Вернуться в оглавление №506

В поисках утраченного времени

(...)
Потусторонний звук? Но то шуршит песок,
Пустыни талисман в моих часах песочных.
Помол его жесток, крупицы — тяжелы,
И кости в нем белей, чем просто перемыты.
Но лучше грызть его, чем губы от жары
Облизывать в тени осевшей пирамиды.
1991 год, Иосиф Бродский

Часы из детства.

Мое детство прошло под тяжелые старинные часы с боем. Они отсчитывали время сурово и неумолимо, возвышаясь над стандартными советскими сервантом и комодом как нездешнее божество, и каждый раз их бой прибавлял к жизни (или убавлял от нее) еще полчаса. Именно их двенадцать ударов гарантировали приход Нового года точней и надежней любых курантов. Вообще, часы в телевизоре были нелюбимыми, в 21.00, как строгий ментор, они торжественно возвещали об отходе ко сну. А завод или остановка старинных часов с боем были целым ритуалом. С раскачивания маятника начиналось утро, с его остановкой жизнь замирала. Под часами всегда висел отрывной календарь с полезными советами на обороте каждого листа и красными датами, делившими жизнь на отрезки: от 7 Ноября («начала истории») к Новому году, потом к февральским и мартовским праздникам, дню рождения Ленина, первомайским демонстрациям, Дню защиты детей и т. д. и т. п. — вот и еще один год прошел. Вечером не терпелось оторвать очередной листик — вещественное доказательство прожитого дня. Потом мы переезжали, и маятник старинных часов куда-то потерялся, сами часы отправились на антресоли, и их заменил легкомысленный механизм с кукушкой, в котором постоянно ломалась пружинка, и кукушка оставалась в домике, не желая начинать новый день. Я была с ней солидарна. Но приходилось вставать и идти в надоевшую школу. Все мои наручные часы постоянно падали, разбивались, у них отпадали стрелки, выпадал циферблат, и в конце концов я перестала их носить, свято веря, что счастливые часов не наблюдают и что наручный механизм вопиюще не согласуется с моим личным временем. Когда в 1992 году, на третьем курсе университета, я пришла в «Город N», подруга в честь этого события подарила мне часы «Весна» в деревянном корпусе, шутливо наставляя жить по-новому времени. С тех пор они одни и отсчитывают мое время — никакие другие часы в доме не прижились. После десяти лет жизнедеятельности они стали потихоньку отставать, но я терпеливо ставлю стрелки на место, зная, что больше десяти минут в неделю они не теряют. Правда, на днях мама прислала мне из Англии ярко-синий пластмассовый будильник с британским флагом на циферблате. В него надо вставить батарейку, но я почему-то не спешу этого делать. Я пока не знаю — мои ли это часы, и помню, что на антресолях лежат тяжелые деревянные часы из детства, на которые смотрели мои прапрадедушки и прапрабабушки. Говорят, найти маятник к ним сейчас не проблема. Может, скоро настанет их время?

От картины Рембрандта — к меняющейся картинке.

Что такое время человеческой жизни, что оно значит для человека? В социалистическом обществе время — это календари с красными датами, пятилетки, квартальные планы, обязательства, соцсоревнования. Это жизнь без прошлого и настоящего, это однонаправленная, линейная жизнь во имя будущего. То есть, собственно, это жизнь без времени, без настоящего мгновения, безвременье, жизнь в царстве потерянного времени. При социализме время убивали в огромных бюрократических институтах, перекладывая бумаги с места на место и ожидая, когда же окончится бесконечно тянущийся ненавистный рабочий день. Это убийство времени было неким ритуалом, гарантирующим, что завтрашний день будет таким же, как сегодняшний, и будущее никогда не наступит, а значит, и детям, и детям детей будет к чему стремиться и во имя чего жить в дурной бесконечности механического времени.

С окончанием социализма с временем начало что-то происходить. Что именно? Мы попросили ответить на этот вопрос людей, чей род деятельности непосредственно связан с временем.

