Рыбный день

Сережка погнал коров на водопой к проруби. Оттуда прибежал - глаза по пятаку.
-Там, - машет рукой, - рыба прет. Прям из проруби.
Геннадий хвать фуфайку и - к озеру.
-Горбина мать, - присел от неожиданности.
Отродясь такого не видел. В узкой лунке кишмя кишела рыба. Высовывалась из воды, хватая воздух. Несколько красноперых окуней лежало на льду, двигая жабрами. Один, на его глазах, подпрыгнув, шмякнулся прямо к ногам.
-Чего шары выпучил, - заорал на сына, который прибежал следом за ним. - Тащи мешок! Да живей! Ну что ты еле телепаешься!
В прежние годы, Геннадий помнил это, мужики по всему озеру специально долбили лунки - чтобы рыба на задохлась. А теперь к этому никто не приважен. Но все как-то обходилось. У озера есть небольшой сток да несколько прорубей для водопоя - этого хватало. А тут, глянь, что творится...
Встав на колени, Геннадий сунулся руками в прорубь. Рыба шарахнулась, но тут же всплыла, ткнувшись в растопыренные клешней ладони. Чертыхнулся: кого тут гольмя делать? Сачок бы какой. Дернулся было домой, да будто вожжой завернуло. "Налетят, оглоеды, не просунешься потом". Заподнывало под ложечкой. В ногах ослабло, до легкой дрожи в коленках. "Рыба дуром прет, а он остолопом вокруг нее". Замахал руками, поторапливая Сережку. Тот подбежал, все также тараща глаза, протянул мешок.
-Кого ты мне суешь? - заорал на него отец. - Кого принес-то?
-Мешок. Сам велел.
-Сам велел.., - передразнил Генка и с досадой шваркнул Серегу по затылку. - Ума у вас с матерью не хватило, чтоб сетку каку-нибудь. Я ее чо, задницей буду ловить? - Мотнул головой в сторону проруби. - Стой здесь и не подпущай никого. Понял?
Кинулся к дому, лихорадочно соображая, что бы ему приспособить под снасть. Мило бы дело - сак, только когда это под него такую дырищу проковыряешь?
Схватил в гараже проволоку, просунул в хозяйственную сетку, изогнул кольцом. Заторопился обратно. "Гробина мать, так и есть, уже налетели оглоеды", - обозлился, увидев возле проруби Михаила Комарова, своего соседа.
-Я щас бензопилой лед располосую, - возбужденно заорал Михаил подлетевшему Генке.
-Давай.
Кольнула досада: недоумок, самому-то в башку такое и не пришло. Сунул сетку в прорубь, обождал маленько, глядя, как гонит рыбы изнутри озера. Вытащил - будто из чугунка поварешкой зачерпнул. Сматерился от восторга.
-Подставляй мешок, - скомандовал Сереге. - И дуй за саком. На чердаке он. С матерью снимите. Не хрен ей на диване-то валяться.
С бензопилой у Комара, как звали его на улице, получалось лихо. Не нравилось одно: на шум выглядывали из домов, тянулись к озеру. Генка злобно матюкался. И хоть рыбы в озере навалом, его все равно скребло. Комар - ладно - он вроде как в пай вошел, а на кой черт другие?
Вышедшие поглазеть быстро уразумели, в чем дело, суетливо шарились по двору. Изловчившись, перлись со своими снастями. С ближней улицы суета перекидывалась все дальше. Лихорадило, почитай, уже всю деревню.
Прибежал председатель сельсовета, хворого вида мужичонка.
-Запрещаю! - махал он руками. - Все будете оштрафованы.
-Заткнись ты, - сказал ему кто-то из мужиков. - Все равно сдохнет. Пущай хоть люди попользуются.
Или нечаянно толкнули председателя, или он сам оступился, только забулькал меж льдин, с перепугу даже кричать не мог. Его вытащили за шиворот, саком зацепили кроличью шапку и посоветовали скорее дуть до первого двора, пока не дал дуба.
Над озером стоял густой мат. Мужики измокли. Одежда коробилась морозом, прихватывало ноги в резиновых сапогах, но до того ли? Такая добыча - она раз в жизни. Промеж мужиков бегали пацаны, кто-то из них съерашился со льдины, принялся тонуть. Прежде чем вытащить, его обложили матом, потом добавили еще.
