О своих литературных предпочтениях и о ситуации в современной мировой литературе рассказывает доктор филологических наук, профессор кафедры теории и истории мировой литературы РГУ, известный в стране и за рубежом специалист по Владимиру Набокову Александр Люксембург.
N: — Из чего возникло ваше увлечение литературой, как книги появились в вашей жизни?
А.Л.: — У нас дом был всегда книжный. Отец преподавал на кафедре всеобщей истории западную историю, дед был известным в городе адвокатом. Я с детства обитал среди книг. У нас было две комнаты, и в одной из них от пола до потолка по всему периметру тянулись стеллажи с книгами. В пять лет я понял, что книги — это святое, с шести начал записывать, что прочитал. Одной из первых прочитанных книг был «Всадник без головы» Майна Рида. С самого раннего возраста во мне проявилась коллекционерская жилка, отсюда — создание частной домашней библиотеки, которая постоянно расширяется.
N: — Какими экземплярами этой библиотеки вы особенно дорожите?
А.Л.: — Некоторые книги у меня в нескольких экземплярах — новые и старые издания. В каких-то мне важна вступительная статья (например, «Имя Розы» со статьей Лотмана), в каких-то — комментарии. Очень ценю довоенное собрание сочинений Дидро издательства «Академия», тринадцатитомник Мопассана, изданный «Художественной литературой». Это книги, проверенные временем.
N: — Почему вы обратились к мировой литературе, а не, скажем, к отечественной?
А.Л.: — У нас дома всегда культивировалась именно мировая литература. В те годы общество было закрытым, и именно эта литература повествовала о другом мире, была путем туда, куда не существовало иного доступа.
N: — А путь к современным постмодернистским авторам был долгим?
А.Л.: — На разных этапах жизни я читал разных авторов. Начиналось все с мировой приключенческой литературы, с вышеупомянутого Майна Рида, Жюля Верна, Конана Дойля. В юности я читал классику XIX века: Диккенса, Бальзака, Золя. Позже меня стали привлекать писатели модернистского круга — Фолкнер, Томас Манн. Потом возникли фигуры Кортасара, Фаулза, Павича — тех авторов, которых я читаю до сих пор. В какой-то момент мне стало интересно, как сделана, как устроена книга, ее анатомия, живая ткань, общая закономерность.
N: — И особой статьей ваших научных и читательских интересов всегда был Набоков. В престижнейшем пятитомном собрании сочинений Набокова американского периода издательства «Симпозиум» помещен ваш перевод «Смеха в темноте», вступительная статья и комментарии тоже принадлежат вам. Чем вам так близок этот автор?
А.Л.: — Сначала Набоков был для меня фигурой самиздата, запретным плодом, к которому все хотят прикоснуться. В Ростове в 1970-е годы до него добраться было невозможно, в Москве во время учебы Набоков начался для меня с «Приглашения на казнь» в английской версии. Это была странная, завораживающая проза. Я понял, что это здорово, но почему, ответить не мог. Меня предельно заинтересовала комбинаторика произведения, редкая лексика. Тогда же был ксерокс «Дара», который мне дали на два дня, я читал в дикой спешке, заглатывал, ничего не мог понять и вынес только стойкое желание в этом разобраться. Когда шлюзы в эпоху перестройки открылись, я решил на время оставить все прежние литературные занятия, и в конце 1980-х годов Набоков начал для меня приоткрываться. Я стал анализировать систему внутренних интертекстуальных связей. Для Набокова была чрезвычайно важна анатомия произведения: известно, что он писал части текста на карточках, а потом складывал их в оптимальном порядке. Меня очень заинтересовал роман «Ада» — он был загадкой от начала до конца и состоял из десятка маленьких, средних и больших загадок. Известно, что Набоков был мультиязычным писателем, писателем трех культур: русской, английской и французской. Весь его роман построен на игре с сюжетами и фабулами, взятыми из французских, английских и русских текстов, на языковых каламбурах, на взаимопроникновении трех культур.
