Евгений Чередниченко: Как нас взорвали

но мы остались живы

На днях я вновь побывал в переходе – одноклассник просил показать, где да как. Теперь это угрюмое место – от ярких витрин не осталось и следа, полумрак, место взрыва огорожено, на стене мемориальная доска, фотографии погибших и «народное творчество» в стихотворной форме. Горят свечи. Люди останавливаются, молчат. Рядом смеются два мента. Им можно, они на службе.

Лишний раз убедился, как нам повезло. От эпицентра нас с дочкой отделяло всего метров десять. По статистике, безопасное расстояние при такой силе взрыва раз в десять больше. Но продолжу свой рассказ.

Окончание. Начало в № 37

Случайная женщина, встретившая нас с Илмой на «Пушке», в конце концов уговорила меня подойти к «скорой». Как я и думал, машина была всего одна, и там уже перевязывали чью-то ногу, а вокруг слонялось несколько человек с окровавленными лицами и конечностями. После уговоров женщине выдали аптечку – мол, разбирайтесь сами. Мне было крайне неуютно, что причиняем своими скромными персонами кому-то неудобство, и я предложил отойти подальше, но и там, у каких-то кустов, тут же нашлись сочувствующие – пожилая дама протянула ребенку растаявшую после многодневного пребывания в сумке конфету, на что я улыбкой отреагировал – не возьмет! Тут же подошла семейная пара, под чьим бдительным присмотром я стащил рубаху. Мне сделали перевязку, а дочке отмыли раны на ногах (воду я всегда ношу с собой – если Илма пить захочет, вот и пригодилась!). Пока стоял, мне стало немного нехорошо, наверное, первый шок от потери крови, и я, помню, даже написал наш адрес, если вдруг сознание потеряю, и вручил той самой женщине. Потом стало лучше. Я даже попросил дозвониться по мобильникам, которые оказались у людей, жене, чтобы она ехала сразу сюда, но линия была постоянно занята. Мы попытались еще раз оторваться от преследования, но было тщетно: несколько человек шли за нами следом и уговаривали все же дойти до «скорых», которые наконец-то (через 25 минут!) начали съезжаться на «Пушку».

Милиция уже перегородила дороги (интересно, зачем? Народ в переход не рвался, это точно!). (Татьяна, Илмина мама: Большинство людей, конечно, войти не пыталось. Но я и мне подобные, разыскивающие своих родственников, ничего не знающие о том, где они, живы ли, рвались и умоляли спецназ пропустить – и будь что будет... Говорят, стремились внутрь и те, кто во время взрыва не пострадал, но выронил сумки с документами, ключами и деньгами.) Работали спасатели, но нас сразу пропустили к машине, куда мы и залезли в порядке очереди. Илму тут же стали перевязывать, а я пока примостился на стуле рядышком. Тут в дверь залезла чья-то камера, всунулся микрофон, и я тут же заявил, что, мол, вот, мы живые, а случилось здесь то-то, и начал рассказывать. Рассуждал я просто: чем они будут сейчас снимать стенания и рыдания, так пусть уж лучше послушают здравый рассказ очевидца. Впрочем, «рассказ очевидца» на полуслове прервал врач, поинтересовавшись, все ли лекарства можно давать дочке. Пока мы выясняли этот вопрос, камера убежала ловить других собеседников, и меня стали уговаривать отпустить Илму в больницу, с подозрением на проникновение инородного тела. Меня тоже осмотрели и заподозрили то же самое. Легкий шок от всего произошедшего – а кто обошелся без него – еще не прошел, и потому состояние некоторого перевозбуждения сказывалось; наверное, мы действительно смотрелись в тот момент комично, вначале бродя как сомнамбулы по площади, а затем убеждая всех подряд, что с нами все в порядке. Илма не переставая выла и успокоилась, к моему удивлению, в тот момент, когда ей дали таблетку. После этого нас посадили в другую машину и повезли в 9-ю детскую, причем та женщина, которая нас увидела первая, вызвалась сходить в «Детский мир» и по связи найти там жену. Уж не знаю, что помешало ей это сделать, может, и не успела, говорят, метро к тому времени уже закрыли, но остававшимся людям я сказал, где нас искать. И вообще, я им, конечно, благодарен, что проявили сочувствие и даже на работу жене в конце концов дозвонились, правда, она уже оттуда ушла.