Александр Шкуратов, доктор философских наук, профессор кафедры психологии личности РГУ:
— Я бы сказал, что в 1991 году распалась связь календарей, исчезла утопическая направляющая времени. Произошло расслоение общества по темпоральному признаку, часть людей и психологически, и социально осталась в прошлом. Появилось быстрое время настоящего. Его сложно уловить, его еще нет и его уже нет, людям приходится адаптироваться к нему, иначе говоря, к неопределенности. Возникла и еще одна темпоральность — сверхбыстрое катастрофическое время. Раньше катастрофу нельзя было воспринять так тотально, как сейчас. О том, что в Петрограде произошла революция, в некоторых областях России узнали только в 1920 году. События 11 сентября и 24–25 октября весь мир переживал одновременно. Это то, чего еще никогда не было у человека: его индивидуальное, личное время совпадает с коллективным, все в один момент испытывают одни и те же эмоции. Это шокирует и пугает. Мы находимся сейчас в постистории, когда линейный ход событий сменяется внезапным и скачкообразным — как прерванное оперативной информацией телевещание. Чтобы жить в настоящем — подлинном — времени, современный человек должен стать более гибким. Эта задача связана с изменением идеала человека: от цельной гармоничной личности с устойчивым мировоззрением и скульптурной завершенностью, как на картине Рембрандта, — к современной, все время меняющейся картинке, к мировоззрению, находящемуся в состоянии динамики, облакоподобному, состоящему из нескольких «я». Раньше человек лелеял свое «я», свою сущность, боялся обменять ее на что-то внешнее. Теперь же сущность человека не предопределена, она может трансформироваться очень сильно. Можно сказать, что время сейчас — это существование. И задача современного человека — найти, выбрать свою целостность вопреки раздробленности жизни, определить свое «я» вне формальных признаков, таких как работа и идеология. Тогда он и окажется в подлинном времени. Ведь, по мнению большинства философов, человеческое «я» — это в основном время.

«Время в начале 1990-х пошло».

Семен Есельсон, директор Института экзистенциального консультирования:
— Тот социализм, который пришелся на мою жизнь, был для меня жизнью без особых неожиданностей. В этом смысле времени не было. Неожиданности могли подстерегать человека в личной жизни. Неожиданны были болезни, смерти. Неожиданно вас мог бросить близкий человек. Неспроста первые практические психологи в то время у нас обитали в службах семьи, которые работали с супругами, подающими заявление на развод. А на первом же предприятии, начавшем широко привлекать именно психологов, а не социологов, для практической работы — Пермском телефонном заводе, — психологи работали с людьми, подающими заявление на увольнение. Но в целом жизнь была предсказуемая, планируемая, размеренная. Мы были людьми, которые сильно отождествляли себя с производственными системами, в которых работали. Жизнь протекала в ритме начала планового периода и закрытия плана, так было и на предприятиях, и в учебных заведениях, и в райкомах-горкомах. Социальный опыт отцов передавался детям. Четкие очертания имела карьера научная, производственная, партийная, военная. Известно было, что если правильно действуешь, то через столько-то лет получишь желаемую должность или звание, а если сильно повезет, то сможешь замахнуться и на большее. Известен был и анекдот, что внук генерала никогда не станет маршалом, потому что у маршалов свои внуки есть. И это знание успокаивало, придавало трезвости.

Жизнь не была приключением — это уж точно. Жажда узнать неведомое приводила людей в науку, где все было тоже устроено планово и размеренно. Настолько, что, помню, в 1970-е годы мы уже проделанную научно-исследовательскую работу записывали в план на будущее. Позже я узнал, что это делалось повсеместно. Геологи, например, на профессиональных междусобойчиках решали, когда и какое уже совершённое открытие они будут ставить в план и «совершать». Тоска по настоящему приводила чаще всего в горы или к бутылке. Первое считалось «хорошо», а второе — «убивать время». А вот выпить и закусить у костра под гитару не значило убивать время.

