Женщина и война

Передо мной сидит женщина, память которой хранит уникальные события военных лет. Александра Яковлевна Никонорова – жительница города Сарова. Рассказывает о войне, а по щекам ее текут слезы.

– Родилась я 1 июня 1922 года в Воронежской области. После школы поехала учиться в Воронеж, здесь же потом и начала работать. О том, что началась война, узнала в воскресенье, 22 июня 1941 года. В понедельник как обычно вышла на работу. А после я и две мои подруги отправились в военкомат проситься на фронт добровольцами. Было нам тогда 18-19 лет. Мы были худенькие, как подростки. В военкомате нас встретил военный, высокий и широкий в плечах. Посмотрел свысока и сказал: «Девушки, подрастите немного». Мы развернулись и ушли. Это было 23 июня, а 7 июля нам всем троим пришли повестки из военкомата. «Девушки, вы хотели воевать, – встретил нас тот же военный, – собирайтесь, завтра поедете». Так началась моя военная история. Нас привезли в Отрожку – город, недалеко от Воронежа. Мы попали в военно-ветеринарный лазарет, который располагался в здании бывшей школы. Учились ходить строем, бегать, ползать по-пластунски, изучали пистолет и винтовку: разбирали и собирали, учились стрелять. Ползать у меня получалось хорошо, но со строевой подготовкой было сложнее: все маршировали левой-правой, а я – правой-левой. И никак у меня не получалось в ногу со всеми. Наконец командир сказал: «Я сейчас привяжу тебе к правой ноге сено, а к левой – солому, выведу перед строем, и будешь маршировать: «сено – солома, сено – солома». Я заплакала, было ужасно стыдно: «Это от большого усердия у меня не получается. Я так стараюсь!» Еще нас учили водить грузовую машину и ездить верхом на лошади. Помню, стремя было ужасно высоко.

Мы учились, а Воронеж уже бомбили. Как только приходили в столовую на обед – налетали немецкие самолеты.

Сестра милосердия

После окончания учебы нас всех отправили на поезде в южном направлении. Доехали до станции Миллерово, и вдруг остановили состав. Пришло сообщение: «Вы едете навстречу немцам. Немцы на подходе». Развернулись, поехали в другую сторону. В Москве нас расформировали. Меня направили в военно-санитарную «летучку» № 762. Это был товарный состав с деревянными нарами в каждом вагоне. Мы вывозили раненых с фронта. Здесь были вагон для медсестер, вагон-операционная, вагон с медикаментами, три вагона с тяжелоранеными. Нашей задачей было увезти раненых подальше от передовой и передать их санитарному поезду. Он был оснащен специальным оборудованием, и вагоны там были не товарные, а такие как сейчас в современных поездах. Мы ехали до места назначения 2-3-е суток, перегружали раненых и снова отправлялись на фронт. На крыше каждого вагона нашей «летучки» был нарисован большой красный крест, чтобы с самолета было видно кого везут. Такие вагоны бомбить не положено. Но немцы нас бомбили. Просто гнались за нами. Я обслуживала тяжелораненых (три вагона), оставить их не имела права, поэтому никогда из вагона не убегала – пряталась под нары. А если поезд стоял – залезала под вагон и ложилась, прижавшись к колесу. Думала: «Колесо все равно не пробьет». А когда вылезала из-под вагона, бывало – весь хвост поезда был разбит. Но и те, кто выбегал, зачастую были тут же убиты. С самолетов хорошо было видно, как они бегут в лес, и немцы стреляли по ним.

Фронтовые будни

Но самое страшное было в Смоленске. Мы ехали туда, думали, что раненых выгрузим, но от города торчали одни трубы. Смоленск горел так, что ночью хоть иголку подбирай. Здесь была узловая станция, где скапливались составы с солдатами, с танками, банно-прачечный отряд. Немцы нас начали бомбить. Ходячие и легкораненые выбегали из вагонов и прятались в бетонном убежище, которое сами немцы когда-то построили. Я осталась в вагоне. Наш поезд двинулся на авось. Машинист на свой страх и риск смог вывезти поезд из-под огня. Ему потом присвоили звание Героя Советского Союза за спасение раненых.

На станцию мы вернулись пешком – оказывать помощь раненым. А немцы еще сбрасывали бомбы замедленного действия. Бетонное бомбоубежище было разбито. Все, кто прятался в нем, погибли. Стоял страшный стон – кричали, плакали, звали на помощь раненые. Я подошла к одному, у него на животе – жгут, потому что нога перебита чуть ниже колена. Сразу сняла жгут, наложила его на бедро и стала осматривать ногу. Кровь лилась из сапога. Смотрю, а ноги-то и нет – вся осталась в сапоге, висит на кусочке кожи. Взяла перочинный нож, разрезала сапог, отрезала ногу, солдата отправили в госпиталь.

Помню еще один страшный случай. Едем мы, а в вагоне сильно кричит офицер: «Сестра, меня черви грызут». У него ранение в грудь. Так сильно кричал. Я разрезала повязку на груди, подняла, а с нее на пол посыпались толстые белые черви, вокруг раны – гной и кровь. Голова у меня закружилась, в глазах потемнело. Но потом взяла себя в руки, промыла рану, обработала, наложила новую повязку, и раненый тут же уснул.

Пришлось мне однажды даже принимать роды. С фронта вместе с ранеными везли беременную женщину. Она воевала на передовой до последнего. Погрузились, едем. Вдруг бегут за мной: «В последнем вагоне женщина рожает!» Я – туда. Она кричит, а вокруг – одни мужчины. Перегородила простыней часть вагона и стала принимать роды. Все прошло хорошо. Родилась девочка.

Сапоги, ну куда от них денешься?

