стал очевидцем первого такого кризиса, о чем рассказал в воспоминаниях «Мое последнее пребывание в Париже».
Он выехал из Феодосии за границу примерно за неделю до начала Первой мировой войны. В тот день, когда Австро-Венгрия предъявила ультиматум Сербии, Волошин был в провинциальном румынском городке Галац и, разумеется, ничего о надвигающихся грозных событиях не знал. На следующий день, по-прежнему пребывая в неведении, он приехал поездом к Передсалю на русско-австрийской границе и перешел ее пешком, не имея визы, как пассажир международного поезда.
По пути в Будапешт, писал Волошин, «на всех полустанках навстречу нашему поезду шли товарные вагоны с массой молодых солдат в национальных костюмах, на полустанках шли блестящие факель-цуги (факельные шествия. – А.В.)... Это была мобилизация, и войска направлялись к русской границе. Но я этого не знал и наблюдал зрелище взором любопытствующего туриста». Как часто бывает с людьми не от мира сего, ничего толком не узнал Волошин и в Будапеште (хотя во время его приезда на вокзале при большом стечении народа был арестован начальник Генштаба Сербской армии воевода Радомир Путник) и преспокойно отправился поездом в Вену. И только здесь, когда он не смог поменять в отеле русские деньги, Волошин начал кое-что понимать. Но поэту везло: он попал, как говорят автолюбители, в «зеленую струю», и красный свет зажигался всегда за его спиной. Перебравшись в Мюнхен, он случайно купил билет в Базель на швейцарский, а не на немецкий поезд и только благодаря этому перебрался через границу Швейцарии, потому что ровно в полдень для немецких поездов она была закрыта. «Всюду я попадал на последний поезд, последний пароход; было чувство, что все двери за моей спиной с шумом захлопываются и что назад возврата нет».
«Только в Базеле, – пишет Волошин, – на Zentral-Bahnhof, я увидел картину европейской вокзальной паники этих дней. Но я уже был у цели... Все из русских, кто в этот день пытался выехать из России, – все вернулись обратно. Поэтому Штейнер (знаменитый антропософ. – А.В.) встретил меня словами: «Вам все-таки удалось доехать. Но выехать – неизвестно когда вам удастся».
Волошин все же выехал. Сначала во Францию, а потом, в апреле 1916 года, из английского Ньюкасла отправился морем домой. И снова ему повезло. «Последний пароход перед нашим переходом через Ламанш был потоплен со всеми пассажирами. Это был «Sussex». Также был потоплен пароход «Ирида», вышедший за нами из Ньюкасла. Потом я узнал, что подводные лодки готовились напасть именно на нас, т. к. я ехал с Генеральным штабом Сербской армии, тайно пробиравшимся в Россию».
Тем не менее худшие предчувствия Максимилиана Александровича («что назад возврата нет») сбылись. В ту Россию, которую он покинул в июле 1914 года, ему уже никогда не суждено было вернуться.
Этим предчувствием еще задолго до Первой мировой войны и революции в России была проникнута поэзия Волошина. Любопытно, что подобные настроения посещали его именно на железной дороге. В одном из первых опубликованных его стихотворений «В вагоне» (1901), написанном в поезде между Парижем и Тулузой, читаем:
Чудится, еду в России я...
Тысячи верст впереди.
Ночь неприютная, темная.
Станция в поле... Огни ее –
Глазки усталые, томные
Шепчут: «Иди...»
Страх это? Горе? Раздумье?
Иль что ж это?
Новое близится, старое
прожито...
Прожито – отжито.
Вынуто – выпито...
Когда в 1905 году разразилась первая русская революция, смутные предвидения Волошина («Новое близится, старое прожито...») стали обретать реальную почву. Он пишет – снова за границей, в поезде:
Дух мой с тобой в качанье вагона.
Мысли поют и поют без конца.
Дух мой в России... Ведет Антигона
Знойной пустыней слепца.
Дух мой несется, к земле припадая,
Вдоль по дорогам распятой страны.
Тонкими нитями в сердце врастая,
В мире клубятся кровавые сны.
Другое стихотворение, «Ангел мщенья», созданное тогда же (1906), является, в сущности, рассказом об этих «кровавых снах». «Скорбный ангел мщенья» говорит «народу русскому»:
Меч Справедливости,
карающий и мстящий,
Отдам во власть толпе...
И он в руках слепца
Сверкнет стремительный,
как молния разящий.
Им сын зарежет мать,
им дочь убьет отца.
Перед нами пример подлинного поэтического предвидения, ибо, несмотря на кровавый характер событий 1905 – 1906 гг., внутренняя усобица не достигла еще такой степени, когда сын резал мать, а дочь убивала отца.
И вот за год до того, как его «кровавые сны» сбылись, Максимилиан Волошин вернулся в Россию... Все пережитое в годы революции и Гражданской войны он отразил в самой известной своей книге стихов – «Неопалимая купина». Одно стихотворение из нее («На вокзале») прямо продолжает (и заканчивает) тему, начатую в давних «железнодорожных» стихотворениях. 29 мая 1919 года, сидя ночью на Симферопольском вокзале и глядя на спящих на полу людей – «то врозь, то кучей, то в ряд», – поэт написал о России:
Вот лежит она, распята сном,
По вековечным излогам,
Расплесканная по дорогам,
Искусанная огнем,
С запекшимися губами,
В грязи, в крови и во зле,
И ловит воздух руками,
И мечется по земле.
И не может в бреду забыться,
И не может очнуться от сна...
Не все ли и всем простится,
Кто выстрадал, как она?
И, как часто бывало с Волошиным, он, задав вопрос, в другом стихотворении сам же на него ответил. Этим стихотворением было знаменитое «Северовосток» (1920). Волошин предпослал ему эпиграф – слова архиепископа Труасского Лу, сказанные предводителю гуннов Атилле: «Да будет благословен приход твой, бич Бога, Которому я служу, и не мне останавливать тебя». Сам поэт обращается не к Атилле и не к какому-то другому историческому персонажу, а к символу исторического пути России – ледяному северо-восточному ветру, дующему в Крым с «обнаженных плоскогорий, тундр, полесий и поморий»:
Бей в лицо и режь нам грудь ножами,
Жги войной, усобьем, мятежами –
Сотни лет навстречу всем ветрам
Мы идем по ледяным пустыням, –
Не дойдем и в снежной вьюге сгинем
Иль найдем поруганный наш храм?
Нам ли весить замысел Господний?
Все поймем, все вынесем любя, –
Жгучий ветр полярной преисподней,
Божий бич, приветствую тебя!
Может быть, судьба для того и хранила поэта в катастрофах 1914 – 1916 годов, волшебным образом посылая ему то последний поезд, то последний пароход, чтобы он вернулся в другую Россию, увидел своими глазами все происходящее и написал единственно верные строчки о русской трагедии ХХ века: «Нам ли весить замысел Господний? / Все поймем, все вынесем любя...»
Андрей ВОРОНЦОВ.