Мне всегда была интересна игровая поэтика. Сейчас я собираюсь написать книгу об этом. Есть определенные тексты, которые сознательно строятся на устойчивых игровых отношениях писателя и читателя, и это не обязательно тексты современных писателей-постмодернистов. Можно вспомнить хотя бы Стерна.
N: — Уже упомянутый вами Павич в одном из своих интервью говорит о том, что современным игровым текстам нужен талантливый читатель, который творит наравне с автором. Вы часто встречаете таких читателей?
А.Л.: — Талантливые читатели есть. Другое дело, что сегодня, и уже довольно давно, читателю невозможно знать всю мировую литературу, даже в рамках постмодернизма невозможно уследить за всем. Есть авторы, которые пишут нарочито элитарно, и понять их могут только профессиональные филологи, но такой вот герметичный текст ничего не принесет автору, он не станет достоянием национальной культуры. Даже подготовленный читатель-эстет любит элементы занимательности. Я думаю, признак современной литературы — это тексты с двойным дном, внешне увлекательные и понятные массовому читателю и при этом содержащие игровые ловушки, изощрения, загадки, сложные филологические изыски. И Набоков, и Фаулз, и Павич, и наш Пелевин — из числа авторов книг с двойным дном.
N: — Каковы перспективы современной литературы? Постмодернистский период не кажется вам слишком затянувшимся, что ждет читателей в ближайшем будущем?
А.Л.: — Даже если сейчас появилось что-то принципиально новое, мы, скорее всего, этого не замечаем. Должно пройти какое-то время. В 1960-е годы английскую писательницу Айрис Мердок считали очень странной, но тогда ее и не могли понять — самого термина «постмодернизм» не существовало. Должно было пройти двадцать лет, чтобы теоретики осмыслили происходящее в шестидесятые годы. Постмодернизм — это оптимальная реакция современной культуры на то стрессовое состояние, в котором находится человечество, потерявшее ценности и ориентиры, идеальная адаптация к кризису. Под сомнение поставлены все основы, которые некогда определяли смысл существования. Сейчас перед людьми стоит проблема преодоления абсурда жизни, и только когда вернется смысл и абсурд будет преодолен, в культуре возникнет нечто новое, наступит новая эпоха.
N: — Что кажется вам событием, особенно ценными экземплярами из появившегося в последнее время на полках книжных магазинов ?
А.Л.: — Из писательских имен я бы назвал Мирче Элиаде, автора очень для меня важного. Это представитель магического реализма в чистом виде, глубина его текстов, игра фантазии будоражат воображение. Еще две книги, которые показались интересными, — «Наш советский новояз» Станислава Рассадина и «Язык Третьего рейха» Виктора Кремперера.
N: — А в Ростове есть писатели, которые вам интересны?
А.Л.: — Если бы у нас появился автор, пересекающийся с моими занятиями игровой литературой, я бы им заинтересовался. Но пока такого нет. Недавно совместно с Амурханом Яндиевым мы написали книгу «Серийный убийца. Портрет в интерьере» о Муханкине. Меня заинтересовали тексты этого серийного убийцы, человека с семиклассным образованием, который написал девять тетрадей мемуаров. Для своего уровня он обладает несомненным писательским даром, особенно ему удаются диалоги. Если бы ростовские журналисты так писали, их уровень бы сильно повысился. В трех тетрадях Муханкин демонстрирует взгляд на себя изнутри, занимается самоанализом. Есть у него и любовная лирика. И целая тетрадь, посвященная критике Бухановского. Это уникальный материал.
N: — Вы сами собираетесь что-то издавать в ближайшее время?
А.Л.: — Я уже довольно давно работаю над Словарем сленга, еще — вышеупомянутая книга об игровой литературе. И о последнем замысле я пока говорить не буду, надеюсь, он сильно удивит нашу университетскую общественность.
Беседовала Надежда Волкова
|