Моя тетя, совсем пожилая женщина, ученый-историк, говорила мне в начале 1990-х, а ей тогда перевалило за 80: «Знаешь, мне так интересно жить. Интересно, что будет дальше, что будет за следующим поворотом?» В 1992-м главный инженер одного очень крупного предприятия сказал мне, что боится грядущего. Его переживания были сродни переживаниям человека, обнаружившего, что ледник, столетиями находившийся на месте, двинулся в путь. Он стал руководителем, научился «решать вопросы» в одной жизни. Он был специалистом по госснабу, госплану, по своему министерству, по госстандарту, по своей «отраслевой науке», по «приемке». Он знал там каждую кочку. Но в том, что надвигалось из-за поворота, он был чистейшей воды профаном. Время в начале 1990-х пошло, остановившиеся некогда часы затикали. Привычные опоры распадались. Опыт отцов перестал быть опорой для преуспевания. Перед огромным множеством наших людей появились вопросы, которые никогда не стояли. Вопросы о том, что правильно, а что нет. О том, как дальше жить. Необычайно быстро для многих эти вопросы закрылись. Люди занялись «делом» либо пошли за «лидером» и этим себя успокоили. Для многих бизнесменов время тогда снова остановилось. Один крупный бизнесмен, бывший спортсмен, шедший в 1990-е в политику, объяснял мне это примерно так: «Я привык идти от одних соревнований, от одних побед к другим, бизнес в масштабах города освоил, теперь пора стать мэром». Один раз закрученная пружина лихо раскручивалась. На Багамских островах наших узнавали по одинаковым дорогим красным пиджакам. Для многих новых русских вопрос смены жены и места учебы детей было вопросом моды, как и вопрос о том, на каком автомобиле ездить. Время снова пошло в 1998-м. Один бизнесмен, крупно погоревший на дефолте, с удивлением, помнится, открывал для себя пустоту, потерю прошедших лет. «Я понял, что деньги — фантики, бумага. Вот они есть, а вот, как у фокусника — следите за руками, — их уже нет. На что я потратил столько лет жизни?» Чувство подлинности происходящего с тобой — редкое чувство. Оно посещает, когда удается примириться со своим прошлым, когда в настоящем ты не одинок, когда есть хотя бы один человек, с которым ты можешь быть открытым, с которым можно испытывать полноту человеческого общения, а если совсем повезет, то и совместного действия. Оно посещает, когда ты живешь с надеждой на будущее. Подлинное время — время, когда мы действуем спокойно, не торопясь, ничего никому не доказывая, не боясь, не скрываясь, не прячась, не обманывая ни себя, ни других, не упиваясь собой. Когда мы готовы принять все, что приходит в нашу жизнь, и верим, что с этим справимся.

Много лет подряд я разрабатывал проект «Память будущих поколений», проект создания традиции ведения семейных архивов. Как гарантию против того, что нашим потомкам очередные правители будут подсовывать одно на всех подходящее этим правителям прошлое. Как возможность не только почитать учебник и посмотреть на экран, но и услышать память своей семьи. Когда на разных территориях страны проводились пробные записи рассказов стариков для своих потомков, то видно было, как старики, занимаясь переосмыслением своей жизни, буквально преображались, к ним возвращалась тонкость разума, приходила мудрость, невесть откуда появлялись силы. Появлялось и острое желание передать потомкам эстафету незавершенных дел, нереализованных мечтаний. Как-то я рассказал об этом своему знакомому бизнесмену. Через полгода он мне позвонил: «Помнишь, ты мне рассказывал о проекте, связанном со стариками? Я хочу принять в нем участие. Хочу, чтобы после меня это осталось». Через пару месяцев он познакомил меня с одним из политиков. «Я хочу сделать так, чтобы наша партия этим занималась. Дело простое, понятное». Если члены этой партии начнут со своей семьи, со своих стариков — время сдвинется для них с точки стояния.

Когда один крупный политик потерял крупный пост, то в этот день он вспоминал глубокое детство и своих бездетных теть, которые его жалели, любили и безоговорочно принимали, какие бы грубости и глупости он им не говорил.

У человека много граней. Время в стране двинулось. А бизнесмены и политики — те же люди, что учителя и рабочие. Я надеюсь, что возможности воспринимать время, воспринимать новое, воспринимать вызовы судьбы ни для кого не закрыты.

Новое время нового города.

Про ту чехарду, которая творится с городскими часами, писали много. Газеты возмущались: почему городские часы стоят? почему они отстают? почему никто за ними не следит? Самые сумасшедшие часы находятся на пересечениях Большой Садовой с Ворошиловским и с Кировским. Четыре циферблата, смотрящие в разные стороны света, показывают совершенно разное время, как будто бы, к примеру, в северном направлении наш город спешит на десять минут, а в южном — отстает на час. Может быть, это, конечно, полная победа постмодернизма, признающего (по Борхесу) «бесконечный ряд времен, развивающуюся ошеломляющую сеть расходящихся, сходящихся и параллельных времен», но моему сердцу милей часы на Ворошиловском, ниже Красноармейской, и электронные часы на углу Садовой и Университетского — они появились не так давно и идут точно. Ростов покупает себе новые часы и забывает про старые, и те неприкаянно идут как хотят, сбивая горожан с привычного ритма жизни и заставляя задуматься, в каком времени они живут. У Ростова есть целая «Галерея времени», а в модных клубах устраиваются презентации дорогих и престижных марок часов. Город теряет время, забегает вперед, старается идти в ногу со временем, меняет время на деньги, карьеру, успех и ищет свое настоящее время, растраченное когда-то на утопии о будущем и на борьбу с прошлым.

Надежда Волкова