|
Продолжение. Начало в №
25
Описывая штурм города, М.Кузминский отмечал: «Город и крепость,
опоясанные рвом и окопами, открыли очень сильный, хотя не причинявший
большого вреда огонь из пушек и винтовок по всем направлениям. Сперва
монголам удалось войти в город; здания, откуда раздавались выстрелы
оборонявшихся китайцев, немедленно поджигались... В городе не уцелела ни
одна лавка. Даже лавки и помещения русских купцов подверглись общей
участи, несмотря на старания монгольских начальников их отстоять».
К 7 часам утра город был взят, китайцы, засевшие в крепости,
капитулировали, на условии взятия их под защиту русским консульством.
Депутация китайских чиновников была пропущена монголами в здание
российского консульства. Китайцы принесли извинения за обстрел,
«происшедший якобы по ошибке», и просили «содействовать прекращению
кровопролития и отправлению китайских властей и гарнизона на родину чрез
Россию». Пообещав сделать всё возможное, консул М. Кузминский
подчеркнул, что «этот вопрос после инцидента с обстрелом не может быть
решен им без получения указаний императорского правительства».
8 августа крепость капитулировала, и начались сборы оставшихся в живых
солдат, чиновников, купцов и прочих беженцев к отъезду в Китай. В общей
сложности, по данным историка Е.Белова, через Сибирь в Поднебесную
русское консульство отправило в первых числах сентября 699 человек.
Маршрут продвижения китайского каравана под охраной казаков пролегал
через Кош-Агач, Онгудай, Бийск, Иркутск.
Среди основных руководителей национально-освободительного движения в
Западной Монголии — С.Максаржава, Тогтохо, Далай-вана,
Джалханцзы-хутухты, Дурбет-вана и других, важную, едва ли не решающую
роль в событиях 1911-1913 гг. в Монгольском Алтае играл, по
свидетельству историка В.Моисеева, выдававший себя за потомка и
воплощение Амурсаны, «Малого богдо», претендуя на равные почести с
хутухтой всех монголов Джебцзун-Дамбой, астраханский калмык Дамби
Джамцан-лама или Джа-лама, присвоивший себе титул ноин-хутухта, т.е.
«святой князь».
Прибыв в Монголию на белом верблюде, он вскоре под своим началом собрал
свыше 5000 конных воинов для освободительной борьбы против китайцев.
Только Джа-лама и Максаржав были награждены монгольским правительством
за взятие Кобдо почётными именами Батор (Богатырь, Герой).
Штурм Кобдо в 1912 году принес успех нападавшим и легендарный ореол - их
вождю. Ещё бы: после сражения в халате Джа-ламы насчитали множество
пулевых отверстий, а из-за пазухи неуязвимый лидер вынул горсть разящего
свинца. В пылу битвы враги исступленно рубили саблями пустоту рядом с
гипнотическим наследником Амурсаны, а тот сверлил их пристальным
взглядом.
За эту победу Джа-ламу нарекли титулами «грозного святого правителя»,
«князя религии», а также даровали земли целой области. В дальнейшем
спасителю монголов от китайцев продолжали адресовать стада верблюдов,
кочевья и монастыри. При его разросшейся ставке со временем стали жить
около двух тысяч подаренных семей.
«Эта необыкновенная личность, — писал о нем Ю.Н.Рерих, — около тридцати
пяти лет гипнотизировала всю Великую Монголию. Эта легендарная личность
была очень разносторонним человеком. Он строил замки в центре
Южно-Монгольской Гоби, изучал трудные для понимания трактаты по
буддистской метафизике, лично обучил своих людей науке войны и мечтал
завоевать и возродить монгольские племена».
Неподалеку от монастыря Мунджик-хурэ он утвердил свою ставку,
распланированную с необычайной правильностью. Над десятками юрт
возвышался поражавший воображение монголов, невиданный по размерам и
роскоши белый шатер-аил самого Джа-ламы (в разобранном виде его
перевозили на двадцати пяти верблюдах). Рядом выкопали искусственное
озеро, в ставке поддерживалась исключительная чистота. В ее пределах
запрещалось испражняться не только на зелёную траву, как предписывалось
и монастырскими уставами, но и на землю, что многими воспринималось как
шокирующее нововведение.
