УТРО С КУЛЬТУРТРЕГЕРОМ.........
Эдуард БОЯКОВ. Его знают в стране как человека, который придумал театральный фестиваль “Золотая маска”. Его называют самым успешным продюсером России. Говорят, он ворочает миллионами. Он умудряется осуществлять успешные и масштабные проекты там, где, казалось бы, все всегда шло по остаточному принципу. “Маска” шагнула во второе десятилетие, налаженный механизм работает как часы, а учредитель феста только иногда в цирке в шлеме прилетит с небес, открывая очередную презентацию национального театрального бестселлера. “Золотая маска” — это во многом Бояков, его вкусы и идеи, которые сегодня транслируются по всей России и за рубеж и во многом определяют театральный и — шире — культурный процесс.
Проект “Утро с культуртрегером” в рамках Конгресса партнеров программы “Культурная столица Поволжья”, в течение нескольких дней подряд собиравший аудиторию на встречу с известными деятелями отечественной и мировой культуры, был рассчитан на людей неленивых. Во-первых, встречи происходили хоть и под чашечку кофе, но, по выражению одного из участников, “в чертову рань”. Во-вторых, в эту рань нужно было еще и напряженно размышлять (культуртрегер, как известно, тот, кто несет культуру в массы), думать, иногда спорить. Потому что “Утро” не только давало возможность общения, но и неминуемо выводило собеседников на очень серьезные, иногда “неудобные” темы. Одним из героев “Утра” был московский продюсер Эдуард БОЯКОВ.
Сегодня я стараюсь объединять разноплановый театр уже не просто внутри каких-то театральных жанровых конструкций, но и с другими видами искусства. Это то, что сейчас интересует меня больше всего. На меня во многом повлияли, помимо воронежских профессоров-филологов, мои сумасшедшие друзья в Питере. Это была бесшабашная жизнь, многие из друзей уже ушли, но это было ощущение какой-то параллельной жизни, иных измерений, иных возможноситей. Я мог, к примеру, слушать оркестр Мравинского, но рядом были “Сайгон”, Гребенщиков, питерский рок. Влияний было много, и они во многом были взаимоисключающими. Есть люди, которые лучше других разбираются в каких-то самых радикальных жанрах современного искусства. Есть люди, которые лучше разбираются в опере. В ритуально-религиозных жанрах. Мое качество и моя ценность (как я надеюсь) заключаются именно в том, что я стараюсь объединить необъединяемое и находить в многообразии крупицы чего-то универсального.
На самом деле искусство живет везде. Даже в самых “ужасных” чиновничьих головах. Даже в испитых, изможденных телах людей, умирающих от наркотиков. В армии, на пограничной заставе я вдруг понял: бывают ситуации, когда сам выбираешь себе компанию, а бывают — когда от тебя это не зависит. Такая вот подводная лодка, и мы никуда друг от друга не денемся. А количество гениев, талантов, бездарей и идиотов во всех социальных группах примерно одинаковое. И надо что-то делать, здесь.
Ситуацию с российской культурной политикой я оцениваю как клиническую. В обществе кризис. Мы больны во всем, что касается государства, отношения государства к такой институции, как культура. Это вообще тема для психоаналитиков! Современное государство, безусловно, боится современной культуры. Я имею в виду не творчество художника Олега Кулика. Но культура — и не дом престарелых, как можно было бы подумать, слушая наших государственных мужей. В трех последних посланиях Федеральному собранию президент единожды употребил слово “культура” — последним. Единожды! И это для меня катастрофа. Это показатель того, что мы сегодня переживаем в современной России. Культура не позиционируется государством как ценность.
Наш президент говорит о качестве жизни, о жилищной реформе, об экономическом росте, об удвоении ВВП, о банковской сфере, не понимая, что без серьезной работы на поле культурной политики никакой ВВП не удвоится. Это практически невозможно — при том развитии демократических институтов, которое мы имеем. Раньше можно было приказать, сегодня можно только вдохновить. А вдохновение приходит только через культуру. Мы должны понимать, что культура выше бизнеса, выше экономики, потому что она формирует среду, в которой существуют бизнес и экономика. Культура выше морали, потому что она формирует эту самую мораль, развивает ее.
Можно привести кучу примеров из человеческой истории, когда именно художники провоцировали или просто констатировали ситуацию изменения какой-то серьезной парадигмы, этнической, например. Наше общество сейчас тяготеет к другому типу культуры и морали — нужно все зафиксировать, осмыслить. Я сейчас затеваю вместе со своими друзьями, крупнейшими профессионалами в разных областях искусства, проект создания междисциплинарной ассоциации деятелей искусства. Мне кажется, ее очень не хватает. Этот проект должен будет заниматься идеологией — в смысле культурной политики. А еще — аналитикой. Даже точнее — рефлексией. Наша культура больна еще и тем, что она не предполагает никакой рефлексии. Мы не знаем, в какой стране мы живем, какое телевидение имеем, какие у нас кино и литература. Такая ситуация очень выгодна, например, телевизионщикам: они сразу начинают говорить о “рейтингах, которые работают”. Это выгодно политикам. То есть тем, кто не занимается креативом и хочет оставить за собой возможности для манипуляции. Я надеюсь, в январе 2007 года мы сможем представить квалифицированный и объемный труд под названием “Культурная политика в России” — такого обзора, такого документа не существует. А в нормальной стране их было бы уже штук десять, представляющих разные интересы, разные партии и платформы.
