Вернуться в оглавление №623

Тень Победы

«Город N» продолжает серию публикаций, посвященных юбилею Победы. Редакция получает читательские отклики — многим хочется рассказать о военных воспоминаниях, хранящихся в семье. Журналисты «Города N» решили тоже внести свой вклад в эту летопись. Выставка в новом Музее современного изобразительного искусства — одно из действительно интересных событий, важных благодаря документальности картин ростовских жудожников, видевших войну лицом к лицу.

Евгений Шепелев, заместитель председателя областного Законодательного Собрания:

— Мой дедушка воевал и пропал без вести. Мама и бабушка пережили в Ростове оккупацию. Перед приходом немцев мама успела закончить два курса мединститута и, когда город освободили, ушла на фронт санитаркой. Со своим санитарным поездом она дошла до Берлина. Бабушка и мама иногда, не очень охотно, вспоминали о пережитом, и всегда эти рассказы оканчивались слезами. Война забрала у них и близких, и друзей. Наверное, самое ужасное время было во время оккупации Ростова. Запомнились жуткие подробности из таких рассказов. Бабушка помнила гитлеровские облавы и то, как увозили расстреливать евреев в Змиевку. Мать иногда вспоминала, как выходя из укрытий после бомбежек, можно было видеть на деревьях, на зданиях останки человеческих тел, частицы тех, кто почему-то не успел укрыться от разрыва бомбы. Мирное население при немцах жило впроголодь, и, как говорила бабушка, встречался даже каннибализм. У мамы судьба сложилась сурово. В конце войны она вышла замуж, но ее муж, отец моего брата — он был летчиком, — в 1946-м погиб под Краковом. Мама с Володей приехали в Ростов к бабушке. Образование продолжить уже не удалось. Она очень много работала, в сорок девятом родился я, вскоре не стало и моего отца, и она практически одна поднимала нас. Прожила очень тяжелую жизнь. Из того периода в нашей семье почти не осталось даже фотографий. Они почему-то были уничтожены. Наверное, это сделали после того, как пришло известие, что дед пропал без вести. Эти факты всячески скрывались. Время было такое, все боялись, что родственник может оказаться в плену. Даже после войны подобная информация тщательно изучалась известными органами. Я соприкоснулся с последствиями войны много лет спустя, наверное в 1970-х. Помню, когда стали разбирать старые дома, было видно, что это обложенные свежими кирпичами каркасы не до конца разрушенных во время войны зданий. Наверное, если остов сохранялся, его просто обкладывали по новой, перекрытия восстанавливали, а фундаменты не трогали. Не до того, видно, было. В таких домах жили многие ростовчане всего несколько лет назад. К сожалению, и мамы, и бабушки уже нет с нами, остаются только память о них и горечь от того, что не успел дать им больше заботы, комфорта. Может, поэтому стараюсь успеть сделать что-то полезное для тех ветеранов, кто еще жив. Взял у председателя Совета ветеранов моего депутатского округа список самых заслуженных фронтовиков, вместе с нашими предприятиями поставим им 12 новых газовых плит. Всем, кому сможем, привезем подарки к празднику. Им, наверное, больше всего сейчас нужны наша забота, память и уважение к тому, что они для нас сделали.

Ольга Курушина, редактор отдела «Политика» «Города N»:

— Спасибо маме и папе за то, что я родилась 9 мая. Наверное, оттого, что в любой день моего рождения полдня всегда проходит на параде или на памятном митинге, а первый тост всегда — за Победу, она значит для меня очень много.

Я поздний, младший ребенок и поэтому о войне мне рассказывали не только бабушка и дед, но даже мама с папой. Мама четырехлетней малышкой с бабушкой и старшей сестренкой больше года прожила в оккупации. Ее, тетю и бабушку спасло, наверное, то, что в их деревне стояла румынская оккупационная часть. Жадные и вороватые румыны обобрали жителей до нитки, но в прямом смысле слова не зверствовали: из деревни ни один человек не попал в душегубку — в передвижную газовую камеру, сооруженную в кузове грузовика. Как теперь рассказывают анапские экскурсоводы, этот чудовищный опыт впервые фашисты применили именно на Кубани в конце 1942-го.

Я до сих пор удивляюсь тому, что из того страшного и голодного года мама запомнила фотографию, которую повесил на стене у них дома квартировавший румынский офицер: у него было пятеро детей, и все они стояли перед фотографом босиком на земляном полу. Он, наверное, был из бедной семьи, но стыдился этого и на ломаном русском объяснял удивленным крестьянкам, что обувь у них есть, просто обуться забыли.

Бабушка очень скупо вспоминала то время. Ее нет с нами уже двадцать лет, и, возможно, она просто не дожила до того момента, когда, вспоминая о войне, стало принято говорить не только о подвигах и славе, но и о лишениях и ужасах обычных, не воевавших людей. На стене их крайней хатки румыны повесили листовку, в которой предупреждали население о том, что в случае неповиновения оккупационным властям, причинения вреда их имуществу или нападения на солдат деревню сожгут. Вместе с жителями. Тринадцать месяцев они жили в постоянном ожидании ужасной смерти. Много лет бабуля вспоминала как о чуде и то, что ни один односельчанин, даже из тех, с кем в мирное время, и до, и после войны, случались размолвки и перебранки, не выдал ее — жену коммуниста. В оккупации она еще не знала, что осталась вдовой.

Еще в детстве мне объяснили, что война настигала всех, даже если жили они за тысячи километров от мест боев. Папина мама умерла в 1947-м совсем молодой женщиной, подорвав здоровье на металлургическом заводе на Урале. Бронь была только у мужчин-сталеваров. А уйму тяжеленной работы в горячих доменных цехах выполняли женщины.

Дедушка тоже давно умер. Он не любил рассказывать о боях, но с удовольствием повторял удивительную историю о том, как во время атаки, когда немцы прижали их своим огнем к земле, он увидел молоденькую медсестру, которая ползла к раненому солдату. Когда она оказалась поближе, он узнал в ней свою младшую сестренку Шурку, с которой не виделся с того времени, как его призвали в армию на странную финскую войну. Встреча их была короткой, и дальше они снова воевали врозь. Сейчас, когда по случаю мы перебираем дедушкины награды, которые хранятся в доме родителей, понимаю, что он был отважным солдатом: орден Красной Звезды, орден Славы и медаль «За отвагу» — достойный набор для фронтовика, который начал воевать с финской войны, а закончил на Дальнем Востоке.

Еще один из наших родных с 1946-го восемь лет отсидел в лагере. После освобождения Западной Украины он помогал там устанавливать советскую власть, боролся с бандами, как тогда говорили, недобитых националистов. В одной из стычек с ними часть его отряда попала в засаду, и в бою погибли совсем молоденькие мальчишки, которые на фронт по возрасту уже не успели. Он тогда поклялся, что выследит бандитов и не даст им уйти живыми. Дядя Вася сдержал свое слово и как-то буднично рассказывал о том, что собственноручно расстрелял их главаря, вместо того чтобы арестовать и отдать под суд. Попал в лагерь за самосуд. Но никогда не раскаивался в том, что сделал. В середине 1970-х по почте ему пришло письмо, в котором его известили о том, что он полностью реабилитирован.