Под ногами валялась рыба. Много было издавленной сапогами. Торопились мужики, неаккуратно работали.
Серега, подобрав отцову добычу в мешок, наблюдал за происходящим. Удивление, восторг, охватившие было его сначала, теперь прошли. Вместо этого - какая-то пустота, и она наполнялась чем-то противно липким. Он все еще таращил глаза, только теперь в них растерянность вперемешку с испугом. Ему становилось все хуже. Что-то затолкалось, забилось внутри, как в тот раз, когда отец на его глазах сапожищем охаживал мать. Заскулив, бросился к отцу, схватился за сак, пытаясь его вырвать.
-Ты! - ошалел Геннадий и швырнул от себя парнишку.
Серега растянулся на льду, ободрал руки, лицо, под носом заалела полоска. Утираясь варежкой с намерзшей на ней чешуей, поплелся с озера, тихонько поскуливая.
-Ты куда, гробовоз! - крикнул отец, но парнишка даже не оглянулся.
К вечеру улов заметно оскудел. Мужики складывали мешки, стараясь не смотреть друг на друга. У кого были санки, а кто и подводы успел подогнать.

II
Среди тех, кто не паскудился легкой добычей у озера, был Игнат Журавлев. Тремя днями раньше он вернулся в свою деревню, отмотав срок, день в день, какой присудили ему семь годков назад. Пока шел от остановки до дома, не одну папиросу выкурил Останавливался с мужиками, сдержанно здоровался, кивал головой, не шибко вникая в их расспросы. Просто стоял, курил...
Как он торопился домой. И как теперь боялся этой минуты. Боялся встречи с сыном. Сколько можно стоять? Ты же домой, Игнат, вернулся. Ты же сильным мужиком всегда был. Сейчас ты откроешь дверь и тебе навстречу шагнет сын.
Николай служил в армии, когда отец угодил в арестанты. "Если ты не виноват, как тетя Шура пишет, так добивайся, чтобы пересмотрели твое дело", - написал он отцу. Игнат отвечать не стал, а сестре написал, чтоб не баламутила никого и велел передать Николаю, что писем писать из этих мест он ему не будет. Вернется, тогда и будет разговор.
Вот вернулся.
-Отец.
Набрался духу Игнат, посмотрел на сына и чуть чемоданишко свой не уронил. Глазами покойной матери глядел на него Колька.
...На одном из послевоенных вокзалов Игнаха Журавлев, мыкая свое бездомное горе то в одиночку, то с такой же шпаной, как сам, нечаянно оглянулся на нищенку, одетую в какую-то серую лопотину. Она держала в руках блюдце с медяками. Всего на какое-то мгновение увидел он бледное лицо и большие черные глаза, но до самых пяток пронзил его скорбный взгляд этой девочки. Померещилось, будто с темной иконы, перед которой еще до войны заставляла бабушка бить поклоны, сошла она. У бабушки было много икон, но парнишка верил только одной, с печальной жалостью смотрящей на него из угла. Мать дожила до первой военной зимы, а через два года не стало и бабы Нюры. Последний раз глянул Игнаха на лик святой великомученицы, вздохнул то ли от жалости к ней, то ли к себе и отправился бродяжить.
От взгляда нищенки, словно с перепугу, заскочил в товарняк, который, набирая скорость, замолотил колесами, все дальше увозя его от девочке в серой лопотине. Да вскоре опомнился Игнаха, чуть не на ходу выскочил, заторопился обратно на вокзал. Одного боялся: не исчезла, не потерялась бы.
Она стояла на том же месте. Швырнул блюдце в сторону. По заплеванному перрону покатились медяки.
Привез Груню в деревню, где изба бабы Нюры в бесприютстве убожилась. Наладил печку, в избенке живым запахло. Из переднего угла глядели на него лики святых, дивились, чего так шебутится парень. Ему даже не по себе стало от их бесцеремонности, все время казалось, будто кто в затылок дышит. Подумал, да и смахнул всех, только одну оставил.
Шебутился Игнаха - уж шибко ему хотелось, чтоб Груня оттаяла немного. А она - ровно на том же вокзале с блюдцем в руках. На Игнаху глядит, будто он медяки отсчитывает. Спекается у него все от такого взгляда, а все равно кренделя выписывает: вдруг повеселеет Груня.