Джа-лама не пил, не курил и сурово наказывал подданных за пристрастие к
алкоголю. Лам, уличённых в пьянстве, он «расстригал» и принуждал идти к
нему в солдаты. Вообще ему свойственны были черты правителя, пытающегося
ввести элементы модернизации на западный манер. Своих цэриков он одевал
в русскую военную форму, сам под монашеской курмой носил офицерский
мундир и выписывал из России сельскохозяйственные машины, намереваясь
приучить часть данников к земледелию. При этом он требовал поклонения,
безусловной покорности и собственноручно пытал врагов.
Власть и влияние Джа-ламы основывались на мистическом страхе перед ним.
Утверждали, что он святой, что ему покровительствуют добрые духи и
грозные докшиты — хранители «желтой религии», а сам Джа-лама умело
поддерживал веру в свои сверхъестественные способности.
Купец Бурдуков, живший неподалеку от Мунджик-хурэ, однажды по ошибке
сфотографировал его на уже заснятой пластине, два кадра совместились, и
при проявлении сам Бурдуков очутился на правом рукаве Джа-ламы. Это было
истолковано как сотворенное последним чудо. Но Юрий Рерих не сомневался,
что этот человек был посвящен в таинства тантрийской магии и обладал
даром гипнотизера.
Живший в Монголии венгр Йожеф Гелета рассказывает, как однажды,
преследуемый казаками, Джа-лама очутился на берегу озера Сур-нор:
«Перед ним была водная гладь, позади - его преследователи. Монголы из
находившегося поблизости небольшого кочевья, затаив дыхание, ждали, что
в следующий момент Джа-лама будет схвачен. Внезапно они с изумлением
заметили, что казаки свернули в сторону и вместо того, чтобы скакать
прямо к Джа-ламе, который спокойно стоял в нескольких ярдах от них,
галопом бросились к другому концу озера. «Он там! — кричали казаки. — Он
там!» Но «там» означало разные места для каждого из них, и казаки,
разделившись, поскакали в разные стороны. Затем они вновь съехались
вместе, уже в темноте, и напали друг на друга со своими длинными пиками,
убивая один другого. При этом каждому из них казалось, что он убивает
Джа-ламу».
Пан Оссендовский, в свою очередь, писал, будто бы собственными глазами
видел, как Джа-лама, приступая к лечению, ножом распорол грудь слуги, а
тот в результате оказался цел и невредим. Он же передаёт рассказ о том,
как Джа-лама перед штурмом Кобдо, чтобы поднять боевой дух осаждающих,
внушил видение прекрасного будущего освобожденной от китайцев Монголии,
а затем воочию показал судьбу тех, кто падёт в этой битве. Якобы его
таинственной властью солдаты Максаржава увидели «шатер или храм,
наполненный ласкающим глаза светом»; вокруг алтаря с жертвенными свечами
на шелковых подушках восседали монголы, павшие под стенами Кобдоской
крепости, на столах перед ними стояли блюда с дымящимся мясом, вино,
чай, печенье, сушеный сыр, изюм и орехи, герои «курили золочёные трубки
и беседовали друг с другом».
Джа-лама стал фактическим правителем всего Кобдинского края. Ставка его
хошуна на Муджике в 60-ти верстах от Кобдо превращалась в центр
политической жизни края. Его энергия и предприимчивость били через край;
его жестокость не знала пределов. Исследователь его жизни и деятельности
И.Ломакина отмечает, что он забил насмерть 100 почетных монголов,
разорил их родственников, жестоко преследовал казахов и совершал
театрализованные казни их предводителей, вынашивал планы образования под
своей эгидой самостоятельного государства в Западной Монголии.
...В августе 1913-го по монгольским степям скакал одинокий всадник. В
его удостоверении, выданном консулом на границе, было сказано, что
вышедший в отставку сотник Унгерн-Штернберг отправляется в монгольский
город Кобдо «в поисках смелых подвигов».
По просьбе Богдо-хана, в 1914 г. Джа-лама был арестован русскими
войсками, как русский подданный, и был направлен сначала в пересыльную
тюрьму в Якутск, а затем на ссылку в Астрахань, где и пробыл до 1918 г.
Стоимость описанного монгольскими властями движимого имущества Джа-ламы
составила по тем деньгам свыше 250 тысяч рублей.
Однажды я слышал от своей тети рассказ про человека, который, как мне
показалось, и был Джа-Лама. В частности, она вскользь упомянула о том,
как все-таки чекистам или ещё кому-то удалось задержать Джа-Ламу.
Говорят, что он просто чистил колодец и попался таким вот образом.