Как продюсер я продолжаю работать с Гергиевым, с Мариинским театром, продюсирую различные спектакли, консультирую фестивали. Создаю театр, который откроется, я надеюсь, в сентябре, к очередной “Новой драме”. Это будет маленькая площадка — только для современной драматургии. Четыре года я в Москве пытался пробить стену непонимания, доказывая, что столице нужны новые нерепертуарные театры и что это вовсе не разрушение нашего великого и святого. Я начинаю снимать кино. Надо делать и одно, и другое. Я мечтаю наконец осуществить проект, связанный с world music — этнической музыкой. Как Сережа Старостин говорит — “корневой”. Мне очень нравится это слово! Я дружу со многими музыкантами, которых, к сожалению, знают не так, как должны бы знать. Зайдите в любой магазин в любой столице мира — вы обнаружите, кроме традиционного набора американской попсы, обязательный стенд с африканской, арабской, индийской музыкой. Если будете внимательны, то увидите полочку с венгерской музыкой. Болгарской. Вы ничего не найдете из России! Это фантастика! Мы — страна, которая лишена голоса. В Исландии 50 групп, которые поют на исландском, и они активно продаются в англоязычных странах. В Шотландии герои кельтских национальных музыкальных форматов — это национальные герои! Их знают так же, как знают Бекхэма, это суперзвезды. Мы абсолютно безголосые. Ну не Филипп же Киркоров — голос нации?
Да, в Ла Скала, Ковент Гардене, Метрополитен Опера множество российских фамилий, но они не прославляют Россию — они поют европейскую музыку. А русской корневой музыки вроде и не существует. И дело не в том, что в России какие-то враги не любят эту музыку. Дело в том, что институциональные сценарии неправильные. Воспроизводство! У нас огромное количество бездарнейших коллективов, которые сами себя причисляют к тем, кто занимается народной, якобы, музыкой. Если сложить все средства, идущие на поддержку так называемого народного искусства, это будут, я уверен, приличные суммы. И люди не понимают, что поддерживать нужно не хор Пятницкого, который не имеет никакого отношения к народной музыке, а имеет отношение к сталинской музыке — к сталинскому представлению о том, как должен выглядеть фольклор и как должны быть одеты все эти тетеньки ужасные и гармонисты. И по выступлениям симфонических оркестров нельзя изучать народную музыку, как у нас это делается сплошь и рядом. Эта музыка совершенно другая. Эта музыка связана с ландшафтом, с водой, с реками, с календарем, с шумом деревьев, с рождением ребенка... С настоящей жизнью. С забытой жизнью... Но эту связь нужно восстанавливать. И есть люди, которые этим занимаются, тот же Сережа Старостин, выдающийся фольклорист и специалист по этой музыке. Есть еще прекрасные ребята в Белоруссии, Москве. В Петрозаводске есть “Ва-та-га” — выдающийся просто продукт. От их музыки как слушатель я получаю стопроцентный кайф. Но глазами продюсера я вижу, что музыка герметична, что ее нужно вскрывать, продюсерски переупаковывать — продвигать на рынок. Но этим, к сожалению, очень мало кто занимается.
Да, сегодня сталинская модель культурных институций начинает сдаваться, проигрывать рынку. Но рынок стихиен. Рынок — это цунами. Мы очень многое потеряем, если не будем защищать культуру от напора рыночной идеологии. Но если выбирать между сталинской моделью и рыночной, я выбираю рынок. В кино, например, сегодня хорошая ситуация. То есть хороших — настоящих, качественных — российских лент нет. Но определились, наконец, вполне внятные законы, по которым кино должно жить. И появляется надежда, что кино будет. Профессиональное. Которое придет на смену “Статским советникам”. Знаете, в Москве сейчас все завешено рекламой “Манго” — очень слабого фильма, снятого ребятами из студии, которая производит лучшие в стране спецэффекты. И это хорошо в смысле тенденции — в кино приходят новые люди. К сожалению, театральная система все это время была занята тем, чтобы сохранить саму себя.
Классический театр, конечно же, жив. Меня и моих друзей, ту же Лену Гремину, часто обвиняют в том, что вот мы, дескать, воюем против классического традиционного репертуарного театра. Это не так. Русский репертуарный театр — величайшее достижение русской культуры, это школа, багаж. И надо думать, как это сохранить. Но когда мы столько сил и души отдали проектам, связанным с современной драматургией, мы просто реагируем на пропорцию, которая сложилась в нашей культуре. Современное искусство не поддерживается государством, поэтому люди теряют к нему интерес. Организация коммуникации нового зрителя с новым искусством — очень сложный процесс. “Традиционное”, “классическое” поддерживается. Поэтому сейчас нужно “воевать” против классики — за современное искусство. Вот вы говорите “публика еще плохо реагирует на современную драму, пока еще”. Слишком много оптимизма. Я не уверен, что другие времена наступят. Государство должно перестать поддерживать Ленком. Потому что это прекрасный коммерческий театр, там все хорошо. Поддерживать — дотационно — надо театр. doc, не с большой буквы, а с маленькой — как явление. И тогда окажется, что он нужен: не просто пацан свою подружку на московский спектакль “какой-то” ведет, а — сознательный выбор, сознательный акт. Решимость испытать шок. Задуматься.
Как только мы победим в этой борьбе, сразу же начнем воевать за Чехова, Толстого, Пуссена! Потому что культура развивается только тогда, когда вот эти две парадигмы — классическая и авангардная — сталкиваются, воюют и взаимодействуют. Когда сталкивается вечное и насущное. Это питательное поле искусства. Если сбросить классиков с парохода современности, мы получим трагедию, в которой оказались великие русские художники 20-х годов. Если убрать весь авангард, получится музей. Но система, когда государство поддерживает 800 репертуарных театров, — она себя все-таки изжила!
Гостя слушали Ирина АНДРЕЕВА-КУЙБЕДА и Елена ЧЕРНОВА