Когда наступало затишье на фронте, нашу «летучку» завозили в тупик. И мы начинали стирать белье. Закладывали простыни в большие железные баки, заливали водой, засыпали золой и палками мешали. Потом сушили и заправляли нары. Сами ходили в лес за дровами. В каждом вагоне была печка, на ней готовили еду. Если была возможность, ходили за клюквой – это были наши единственные витамины зимой. Брели за ней по колено в воде, и так несколько раз. Удивительно, но я ничем не болела, кроме малярии. Серьезных ранений тоже не было. Но однажды сидела у окна, в большой палец правой руки угодил осколок. Рука позже посинела и раздулась, делали операцию под общим наркозом.

Ели мы пустую кашу – без соли и сахара. На обед зимой – суп из мороженой картошки. Однажды дают суп, а там – мясо. Впервые за несколько лет! Я наелась, а меня потом спрашивают:

– Вкусно было?

– Вкусно!

– Это мы лошадь нашли дохлую!

Тут меня как стало рвать – кто знает, сколько она пролежала. Но плохо никому, кроме меня, не было.

Чай пили с солью. Хлеб черный посыпаем солью и кипятком запиваем. Белого хлеба мы не видели. Давали нам иногда паек – 100 грамм водки и пачку табаку. Мы его копили, а когда встречался вагон с бойцами – продавали, а деньги прятали. Хотя тратить их тогда было некуда. Бывало, и без обеда оставались – когда ехали день и ночь без остановки. В нашем поезде было человек 10 девчонок и 15 пожилых мужчин – санитаров, не пригодных к строевой службе. У девчонок – косы. Зимой мы мыли волосы на улице. Нагреем воды в печке. Поезд стоит – выносим таз, одна другой польет, быстро оборачиваем голову полотенцем, и бегом к печке – сушиться.

Бомбили нас, когда ехали на передовую и оттуда. Бомбили всегда. Подъезжаем к фронту, на остановках выходим из вагонов и начинаем с девчонками прощаться – плачем, целуемся – как будто навсегда расстаемся. Потом по своим вагонам расходимся. Бомбежки – это на войне, наверно, самое страшное. Как-то пришлось мне с подругами укрываться в убежище. Бомбить начали ночью. Для солдата самое главное – документы, они – в гимнастерке. Накинула гимнастерку и – бегом в убежище. Стоим, руки дрожат от страха, и вокруг – многие без штанов.

Был и такой случай. Пришлось мне отвозить двух больных солдат на станцию Бологое Калининской области. Дело было зимой. Подъезжаем к мосту, вдруг слышим – летят самолеты. Я направляю сани вдоль речки, поехали по льду, встали. Бомбы летят. Страшно. У солдат, лежащих в санях, высокая температура, встать не могут. Я прыгнула в сугроб, закопалась в него с головой: если убьют – я ничего не увижу и не услышу. Повезло. Немцы разбили мост и улетели.

Мы находились в Восточной Пруссии в основном в районе Кенигсберга (теперь Калининград). Я, лейтенант медицинской службы, состояла в войсках 39-ой армии 3-го Белорусского фронта. Была дважды награждена медалью «За боевые заслуги», медалью «За взятие Кенигсберга», мне присвоено звание «Отличник санитарной службы». Когда объявили конец войны, мы были в Прибалтике. Литовцы, эстонцы выбежали из домов, подхватили нас на руки. Мы – и плачем, и смеемся. Такое счастье было. Солдаты от радости стали стрелять в небо из пистолетов и пулеметов.

За победу над Японией

Потом нас погрузили в другой эшелон и повезли куда – не знаем. Оказалось – на Дальний Восток. Девчонки – в слезы, надеялись, что домой вернемся. Тут я была до декабря 1945 года. Побывала в Мукдене, Чанчуне, Харбине. Раненых в нашу «летучку» здесь не поступало. Но я как старшая заготавливала перевязочный материал, ездила за медикаментами на «рикшах» (японская повозка) в город. 30 сентября получила медаль «За победу над Японией».

Когда уезжали домой, каждому дали большую коробку сухого сыра (это такой порошок – его разводили в кружке горячей водой, и получался отличный сыр, лучше чем наш плавленый), коробку галет и несколько банок тушенки. Еще нам давали денежный паек. На него я купила себе несколько японских халатов. (Ткани очень красивые). Потом дома из них сшила себе платье. Ехали мы в Москву долго, несколько месяцев. Приехали чуть ли не весной. Война закончилась, никому уже мы были не нужны. Мы отдыхали – нас не бомбили. Писем из дома мы не получали. Я не знала, что моя семья была эвакуирована из Воронежа в Куйбышев. На фронте были еще мой отец и старший брат. Отец – танкистом. Пришел весь обожженный, руки белые. Но оба вернулись живыми. Младший брат всю войну работал на заводе, мать жила с ним. Перед окончательной отправкой домой нам выдали продукты и подъемные – деньги по тем временам очень большие – мы стали «богачами».

Я вернулась в Воронеж, потом уехала в Куйбышев. Работала там в инфекционной больнице. Вышла замуж, муж был начальником участка на заводе. Потом его перевели в Арзамас-16. Я устроилась в ясли № 3, что на проспекте Мира, проработала там до 1982 года. После смерти мужа (1983) опять пошла работать в ОДДУ. Общий трудовой стаж – 37 лет. Вырастила двоих сыновей.

Как хорошо, что по прошествии 60-ти лет мы имеем возможность встречаться с участниками тех ужасных боев. Но человеческая жизнь не бесконечна, продлить ее может лишь память, которая одна побеждает время. Люди, вынесшие великую войну, выигравшие ее, помогают нам, молодым, осознать сегодня значимость сделанного и пережитого ими. Спасибо им за все, и за память тоже. Ведь если войну забывают, начинается новая война...

Елена Монахова