Все те ужасы, которые показывали в «Новостях», снимали немного позже, тела при нас еще выносить не начали. Но то, что погибшие есть, было понятно сразу, я так и сказал какому-то любопытному, пожелавшему узнать, как да что. Через полчаса, когда площадь наполнилась покалеченными, слоняющимися туда-сюда, до людей, кажется, дошел весь масштаб трагедии. Самое невинное, что я видел – девица в абсолютно целой одежде, но с полностью обгоревшей головой, на которой угадывались остатки шевелюры сиреневого (!) цвета. Но, честно сказать, вся эта кровь как-то не вызывала уже никаких эмоций.

В приемном покое сидел один пострадавший, как выяснилось позднее, мальчик с американским гражданством, у него были обожжены волосы и лицо. У меня, кажется, тоже голова обгорела, но я не помню, говорил мне это кто-то, или я сам пару волосин себе выдрал. Илме сделали рентген, потом сказали, что надо бы и мне тоже, хотя я и не их больной, но тут привезли еще одну девочку, которая оказалась в переходе с мамой (мама, как потом выяснилось, погибла), и внимание врачей переключилось на нее. Кстати, мир тесен: выяснилось, что эта семья – соседи по даче заведующей нашего садика. Забавный эпизод: стою, жду своей очереди, девочка лежит рядом на носилках, и тут вдруг входят журналисты и задают вопросы, и врач, оставив все свои дела, начинает давать интервью. Да, такого я еще не видел!

Пришлось и мне еще разок пообщаться с прессой. В приемном покое оказались мужики с камерой и девица с кавказской внешностью. Они робко спросили, не оттуда ли мы, и, получив согласие на съемку, развернули свет. И тут мой ребенок как даст ревака! Мужики стушевались, тут же свернулись и вышли на улицу. Илму тут же начали развлекать все кому не лень, протягивая различные предметы, которые на худой конец могли сойти и за игрушки, и я, поняв, что в данный момент мое присутствие необязательно, решил еще раз покрасоваться перед общественностью. Сам знаю, что это такое – журналистский хлеб, сам пять лет на радио отработал, помню, как Шойгу «ловил», и вроде как коллегам отказывать грех! Вышел к ним, говорю – давайте, если надо, расскажу, что и как. Ну, они быстренько сориентировались и сняли сюжет, и слава богу: родные и близкие хоть увидели потом, что мы живы и относительно здоровы.

Здоровы мы были действительно относительно: у Илмы оказались осколки в руке (который врачи вначале не заметили, пришлось делать еще одну операцию) и в спине: кусочек металла наткнулся на ребро – а мог попасть и между ребер – что тогда? Мне повезло меньше: «молния» то ли от сумки, то ли от куртки пропорола соединительные ткани, вошла под легкое, а там начала крутиться подобно пуле со смещенным центром и в конце концов оказалась в брюшной полости. Со мной врачи ковырялись всю ночь, какой-то ухарь (вылитый DJ Dance) повесил эту «молнию» мне на шею прямо в операционной, правда, потом ее пришлось как вещдок вернуть следствию.

Но это было уже в Боткинской. А Татьяна, мама Илмы, нашла нас только в 11 часов, обзвонив черт знает сколько поликлиник и больниц (до моргов, к счастью, не дошло, вовремя нас показали по ТВ), и только после этого я отправился по месту своего лечения, сдав ребенка из рук, что называется, в руки.

Что сейчас? Я до сих пор на больничном, спина и живот беспокоят, все оказалось действительно не так просто. Дочка уже поправилась. Она ничего не забыла. Сейчас вовсю играет с друзьями и куклами в то, как был взрыв, как приезжает «скорая», как больным делают операцию и уколы... Краски, кубики и самолеты я ей все-таки купил, пусть радуется.

Выводы

• Я узнал много интересного. Например, что даже в охраняемом переходе надо надеяться только на себя (правда, зачем тогда многочисленная охрана? В других переходах ее нет, и ничего, не взрывают пока. Правда, в тот день я секьюрити что-то не наблюдал). И вообще – чем незаметнее в работе будут наши органы, тем будет лучше. Проверка документов, конечно, хорошо, только кто будет нарываться, имея неправильную ксиву, на наряд милиции? Хотя так проще – стой и жди, пока преступник сам к тебе подойдет и лапки сложит. К сожалению, в жизни так не бывает. В разговорах после события практически все сходились на том, что нас крепко подставили, и выгоднее всего этот взрыв, если разбираться, самой власти, особенно московской. Увы...
  
• О работе СМИ. Конечно, любопытно, что пресса оказалась самой оперативной в освещении этой трагедии: и на месте взрыва она была первой, и нам помогли в какой-то степени – а то сколько бы нас еще разыскивали? Немного раздражала назойливость, с которой работали журналисты (а скорее – журналюги): жена рассказывала, что, когда Илма в больнице заплакала, увидев в очередной раз камеру, то вся бригада дружно сказала что-то типа: о, классный кадр! Кстати, это было ОРТ, чувствуете подход? НТВшники вели себя человечнее.
  
