Вера СЕДЫХ
Для многих нижегородцев Константин Маковский до недавнего времени был автором одной очень большой картины — “Воззвание Минина”. Представители среднего поколения могли вспомнить еще репродукцию из хрестоматии с картины “Дети, бегущие от грозы”. Кому-то приходят на память несколько жанровых картин из жизни разночинцев, но они принадлежат кисти младшего брата Константина Маковского — Владимира.
Между тем при жизни Константин Маковский был широко известен не только у себя на родине, но и за рубежом. Его картины имели большой успех на Всемирных выставках в Париже, Лондоне, в Америке. Его называли русским Рубенсом и Ван Дейком. Творческое наследие художника насчитывает 1240 работ. Почему же о живописце такого масштаба и дарования мы знаем так мало? Скорее всего, имя это сознательно замалчивалось в советское время потому, что он слишком много писал портретов аристократов, князей да баронов, русалок да боярышень — в отличие от своего брата Владимира, одного из самых последовательных передвижников: бытовые сцены из жизни разночинцев он изображал с изрядной долей юмора и сарказма. Характерный штрих: даже в каталоге-альбоме русских художников от А до Я имя Владимира Маковского значится первым, а Константин представлен его старшим братом, который быстро оставил позиции передвижничества и стал салонным живописцем, хотя в свое время был одним из 14 бунтарей, претендовавших на золотую медаль, но покинувших Академию и основавших Артель, а затем Товарищество передвижных выставок. Третьяков почти не покупал его произведения, а “Дети, бегущие от грозы” поступили в его галерею из другой коллекции уже в советское время.
Портреты Константин Маковский писал так быстро, буквально за 2—3 часа, что не решался сразу отдавать их заказчикам, заплатившим большие деньги: выдерживал паузу в месяц-другой, чтобы не возникало сомнений в качестве работы.
Потрясение от картины Репина “Запорожцы пишут письмо турецкому султану” с пленившей его стихией жизнелюбия заставило Маковского забыть о салонной живописи и вернуться к издавна волновавшей его теме народного ополчения XVII века.
Начал он “Воззвание Минина” в 1891 году в Н. Новгороде, а закончил пять лет спустя в парижском предместье Сен-Жермен, где приобрел мастерскую художника В. Верещагина. Конечно, в Париже Маковский испытывал недостаток моделей русского типа, зато мастерская была соразмерна картине. Впервые она была показана зрителям в 1896 году на XVI Всероссийской торгово-промышленной и художественной выставке в Н. Новгороде в специально выстроенном для нее павильоне.
В настоящее время нижегородцы могут восполнить свой пробел в знаниях творческого наследия Константина Маковского. В художественном музее на Верхне-Волжской набережной экспонируются сейчас кроме известного “Воззвания Минина” еще 5 картин из собрания нашего музея и 17 — из собрания Русского музея в Санкт-Петербурге. Не берусь описывать эти работы, их надо видеть хотя бы потому, что, по признанию И. Репина, “тайну сочетания красок он (К. Маковский) постиг как никто из нас”.
Елена ЧЕРНОВА
Мы продолжаем следить за новинками книжного рынка. Похоже, лидирует на нем московское издательство “Эксмо”, запустившее сразу несколько книжных серий, причем одна интересней другой. На книжных прилавках уже появились увесистые фолианты серий “Книга-загадка, книга-бестселлер” и “Книга, о которой говорят”, а также стильно оформленные тома из “Игры в классику”. По мере возможности мы постараемся их пролистать. Но сегодня — об одном пристрастии “Эксмо”, которое, как я понимаю, найдет своих читателей и почитателей в самых разных слоях населения.
Издательство “Эксмо” — настоящий гурман. Во всех смыслах этого слова. В нижегородском представительстве торгового дома на стенах висят фотографии авторов, с которыми сотрудничает издательство, и среди них не последнее место занимают люди, любящие... поесть. Эта жизнеутверждающая нота присутствует и в издательской политике. Но останавливаться на просто кулинарных книгах я, естественно, не буду — они есть, их множество и на любой вкус. Но вот что действительно необычно: издательство выпустило несколько книг, которые можно назвать “пограничными” — они о еде, но не только. И тут тоже градация. Книжки явно рассчитаны на — внимание! — разно чувствующих и по-разному вкушающих пищу людей.
Если толстенький сборник рецептов знаменитой авторши иронических детективов Дарьи ДОНЦОВОЙ “Кулинарная книга лентяйки” в большей степени предназначен для практического и, что самое главное, быстрого применения и содержит массу качественных рецептов домашнего “фаст фуда” (кофе без варки, бутерброды, пицца, блины с кабачками, каши для собак) и минимум авторского текста, то книга известной поэтессы Ларисы РУБАЛЬСКОЙ “Кулинарная стихия, или Стихийная кулинария” — это своего рода домашний концерт. В нем не без претензий перемешаны рецепты, житейские истории, стихи, песни, фотографии самой Рубальской и приготовленных ею в разное время и для разных людей блюд. “Стихийная кулинария” — это по разряду “Между нами, женщинами”. С признаниями типа “У меня левая ладошка — целебная”. С рецептами необычных подарков: “Лоре Квинт я на день рождения подарила 200 пирожков”. Для тех, кто любит истории и песни про любовь-морковь, сборник ну просто бесценен: при резке лука или выпекании торта можно еще и почитать, взгрустнуть, всплакнуть, напеть и т. д. А уж доверительная интонация (“Режу как попало”) создает иллюзию того, что на кухне вы не одна и не в ссылке. На вашу кухню “Эксмо” может пригласить еще и Андрея МАКАРЕВИЧА с его “Смаком” (тоже вышла книга) и Юлию БОРДОВСКИХ (“Фитнес с Юлией Бордовских”, “Эксмо”. 2005).
