Как мы седели в двадцать лет

Разговаривая с ветераном, спросила: «Ваша фамилия – от слова «мишень»?» «Да». Наверное, он всю жизнь учился принимать удары судьбы: сначала пули и осколки фаустпатронов, а потом – житейские невзгоды. Но для кого бы ни был мишенью Иван Тимофеевич, он остается верен принципу: стоять за правду до последнего.

С малых лет Иван Мишенин хорошо усвоил две истины: нужно кричать, чтобы тебя услышали, и нужно знать, зачем живешь. Деревенских детей не очень-то баловали, да и время было голодное: жив – хорошо, помер – царствие небесное. И жизни сам учись. Вот Ваня и учился. Причем занятия себе придумывал, по деревенским меркам, мудреные: любил читать и импровизировал на баяне – до сих пор жалеет, что не смог развить свои музыкальные способности. Сегодняшнее увлечение поэзией называет отдушиной.

Какая все же немыслимая жестокость – война. Как рассказывает Иван Тимофеевич, на танке едешь и бьешь туда, где только увидишь малейшее шевеление: по кусту, по холмику – по всему, откуда может вылететь коварный фаустпатрон, пробивающий танковую броню.

– Такой случай был. Стоит стог сена. Вижу – что-то там шевелится, какие-то каски мелькают. Открыли огонь по ним, дым развеялся, а они все двигаются и двигаются. Стал наблюдать: оказывается, это немцы пять касок положили рядом и дергают их за веревочки. А я своих ругаю – кто ж так стреляет? И выстрелил прямо по стогу... После нашли двух убитых немцев.

У них все просчитано было. Когда я высунулся посмотреть, что это за странные каски, притаившийся немецкий снайпер выстрелил в меня. Пуля летела прямо в сердце. Судьба сохранила меня в тот раз: я повернулся, и пуля, чиркнув по груди, пробила записную книжку, срикошетила и, попав в башню танка, закрутилась, забилась, как пойманная мышь...

«Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». Я обожаю поэтессу Юлию Друнину. Но, может быть, она служила в пехоте, а там совсем другое ощущение страха. Раз я видел картину, которая так и стоит у меня перед глазами. Заход солнца. Лежит немолодой пехотинец с папироской в пальцах. А он, видимо, уже убит, потому что снег падает на его лицо и не тает. А папироска горит и дымится. Страшно это. Когда на глазах умирает человек, это страшно...

А когда я сижу в танке, то ничего не вижу, ничего не слышу. Все против меня: снайпер бьет, артиллерист бьет, гранатометчик бьет. Мне некогда пугаться.

Я всю войну не курил. Друзья смолили самокрутки. Однажды залез к одному в башню – а у него там двадцать пять штук скрученных лежит. Спрашиваю: «Зачем?» А он удивляется: «Как зачем? А ты что, во время атаки не куришь?» Да какое – куришь, нужно немцев ловить! А танкисты смолят – за тридцать минут атаки пятнадцать «козьих ножек». Ну, может, им и страшно. А мне некогда. Пока немцев не разметаю, не оторвусь от окошка.

В бою зевать нельзя. У танкиста святое правило: если машину подбили – сразу выскакивай. Потому что следом второй снаряд тебя обязательно убьет. Бывало, я выскакивал в последнюю долю секунды...

...А вообще, скажу вам, немцы воевали очень здорово. Не просто здорово – грамотно, классически. Я не хочу кривить душой. Сейчас многие говорят: не надо ничего вспоминать – победили, и все! Нет, надо!

Помните, у Юрия Озерова в киноэпопее «Огненная дуга» командир девятнадцатой дивизии, окруженной под Курском, докладывает Манштейну: «Герр маршал, девятнадцатой дивизии больше нет». И стреляется следом. Конечно, эффектный момент, но, уверяю вас, все было по-другому. Он погиб в бою, я сам видел его убитым...

С генералом Катуковым у меня была интересная встреча. Помню, под Белгородом гоню десять танков в свою часть. На пути – мост. На мосту – машина «виллис» с радиостанцией и человек пятнадцать офицеров. Я им кричу, чтобы убирали с моста машину. А они мне: «Подожди, танкист, починимся». А я им: «Мне генерал Катуков сказал, что, если я сегодня не доставлю танки по назначению, он мою голову повернет в другую сторону». И словцо добавил непечатное. Они смеются, я не пойму чему.

А из-под моста человек поднимается, я даже на него внимания не обратил поначалу – сапоги, полушубок, танкошлем, как у всех у нас. И ко мне: «Так уж Катуков приказал?». – «Да, Катуков». – «Из какой бригады?» – «Из 86-й отдельной танковой». – «Так, лейтенант, передавай привет полковнику Кузнецову». – «От кого?» – «От генерала Катукова». И раскрывает полушубок, а там у него на погонах (он тогда генерал-лейтенантом был) три большие звезды. Когда мы во второй раз с ним встретились, уже ближе к Германии, он меня спрашивает: «Где я тебя, лейтенант, видел?» Я ему не признался.

Много жутких случаев на войне было, а все равно жить хотелось. Помню, как мы с напарником по-детски радовались, хохотали, лицом в траву, когда убежали от немецкого «тигра». В девятнадцать лет жизнь все равно прекрасна!

– Жалею ли я о том, что развалился Советский Союз? Жалко, что распалась великая страна. А то, что меня столько лет обманывали, – это обидно. Я же и воевал – за коммунизм.

И жалко, что Бог хороших и талантливых людей слишком быстро к себе прибирает. Моя внучка – Юля Голикова – погибла в 19 лет. А какая была! И пела, и стихи писала, и красивая была. Я ей книгу стихотворений посвятил...