15 июля исполнилось 100 лет со дня смерти Антона Чехова, по случаю этой даты ЮНЕСКО объявила 2004-й Чеховским годом. Основные мероприятия, посвященные Дню памяти писателя, прошли в немецком Баденвейлере, где Чехов скончался, а на родине — в Таганроге — ограничились весьма скромным празднованием. Такое невнимание к событию мирового масштаба объяснить просто: Чехов — не та фигура, чье имя может эксплуатировать власть.
По логике вещей, Чеховский год можно было использовать в целях привлечения в Ростовскую область инвесторов и туристов (теперь это называется «маркетинг региона»), но начальство сделало вид, что события как бы нет. По сравнению с помпезным прошлогодним празднованием 250-летия атамана Платова и грядущим в 2005-м столетием Шолохова прошедшие в Таганроге Чеховские дни выглядели мероприятием сугубо местечкового уровня, к тому же отцы города в этот момент находились именно в Германии. Похоже, что власти о Чехове было просто нечего сказать: чеховское творчество не провоцирует пафосных речей, Чехова не поместишь в пантеон «донских писателей», а безвременье конца XIX века поразительно напоминает сегодняшний день.
Чехов был, наверное, первым значительным русским писателем, который как огня боялся глобальных идей, масштабных обобщений и прожектов из серии «как нам обустроить Россию». Знаменитый монолог Пети Трофимова («Вся Россия — наш сад!»), который школьникам до сих пор преподносят как воплощение веры автора в будущее, — это на самом деле верх чеховской иронии в отношении «обустройщиков», изучавших жизнь своей страны по книжкам. Или по отчетам нижестоящих инстанций. Памятная андроповская фраза, обращенная к членам Политбюро: «Мы не знаем страны, в которой живем», — применима и к правителям чеховской эпохи (Александр III правил по принципу «как бы чего не вышло»), и к нынешним, мыслящим хорошо если в пределах Садового кольца, а того хуже — Кремлевской стены. Дважды — в 1917-м и 1991-м — незнание властью своего народа приводило известно к чему.
В нашем обществе принято за хороший тон ругать Америку. Причина проста: мы боимся свободы. В знаменитой американской формуле: свобода перемещения, свобода волеизъявления, свобода слова и свобода от страха — именно последнее является для нас камнем преткновения. Чеховский чиновник, который умер от страха, после того как нечаянно чихнул на лысину начальника, — это едва ли не самый близкий к действительности образ в нашей литературе, которая всегда претендовала на то, чтобы быть учебником жизни. Чехов, к счастью, никого ничему не учил: он знал цену свободе, и оттого человеческая несвобода в разных ее проявлениях стала главной темой его творчества, начиная с ранних рассказов и заканчивая пьесами, герои которых бессильны перед обстоятельствами. Бессильны потому, что, как лермонтовский Печорин, «чувствуют в себе назначение высокое» и в связи с этим не могут снизойти до каждодневной работы.
Есть такой психологический тест-вопрос: если завтра наступит конец света, что вы будете делать? Чехов, скорее всего, ответил бы на него так: «Продолжать работать, как обычно». Чехов работал: помимо литературы участвовал в переписи населения, ездил на Сахалин с инспекцией жизни заключенных, лечил людей, в конечном итоге. Времени на досужие разговоры не оставалось — оттого и сарказм в отношении всякого рода умозрений. Наверное, сказались корни: отец писателя был купцом, а дед — крепостным, выкупившим свою семью у помещика.
Приятно осознавать, что Чехова до сих пор не записали в «донские писатели», да и, надо полагать, не запишут. Слишком он не «донской» в том специфическом значении, которое это слово приобрело в последние годы. Губернатор Чуб однажды обмолвился, что Дон должен быть тихим — в том смысле, что здесь все должно идти как идет. В «Дяде Ване» есть гениальная сцена, где один из героев несколько раз не попадает из револьвера в другого, стреляя в упор. Герои пытаются изменить свою жизнь самыми радикальными мерами, но итог один: все остается на своем месте, а знаменитое «В Москву! В Москву!» — лишь финальная усмешка автора, на дух не переносившего провинциальную тишь. Плоды донской тиши очевидны: все мало-мальски творческие люди, не связанные с местной властью, интеллектуальный капитал Ростова, рано или поздно уезжают в Москву.
История — это извлечение из происходящих событий некоего опыта и движение вперед на его основе. Интерпретируя знаменитое философическое письмо Чаадаева, Мераб Мамардашвили как-то сказал, что главная беда России — это неизвлеченный опыт. То есть проходит время, сменяются поколения, что-то случается — войны, смены правителей и т. д., а страна по-прежнему наступает на одни и те же грабли. Иначе говоря, прошедшее время является не историческим, а биологическим. А те, с кем эти события происходили, — не народ, а биомасса, без вопросов принявшая удобные правила игры.
Наверное, надо прекратить пустые разговоры относительно того, кто придет на смену нынешней донской элите, сохранит ли свой пост мэр, будет ли баллотироваться на четвертый срок губернатор, — прекратить за бессмысленностью. Достаточно пройтись вечером по ростовскому парку Горького или съездить на выходных на левый берег Дона, чтобы убедиться: что бы ни случилось, в конечном итоге в «сухом остатке» все будет по-прежнему. Чехов слишком рано это понял, и поэтому он самый последовательный реалист в нашей литературе. Жить с этим практически невозможно. Остается только работать. Николай Проценко, уроженец г. Таганрога
|