|
|
|
В 60-летний юбилей Победы страна вспоминает ветеранов. Но для них доказательство того, что все было не зря, — не только в наградах. Оно и в том, что в стране, ставшей за 60 лет совсем другой, по-другому устроенной, их дети и внуки добились успехов и сами стали поводом для гордости. До 9 Мая на странице «Тень Победы» известные ростовские бизнесмены, традиционные герои «Города N», говорят о своих родных, переживших Великую Отечественную, и о собственных впечатлениях от их воспоминаний. Вместе с ними вспоминают и журналисты нашей редакции, и те, кто видел войну своими глазами. Некоторым историям не хватает фактов, но зато в них много уважения и гордости. А это, наверное, самое важное — чтобы тень далекой Победы не бледнела и не искажалась. А за факты отвечают другие люди — краеведы, поисковики, историки. Несколько материалов в ближайших номерах дополнят хронику войны, которая в Ростове до сих пор дописывается.
Сергей Тренов, управляющий Ростовского филиала «Альфа-Банка»:
— У нас в семье все участвовали в войне, и из прямых родственников никто не погиб, все вернулись. Когда и прадед, и пять его сыновей, ушедших воевать, вернулись, вся деревня плакала. Во многие дома никто не вернулся.
Моему деду, Василию Михайловичу Парамоненко, сейчас 86 лет. Он воевал с первого до последнего дня, был начальником радиостанции 295-й стрелковой дивизии. Пошел на войну рядовым, а вернулся майором. Известный эпизод его биографии, дающий повод для гордости, — то, что он, руководя отрядом автоматчиков, снимал с Рейхстага знамя, которое официально считается Знаменем Победы и теперь хранится в Музее Советской Армии. Оно оставалось там до 20 мая 1945 года, а потом его сняли. Я, когда был в Берлине, с волнением смотрел на Рейхстаг и Бранденбургские ворота — дед так много о них рассказывал.
Очень долго его рассказы о войне оставались официальными: где служил, какую высоту брал, как стал комсоргом, политруком. Несколько лет назад он вдруг начал рассказывать неофициальные истории. Оказалось, что командовал штрафбатом — на эту должность назначали кадровых офицеров. Его новая версия не противоречила официальной, но дополняла ее. В доме у нас после войны было много пистолетов, пока их не выбросили. Такое впечатление, что через некоторое время люди на фронте становились профессиональными машинами для убийства — вооруженными до зубов, ведь тут все просто: либо ты убьешь, либо тебя. Думаю, дед убил немало людей, но никогда не говорил об этом.
Бабушка ждала его в Ростове: они познакомились еще до войны, когда он сюда переехал из голодной Украины, увидев, какие здесь рыбные ряды, как он сам рассказывал. Бабушка пережила здесь обе оккупации, спасла своего отца, когда его вместе с другими гнали на расстрел в Змиевскую балку, — по-немецки уговорила конвоира. При бомбежке в нее попал осколок: все могло быть хуже, но спасла машинка «Зингер» — она за ней спряталась.
И дед и бабушка достаточно охотно говорят о войне, для них это не является чем-то экстраординарным. Как в «Судьбе человека»: «Сначала жизнь была обычной. На войне она стала другой». Стала другой — и с тех пор не менялась. Люди в те годы просто делали то, что должны были делать. Когда началась перестройка, лейтмотив их рассказов был такой: «Столько сделали — и ради чего?» Потом остался просто идеал некой свободы: «Мы освободили страну». Война снилась деду каждую ночь — он говорил об этом даже в 1990 году.
Он всегда был очень активным человеком, всегда собирал однополчан у Вечного огня на площади Карла Маркса, я в этом участвовал, кажется, с рождения. На каждый День Победы я приводил его в класс и просто лопался от гордости. У него очень много наград, все настоящие, боевые. Сейчас, конечно, на парады он уже не ходит, а на месте встречи однополчан оказывается один.
Сейчас я задаю себе вопрос: а мы бы так смогли? Я преподаю в РИНХе и смотрю на своих студентов: а они бы что сделали в такой ситуации? Ведь те, кто ушел тогда на фронт, были их ровесниками.
Знаете, наши старики очень хотели, чтобы у нас получилось то, что не получилось у них. Ни у кого из старшего поколения не было высшего образования, и тем более никто не становился кандидатом наук. Все дети и внуки получили высшее образование, я стал кандидатом, руковожу банком. Но я этим обязан деду.
Эвелина Бутова, директор туристической фирмы «Маслины с жемчугом»:
— Мой дед, Степан Гаврилович Швецов, участвовал в нескольких войнах — в гражданской, финской и Великой Отечественной. Он родом с севера, из семьи промышленника (у его отца были золотые прииски где-то под Иркутском). Примерно в 1918-м или 1919 году он обиделся на отца за то, что тот отхлестал его плеткой, узнав, что сын курит табак. Тогда мой дед убежал из дома и записался в Красную Армию. Свои главные награды он получил за финскую войну. Как он попал во флот, я не знаю, но в Великую Отечественную он воевал на Новой Земле — сопровождал грузовые корабли союзников, которые после открытия второго фронта шли к нам через северные моря.