Кончилась его эпопея в 1923-м. Переодетые
тибетцами-паломниками, бойцы Специальной бригады Народного правительства
Монголии попросили в горной ставке
Джа-ламы ночлега. Утром, прямо во время богослужения, они хорошенько
нашпиговали хозяина пулеметными пулями, разогнали по домам все шесть
сотен его наложниц, в куски изрубили охотничьих псов и опечатали
сокровищницу. Сердце Джа-ламе они вырезали, поджарили на костре и,
по-братски поделив между собой, съели.
Единственный, кто бросился спасать Джа-ламу во время его убийства и
последующего откровенно ритуального усекновения головы, была его собака.
Неспроста, думается: по лунному календарю Джа-лама был убит в самом
конце года чёрной водяной собаки. Ему было 60 лет, и по буддийской
астрологии Джа-лама полностью завершил круг своего земного бытия.
(Юзефович) В Монголии время имело иную плотность, нежели в Европе. Их
современник Богдо-гэген был восьмым перерождением индийского подвижника
Даранаты, жившего почти три столетия назад, Амурсана мог явиться в
образе Джа-ламы с маузером на боку, а печальная тенденция русской
истории к цикличности, которая после революции стала более чем очевидна,
порождала у одних надежды, у других - опасения, что и в России время
может сгуститься до монгольского варианта. Когда Семёнов, а за ним
Унгерн рассчитывали, пусть в разных масштабах, возродить империю
Чингисхана, их планы отчасти зиждились на той же, подмеченной Никитиным
у забайкальских казаков, способности «сжимать громадные пространства
через их уподобление». Только в данном случае речь шла о пространствах
не географических, а исторических, разделенных столетиями, а не
верстами. Атаману Семёнову эта способность досталась от степных
предков-бурят, Унгерн же
получил ее как побочный продукт своей биографии, характера и
антизападного мировоззрения.
Так описывает один из современных журналистов начало головокружительного
восхождения барона Унгерна к будущему трону «диктатора Монголии». В
другом сочинении «самодержец пустыни» представал скачущим к Джа-ламе на
лихом коне, а на левом плече у барона восседал хищный беркут.
На самом деле всё обстояло более прозаично. В конце августа 1913-го
купец Алексей Бурдуков должен был из Улясутая возвращаться в свою
факторию на реке Хангельцик в Кобдинском округе на северо-западе Халхи.
Перед отъездом он зашел в местное русское консульство, чтобы, как
обычно, прихватить с собой пакеты с письмами и посылками в Кобдо. Здесь
консул Вальтер попросил его немного задержаться, сказав, что даст ему в
дорогу интересного спутника, и не без улыбки, надо полагать, показал
принадлежащее этому человеку официальное командировочное удостоверение,
как ни в чем не бывало завизированное консульской печатью. Оно гласило
(текст Бурдуков через много лет воспроизводил по памяти): «Такой-то полк
Амурского казачьего войска удостоверяет в том, что вышедший добровольно
в отставку поручик Роман Федорович Унгерн-Штернберг отправляется на
запад в поисках смелых подвигов».
Тут же явился и владелец этого оригинального удостоверения, который,
оказывается, только что прискакал из Урги (более 700 верст) и рвался
немедленно, не задерживаясь, ехать дальше в Кобдо. «Русский офицер,
скачущий с Амура через всю Монголию, не имеющий при себе ни постели, ни
запасной одежды, ни продовольствия, — подытоживает свои наблюдения
Бурдуков, — производил странное впечатление». Оно ещё больше усилилось,
когда по дороге Унгерн сообщил, зачем ему понадобилось в Кобдо. Его
планы были таковы: поступить на монгольскую службу, присоединиться к
отряду Джа-ламы, о чьём существовании он узнал из газет, и вместе с ним
«громить китайцев».
Есть некая закономерность в том, что его выбор пал именно на этого
человека.
Джа-лама представлял собой тот тип азиатского лидера, напрямую
связанного с потусторонними силами, который должен был казаться Унгерну
единственно возможным типом истинного вождя. Он сам впоследствии хотел
бы стать именно таким. В дороге барон всё время расспрашивал своего
спутника о Джа-ламе. Сам же искатель смелых подвигов оказался человеком
до крайности молчаливым.
Когда же в трехдневном пути все-таки разговорились, он сообщил
Бурдукову, что ему «нужны подвиги», что «восемнадцать поколений его
предков погибли в боях, на его долю должен выпасть тот же удел». На
ночлегах, готовясь к службе у Джа-ламы, он добросовестно записывал
монгольские слова и с помощью Бурдукова пытался учиться говорить.
Бурдуков уверяет, что по прибытии в Кобдо он видел Унгерна лишь однажды.