• По-моему, ни одна газета или телепередача не передала полностью правдивую информацию. (Татьяна: Еще бы! При мне ни один газетчик не воспользовался диктофоном! Стоит ли удивляться, что многие факты, крупные и мелкие, не говоря уже о фамилиях, стилистике речи и т.п., были безбожно перевраны!) Например, в ночь после трагедии какой-то канал передал, что трехлетняя девочка скончалась. Потом, правда, поправились, что она жива, но у нее тяжелое сотрясение и порваны барабанные перепонки. Уже не извинились. Представляете, дедушкам и бабушкам каково было? Жаль, они не записали программу, а то на этих любителей сенсаций в суд бы подать за моральный ущерб! Неужели так тяжело было в больницу позвонить?! И вообще, координационная работа была организована отвратительно: телефоны и номера больниц в новостях давались неверные, найти концы было просто невозможно! И ведь не первый раз власти с этим сталкиваются, а выводов – никаких, на людей всем просто наплевать!
  
• Наконец-то мы узнали, сколько официально стоит в столице человеческая жизнь. Оказалось, 20 тысяч. Может, кому-то это и нормально, а по-моему, это как плевок в лицо, особенно на фоне миллионов за гибель «Курска». Все-таки при взрыве погибли мирные люди, в основном женщины, а там военные, между прочим, добровольцы... Правда, подлодки тонут раз во много лет, а взрывать переходы могут и каждый день, так что же, теперь всем деньги на квартиры давать? Рациональнее всего поступили с родственниками погибших при пожаре в Останкино: выплатили им зарплату погибших за двадцать, кажется, лет. Чтобы если не моральный, так материальный ущерб компенсировать... (Татьяна: Зато приятно поразило НЕбезразличие рядовых москвичей. К Илме в больницу приходили даже совсем незнакомые люди: мать двоих детей; преподаватель университета Дружбы народов со своими студентами; бывшие малолетние узницы концлагерей. Приносили фрукты, игрушки, предлагали помощь. Все-таки Москва не столь черствый город, как принято считать у нас.)

Что осталось? В больнице ко мне зашла какая-то девица и принесла книжку с талоном на бесплатную консультацию психолога. Правда, она, замявшись, сказала, что эта книжка про секс. Я предложил супруге ее почитать, пока она с Илмой лежала в детской, на что Татьяна спросила – это чтобы не забывать, что это такое? Уж не знаю, воспользуюсь ли я талоном: с головой пока все вроде в порядке. Может, и будут потом одолевать кошмары. Иногда ночью лежишь и вспоминаешь, как все было. И хочется вроде забыть, но понимаешь, что делать этого не стоит. Кто знает, что нам предстоит, а за одного битого, как известно... 

«На реальный квалифицированный антитеррор нет ни времени, ни денег, ни сил, ни желания. Когда милиционер в метро занят проверкой паспортов, ему некогда искать бомбы. Паспортов неизмеримо больше, чем бомб». («Огонек», № 29)

«Как бы это кощунственно ни звучало, но для власти в целом и президента в частности взрыв произошел очень вовремя. Ожидание наступления эры законности и порядка, обещанной Владимиром Путиным, несколько затянулось... Поэтому, если бы взрыва не было, Кремлю для получения очередного карт-бланша нужно было бы придумать что-нибудь столь же впечатляющее». («Итоги», № 33)

«На Пушкинской площади лишь отдельные милиционеры пытались оказать помощь пострадавшим, но в большинстве своем (а вскоре их собралось весьма много) они были безучастны к происходящему. Лишь гоняли журналистов... Когда один молодой человек в поисках звонившей ему жены прибежал на площадь, милиция даже не разрешила ему навестить раненых, чтобы найти свою жену». («АиФ», № 33)

«В августе можно уходить в отпуск всем, кроме политиков и журналистов». («Ведомости», № 144)

«Ровно в 18.00 раздался оглушительный взрыв. Тверская улица и Пушкинская площадь взвыли ревом автомобильных сигнализаций. Из подземного перехода повалил черный удушающий дым. Он был настолько густым, что сквозь него с противоположной стороны площади не было видно здания редакции газеты «Известия». («Комсомолка», 9 августа)

«Если террористы хотели, чтобы взрыв унес как можно больше человеческих жизней, более «классического» места просто не найти – ударная волна отсюда распространилась чуть ли не по всему переходу». («МК», № 176)