Дружок Мишка Комаров насоветовал:
-Мамка говорит, поплакать ей надо. Вроде как чо ее давит. Надо, чтобы она заговорила, а не молчала, как немая.
Давай Игнаха досаждать Груне: чо да чо. Пристал, не отвяжешься. Ну, слушай, Игнат. Слушай, как фашисты на одну веревку по несколько младенцев свешивали и в колодец их спускали. Как Бориска, ее младший братишка, кричал из того колодца. Как над мамкой изголялись, как ее, Груню, из-под койки вытащили.
-Не надо, замолчи, - отвернулся Игнат.
Мишку в тот день чуть не поколотил.
-Советчик, - налетел на него.
Мишка ничего не понял.
Слезы пришли к Груне, когда у них Коля родился. А боль в ее глазах так и не истаяла.
Теперь она в глазах у сына, боль ее. Ровно Груня глядит на него. Тяжело дышать Игнату. Полез в опустевшую пачку за папиросами, пальцы дрожат - не совладать.
-Пойдем домой, отец.
Сноха встретила настороженно, зато Пашка, внук, уточнив: "Ты мой настоящий дед?", сразу же оседлал его.

Будто медведь-шатун ходил Игнат у озера. За последние годы такого нагляделся, все, казалось, перегорела и не способно ни на какое зло откликаться. О том, что на озере творится, узнал, когда дело к концу шло. Взбеленился, глядя, как сосредоточенно-хмурые мужики прут рыбу возами. Напоролся взглядом на Геннадия Клепикова. Тот ощерился, пихнул в бок жену:
-Валька, твой ... явился, - грязный матерок влепился в Игната.
Похлестче слыхал, но тут кинуло Игната к Генке и худо бы тому пришлось, заставил бы лед зубами крошить. Да опомнился, про Пашку вспомнил.
Домой вернулся впотемках.
-У тебя есть чо-нибудь выпить? - спросил сына.
Заметив, как метнулся испуг в глазах снохи, усмехнулся:
-Не бойся, Надя, не алкаш я.
Покраснела сноха, достала бутылку, выставила на стол. Долго сидели в тот вечер отец с сыном.
-Ладно бы, жрать было нечего, сказать, народ с голодухи набросился, - переживал Игнат. - Мертвое теперь озеро... Мне там поддавали, - Николай понял: про колонию отец говорит. - Кровью харкал, но поверишь, Коля, от зла меня так не мутило, как сегодня. Тут-то ведь свои же мужики. Мне Михаил как брат. После войны, в голодуху, он матери твоей молоко в кружке таскал. Сам ни глотка не выпьет, тайком прет.
Не приглашая сына, выпил один.
-Ты, Коля, тоже виноват.
-Я-то что?
-Как что? Разве не в своей деревне живешь? Не ребятишек учишь? Всякие науки проходите: и про доисторическую эпоху, и какие там хреновины с морковиной в заморских странах водятся, и кто как размножается. А вот что под носом - в своей деревне - это вам неинтересно. Был сегодня в устье озера. И что, ты думаешь? Там все снегом забито. Привел бы пацанов, да пару лопат, там делов - на пять минут.
Разговор все цеплялся за озеро, но знали оба, никуда не уйти от того, чем надсадно болела душа.

III
Игнату часто вспоминался его последний знойный сенокос. В тот день в вершильщики ему угодила Валентина Клепикова. Игнат, подавая на длинных вилах сено, старался не смотреть на нее, ладную и крепкую, обтянутую тонким трико. А Валентина, чувствуя смятение мужика, подзадоривала да поддразнивала. И когда завершили стог, скатилась ему прямо в руки. "Айда к речке". Жарко стало Игнату, в голове зашумело. Не бабник какой-нибудь, а тут не сдюжила мужичья сила, кинулся, забыв обо всем.
...Валентина испуганно отпрянула от него. Через кусты к ним ломился Геннадий. Подскочил к жене, саданул так, что она упала. Молча принялся пинать. Опомнился Игнат, схватил Генку, рубаха в руках затрещала. Хоть и постарше Клепикова, да куда покрепче его. Кинул Генку в речку: охлонись. Валентина, валяясь в траве, причитала:
-Убьет он меня, убьет.
-Не кричи, - сказал, - переходи ко мне.