Встреча произошла на следующий день, когда оба они явились в местное
консульство. На этот раз Унгерн выглядел иначе: он был выбрит, в чистом
обмундировании, которое одолжил у приятеля, казачьего офицера Резухина.
Но, видимо, Бурдуков что-то не договаривает. Свои воспоминания он писал
в конце 20-х годов, в Ленинграде, где преподавал монголистику в
университете, рассчитывал на публикацию и по понятным причинам предпочел
умолчать о дальнейших отношениях с бароном, даже если они и были. Он
предельно кратко сообщает, что и консул, и начальник русского гарнизона
в Кобдо к идее Унгерна отнеслись без всякого энтузиазма.
Начальство запретило ему служить под освященным ритуальной человеческой
кровью знаменем Джа-ламы, и Унгерн, так и не стяжав желанной воинской
славы, по свидетельству историка С.Хатунцева, вынужден был возвращаться
домой. Ходили слухи, будто он тотчас же и уехал. Между тем, по сообщению
Л.Юзефовича, барон Унгерн прожил в Кобдо более полугода. За это время
купец Бурдуков, постоянно туда наезжавший из своей фактории, наверняка
встречался с ним и мог свозить его в тогдашнюю ставку Джа-ламы. Вряд ли
Унгерн упустил бы возможность повидать этого человека, о котором в те
месяцы говорила вся Монголия, и полюбопытствовать, чему научили
монаха-воина отшельники таинственного Тибета.
Как пишет в своих мемуарах Арвид Унгерн-Штернберг, за время пребывания в
Монголии его кузен «приобрел обширные знания о стране и населяющих ее
людях». Трудно судить, какого рода и насколько обширны были эти знания,
но дух народа Унгерн почувствовать сумел. Позднее он говорил, что уже
тогда «вера и обычаи монголов ему очень понравились». Возможно, в Кобдо
он начал изучать не только монгольский, но и китайский язык.
Быть может, именно в это время Унгерн впервые ощутил себя полноправным
наследником легендарного пра-прадеда, который тоже странствовал по
Востоку и тоже вывез оттуда интерес к буддизму. По аналогии с Джа-ламой
— воплощенным Амурсаной — Унгерн, с его склонностью к мистике, способен
был вообразить, что в нём самом возродился дух странствующего рыцаря
Отто-Рейнгольда-Людвига Унгерн-Штернберга, который отбывал ссылку и
нашел свой последний приют там же, в Тобольске, где завершил свой земной
путь мятежный нойон Амурсана.
Захватив Кобдо, монголы потребовали от губернатора Алтайского округа
князя Палты очистить Шара-Сумэ, но ультиматум был решительно отклонен.
Со взятием монголами Кобдо начался новый этап борьбы в Западной
Монголии: китайцы стремились взять реванш и вернуть Кобдо, монголы -
продвинуться дальше на запад и овладеть Шара-Сумэ и землями Алтайского
округа на территории Синьцзяна. На ход и результаты этой борьбы решающее
влияние оказала позиция России.
Безусловно, Россия преследовала в Монголии прежде всего свои интересы. В
соответствии со старой российской внешнеполитической доктриной
необходимо было отгородиться от опасного соседства с Китаем «буферными
странами». В.Хлюпин из Международного евразийского института
экономических и политических исследований (Алматы) напоминает: на
протяжении 1910-14 гг. Россия последовательно формировала по всему
периметру границ с Китаем сплошную полосу автономных и полунезависимых
государственных образований, размещая там свои воинские контингенты: в
Маньчжурии для охраны КВЖД находился почти 30-тысячный корпус; с 1912
резко увеличен воинский контингент в Халхе-Внешней Монголии, который
присутствовал там и ранее в виде казачьих конвойных сотен, охранявших
русские консульства; в 1910-м прибыла «экспедиция» полковника Попова в
Урянхайский край (современную Туву), затем последовал ввод «ограниченных
контингентов» в Кульджу (1912-14) и Кашгар (1912-13); наконец, в начале
1912 года при русской военной помощи провозглашена «независимость»
области Барга (Маньчжурия) и др. В качестве одного из буферов между
Россией и Китаем рассматривалась и Западная (Алтайская) Монголия.