Но вот книга, достойная гораздо большего внимания, потому как совершенно необычная: Александр ОКУНЬ и Игорь ГУБЕРМАН “Книга о вкусной и здоровой жизни”. Про Окуня я знаю мало чего. От Губермана, естественно, ждать остроумия и веселья. Но 500 страниц “гариков”?! Или тут все-таки кулинарные рецепты?
...Теперь, закрыв последнюю страницу, я понимаю: ЭТО нужно иметь на полке и время от времени пролистывать и читать вслух, чтобы создать себе и своим близким хорошее настроение. Даже если вы не станете готовить какое-нибудь там седло барашка по-губермановски. В предисловии писательница Дина Рубина пишет, что жанр “этой странной, искрящейся радостью, кулинарным вожделением, страстью, грустью и мудрым лукавством, ни на что не похожей книги” — это гимн жизни. Так оно и есть. Оформлена “Книга о вкусной и здоровой жизни” так: основной повествовательный текст, кулинарный (все-таки!) рецепт с непременной шутливой “семантикой”, графическое “окно” — рисунок растения, каких-нибудь знаменитых развалин типа Колизея, исторического лица и — не менее знаменитые губермановские четверостишия. Очень духоподъемные. Например, такие:
Зачем вам, мадам, так сурово
Страдать на диете ученой?
Не будет худая корова
Смотреться газелью точеной.
Исходя из этой посылки — что лучше есть, чем не есть, и есть со вкусом, в хорошей компании, рецепты в книге Окуня и Губермана — настоящие. И, минуя некоторые совсем уж экзотические, остальные можно приготовить. Но затеяли авторы эту “поваренную книгу жизни” совсем не ради рецептов как таковых. Они обращаются к тем, кто любит общение, ценит шутку и хорошую историю — так же, как и хорошее застолье. Именно поэтому они травят с читателем байки. Вспоминают уехавших или ушедших. Знакомят с теми, кого мы не знали, но с кем явно приятно посидеть вечерком на кухне и поболтать о неглупом. Сентиментальные истории перемежаются с житейскими анекдотами на грани фола, частушечным остроумием и прозрачной поэтической строкой. Все как в жизни! Вот я вижу прям, как компания сидит за старым, ХVII века дубовым столом, и тут в комнату входит грустный индюк. В глазах его скорбь. “Господи! — восклицает один из приятелей. — Я ведь утром забыл с ним поздороваться!”. Рядом рисунок: аппарат для выгонки кальвадоса. Портреты: Фрейд, Верди, Мендоза, Паниковский, Ботвинник, Черчилль.
Географии и истории в книге много, но осторожнее — тут вам не энциклопедия. Тут с вами играют. И потому под портретом благообразного господина с кудрявыми пейсами вы прочитаете “Есенин”, а под рисунком, изображающим Деда Мороза с рождественским мешком, — “Бог”. Шутка, розыгрыш присутствуют во всем. Эпиграф для главки “Ужин” гласит: “Не откладывай до ужина то, что можно съесть за обедом”. Авторы утверждают, что это сказал... Пушкин. Но и правда — есть. История виски, например, восходящая к временам Святого Патрика. Очень любопытно. Или происхождение названия травы эстрагон. Целый раздел называется “Еда и знак”. Рецепты, помещенные здесь, рассчитаны на вдумчивое, философское освоение самых обычных продуктов и ситуаций. Ехидные авторы предлагают, например, приготовить салат “Осень патриарха”: “Это печальный, умудренный жизнью салат. Основу его составляют подземные овощи: вареный картофель, репчатый лук... Ничего зеленого!”. Чтобы уравновесить осенний мир, рядом дается рецепт салата “Нимфетка” — в нем, как вы понимаете, все самое яркое, зеленое, весеннее. В салате “Ботвинник” в дело идут грецкие орехи (напоминают мозг, без которого чемпионом по шахматам не стать), чернослив и брынза (черно-белое поле и шахматные фигуры) и чеснок — как намек на еврейство шахматного гения. Не кулинарная книга, а тренаж по установлению ассоциативных связей и освоению метафоричности мышления! В “семиотической (знаковой) кухне” блюда называются так: торт “Вавилонская башня”, фаршированная рыба “Иона”, запеченные в тесте яблоки “Первородный грех”. Курица “Жена Лота”, шашлык “Содом”, суфле из манной крупы “40 лет в пустыне”, солянка сборная “Ноев ковчег”. Чаще всего это — при всех филологических играх — реальные рецепты, их можно опробовать. Но иногда! Не могу удержаться, чтобы не процитировать рецепт коктейля “Песнь песней”: “Семантика: “Песнь песней” — абсолютный шедевр любовной лирики, отсюда и “Абсолют”, а также суммарное количество коктейля (100 г). Способ приготовления: в хрустальный бокал наливается 50 г замороженной водки “Абсолют”, затем добавляется еще 50 г замороженной водки “Абсолют” и — размешивается веточкой розмарина”. Весь рецепт! Но сколько ассоциаций, верно? Вообще, кредо авторов (его же они предлагают исповедовать и нам) обнародовано на первых страницах книги:
Мы вовсе не грешим, когда пируем,
забыв про все стихии за стеной,
а мудро и бестрепетно воруем
дух легкости у тяжести земной.
Что может быть достойнее — отвоевать дух легкости у тяжести жизни. Что может быть достойнее, чем воспитать в себе такое мировоззрение?