Клепиков вылез на берег, вылил из сапог воду, сплюнул в их сторону.
С того дня и пошло все на раскоряку. Валентина, когда законный супруг, заходясь от злости, начал охаживать ее, соврала, что Игнат взял ее силой.
-Силой? - уцепился Генка.
И на другой день, нацарапав заявление, увез его в район.
В деревне насмешничали, не беря всерьез случай у речки. Но когда дело дошло до суда и стало понятно, что для Игната это никакие не шутки, накинулись на Валентину:
-Доскет голяшками, всех мужиков пересодит.
Ругали и Генку:
-Все буквы вспомнил, сочинитель хренов.
Игнат никаких показаний давать не стал. Когда ему сказали, в чем его обвиняют, сгорбился, не глядя на следователя, и словно окаменел.
В одну из тягучих ночей, прокручивая свалившееся на него, отчетливо так осознал, аж в голове от этой ясности замолотило, что он себя добровольно подравнял к тем, кто над Груней и ее матерью изголялся. Забил в дверь камеры: не гад я распоследний, не мог я...
Когда заспанный дежурный недовольно прохрипел под дверью: "Чего ты?", Игнат сидел, крепко зажав голову руками: "Что я буду рассказывать? Про Валентину? Не гад же я распоследний..."
Теперь ему больше всего хотелось, чтоб скорее кончилась эта канитель. Какой-нибудь конец и точка. Нет больше мочи ждать, как твою судьбу повернут.
Зачем-то оказались однажды перед следователем вдвоем с Валентиной. "Очная ставка", - сказали и давай допекать идиотскими вопросами. Валентина заплакала. Игнат обозлился и хоть имел уважение к казенным кабинетам, припечатал по столу кулаком, вскинулся на следователя:
-Хватит бабьи юбки мусолить. Уводи, добром говорю...

IV
-Я вот только одного не пойму, зачем ты из себя Иисуса Христа сделал, - сказал Николай отцу.
Тот сидел задумавшись, словно не слышал сына. Потом откликнулся:
-Меня следователь тоже спросил: зачем, мол, рубишь сук, на котором сидишь?
Поднял голову.
-А знаешь, Коля, бывает, лучше рубить. Упадешь, может, и крепко саданешься. Но зато человеком поднимешься. Понял меня?
-А не кажется ли тебе, что слюнтяйство это? Тетя Валя, она что, думаешь?..
-Давай только без тети Вали, - перебил Игнат. - Я на нее зла не держу. У Генки Клепикова натура звериная. Не гляди, что он мужичонка так себе, соплей пришибить можно. Зла в нем, как у скорпиона.
В доме Клепиковых в это время рассовывали рыбу по разным посудинам. Геннадий зудел:
-Чо-то недовольная? Может, к Игнату сбегаешь? Он тебя успокоит, поди-ка еще в силе, к речке сходите.
-Ты заткнешься или нет? - разозлилась Валентина.
Геннадий изумился. Боясь его кулаков, она обычно помалкивала. Бросила ему под ноги мешок с остатками рыбы.
-От тебя, кровопийцы, давно бы глаза завязать да уйти, -не останавливалась Валентина. - Господи, с кем всю жизнь прожила? С падлой. Ты как падлой был, так падлой и сдохнешь. Да я бы день и ночь в ногах у Игната ползала, прощенье себе вымаливала. Загнала человека в тюрьму за то что раз в жизни мне солнышко показали.
-Счас закатится твое солнышко, - двинулся на нее Генка.
Валентина кошкой кинулась в угол, где стоял топор, схватила его.
-Уходи, а то убью!
Волосы выбились из-под платка, глубоко запавшие глаза жгли Генку.
-Стерва! - взвизгнул он.
-Убью падлу, убью, - твердила она, не спуская глаз с мужа и медленно приближалась к нему.
Он вжался в угол кладовки, не осмеливаясь кинуться к Валентине. Какая-то сила давила на него, выхолащивая нутро.
-Мамка! - закричал в дверях Сережка.
Уронила топор, сунулась лицом в стенку. Извернувшись, Геннадий ужом проскочил мимо нее, заметался по двору, плохо соображая, что произошло.
...Погасли огни в деревне. Небо, с вечера звездное, закрыли тучи. Все примолкло. Даже собаки, и те почему-то не лаяли в эту ночь.