Однако у Китая были свои интересы в этом регионе. В апреле 1912 года
«новое республиканское» китайское правительство, в полном соответствии
со «старой» доктриной — «усмиряй варваров при помощи самих варваров» —
назначило правителем «Западной Монголии» (по-китайски - Алтайского
округа) уроженца этих мест монгольского князя Палту. (По замечанию
В.Хлюпина, «монгольскость» Палты несмотря на происхождение была весьма
сомнительная. Высшее военное образование князь получил в Японии, долгое
время служил в китайской армии, где достиг звания генерала). Как в свое
время схватились за власть в Джунгарии нойон Амурсана и китайский
ставленник Табаачи, так и теперь друг другу противостояли Джа-лама и
князь Палта.
Между прочим, по свидетельству современных историков, до своего
назначения правителем Алтайского округа в декабре 1911-го князь Палта
посетил в Пекине поверенного в делах России в Китае г-на Щекина и заявил
о своем желании «использовать нынешние затруднения Китая, чтобы подняв
восстание в своем хошуне, двинуться на Тарбагатай и заручиться
содействием олетов. Конечной целью было бы движение на Илийский край и
образование автономной области под покровительством России...» Палта
просил кредит в 100 тыс. руб., патроны, несколько пулемётов, присылки
русских инструкторов. Управляющий МИД России А.Нератов рекомендовал
Щекину заявить, что Россия «не может взять на себя организацию
замышляемого им движения для образования самостоятельной области в
Тарбагатае и Или, но указав ему, что то или другое решение по этому
вопросу будет зависеть от хода событий».
В июле 1912-го министр иностранных дел России С.Сазонов в записке
председателю Совета министров России В.Коковцову излагал свой план: надо
пожертвовать и уступить Китаю Баргу (Маньчжурию), Внутреннюю Монголию и
Урянхайский край, но добиваться вывода из-под китайской юрисдикции
Монгольского Алтая и Кобдо, что наиболее «соответствовало бы нашим
интересам», ибо в «этнографическом, географическом и экономическом
отношениях» она (Западная Монголия) «представляет удобный заслон от
Китая». Собственно, ради того и «путешествовал» по Халхе такой
замечательный человек, как П.Козлов. А 14 ноября 1912-го министр Сазонов
предельно чётко инструктировал российского посланника в Пекине
В.Крупенского: «Алтайский округ было бы также желательно соединить с
Халхой, то есть включить Алтай в автономную Монголию».
Информируя военного министра Сухомлинова о взятии монголами Кобдо,
С.Сазонов отмечал, что это событие «существенно изменило положение в
Западной Монголии». В условиях подготовки китайцами наступления на этот
город Сазонов предлагал организовать «внушительную демонстрацию»
посылкой военного отряда, «дабы остановить попытки китайцев предпринять
военную экспедицию в западные аймаки Халхи». Предлагал также снабдить
монголов оружием.
Отряд из трех сотен казаков с пулемётами и взводом артиллерии был
сформирован в Иркутском военном округе и готов был по приказу немедленно
отправиться в Монгольский Алтай. Положительно был решен и вопрос о
продаже монгольскому правительству оружия: 6 тыс. винтовок, 3 млн.
патронов к ним, 2 тыс. драгунских шашек, вьючных пулеметов — 2 и лёгких
орудий — тоже два.
Князь Палта вёл себя, по определению В.Хлюпина, как угорь: на словах
соглашался на всё — поднять антикитайское восстание, провозгласить
автономию, независимость, вообще присоединить свой округ к России, но на
деле — судорожно стягивал к столице округа военные силы и готовился к
обороне. Инспирировать антикитайское восстание внутри округа российским
спецслужбам не удалось, оставалось одно — военная акция. К концу 1912
года путём титанических усилий русской агентуре удалось сколотить
освободительную армию, засевшую на границе Алтая с Монголией (Кобдо).
Набрали около 3 тысяч солдат — монголов, урянхайцев, казахов, вооружили
современным стрелковым оружием. Формально командовал войском знатный
монгол Максарджав, фактически — астраханский калмык и «непревзойдённый
авантюрист» Джа-лама (Дамби Джамцан-лама). Главным советником числился у
него один из русских «путешественников» — офицер Харанов.
Продолжение в следующем номере.
№
26, 2005 год |
Как
никогда, на этой неделе Рыбам нужно отнестись ко всему с большой серьёзностью.
От этого будет зависеть многое в вашей жизни. В понедельник очень возможна
некоторая прибыль. Во вторник, доверившись своей интуиции, вы сможете принять
единственно правильное решение. В среду и четверг вы почувствуете упадок сил, и
вам захочется уйти от повседневной действительности. В пятницу плохое настроение
ещё не пройдет, но уже наступит заметное улучшение. В субботу и воскресенье
появится уверенность в собственных силах, и вы поймете, что ваши надежды близки
к исполнению. 