С моей бабушкой он познакомился 22 июня 1941 года. Это был ее школьный выпускной. Дед тогда зачем-то приехал в Харьков, где она жила. Он был на двадцать лет старше ее. Начал помогать ей и ее маме: мужиков в их семье не было, бабушкин брат Борис лет в 15 сбежал на фронт и погиб там. Когда началась война, дед их быстро вывез из Харькова поближе к себе: на Украине уже начинался голод, шли бои, а они, к счастью, даже не успели попасть в оккупацию.
Бабушка и дедушка поженились и жили на Новой Земле, там была военная база. В 1943 году у бабушки родился ребенок, но она была военнообязанная и служила связисткой, дома не сидела. Дед получил контузию, лежал какое-то время в госпитале. Войну закончил полковником и потом военную карьеру не делал. Вернее, ему не дали сделать. Я не знаю, что произошло, но вскоре после войны, году в 1948–49-м, он положил партбилет. Вообще, время от окончания войны и до смерти Сталина — черная дыра в истории семьи, об этом не говорили. Знаю, что они продолжали жить на севере. А детей надо было кормить овощами и фруктами, там же ничего не было, хотя дедушка и бабушка получали паек. В Ростове жила родственница, но они переехали сюда только после смерти Сталина, когда стало помягче. Все-таки партбилетами не принято было в то время разбрасываться, а к тому же бабушкина мама была из княжеского рода. Все это имело тогда значение.
В Ростове дед работал в снабжении. Всю жизнь они жили здесь в коммунальной квартире. Много лет подряд он участвовал в каждом параде, всегда брал с собой меня, а потом и моего сына. Мне и в три года это было интересно, и в пятнадцать. Дед был поводом для гордости! В шкафу висела красивая военная форма изумрудного цвета, и мне так нравилось, что награды на ней звенели. Он каждый раз перед парадом собственноручно отпаривал стрелки на брюках, китель. Бабушку не подпускал.
У него не было здесь однополчан, но он со всеми уже был знаком. После парада все ветераны, красивые, собирались в «стекляшке» на углу Кировского и Суворова. Я там бегала между столами. У людей действительно была гордость за победу — но за отечество, а не за партию и Сталина. Но вообще, дед вспоминал о войне с болью… Об этом не может быть хороших воспоминаний хотя бы потому, что наши же военачальники не всегда вели себя адекватно.
У деда была любимая песня — «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем за русский народ!». А бабушка ее так не любила, всегда просила прекратить.
Умер он в 1994 году, у него были сибирское здоровье и копна седых волос. Бабушка была для него всем, он пережил ее на год и умер скорее от тоски.
Вот и все. Я пыталась вспомнить подробности, но поняла, что что-нибудь нафантазирую. Мне жалко, что не все я успела у них расспросить. Да и слушала бы я теперь по-другому. Сейчас я бы спросила у деда, не жалел ли он, что ушел тогда из дома. А в детстве задавала глупые вопросы, и мне отвечали как ребенку. Думала: смогла бы я как Зоя Космодемьянская?.. Спрашивала: «Не страшно было на войне?» «Только дурак не боится», — отвечали мне. Благодаря бабушке и дедушке я поняла одну вещь: человек, если он сильный, должен все равно делать шаг, несмотря на страх.
Владимир Золотарев, ректор РГЭУ:
— Мне было пять лет, когда в 1942 году мы с мамой и бабушкой были эвакуированы из Ростова. Нас разместили в Армавире, в саманном доме, где жила хозяйка с детьми. Вокруг постоянно грохотало, мы отсиживались в подвале, но через несколько дней наступила тишина. Пришли немцы. Сначала искали по дворам русских солдат — к нам тоже ворвались, попутно пристрелив нашего дворового Бобика. Это первая жертва завоевателей, которую я увидел. Потом в нашем доме расквартировался расчет самоходной установки — пять человек. Нам всем пришлось спать на полу в единственной не занятой ими комнате, а вечером они сели пировать и стали ломиться в нашу дверь: «Фрау, ком!». Мы, дети, начинаем хныкать. И тут моя бабушка, Зоя Ивановна Донскова, надевает очки, направляется к ним и строго говорит: «Я буду вынуждена сообщить завтра обо всем вашему старшему офицеру. Прошу вас вести себя пристойно». Она закончила Институт благородных девиц и прекрасно говорила по-немецки. Они притихли, и нам даже удалось поспать. На утро под ее руководством немцы поправляли сломанный забор и развешивали оборванные самоходкой бельевые веревки. Я думаю, ее сила духа нас всех спасла.
А в апреле 1943-го ночью мы вернулись в теплушке в Ростов. Вокзал оказался грудой развалин, и, как пещера в сказочной горе, остался только один зал. В нем тарахтел движок, работал телетайп, и все ждали там окончания комендантского часа — ночью в город не пускали. На рассвете мы побрели от вокзала вверх по Энгельса. Все было разбито. Мало-помалу люди перестали попадаться навстречу, и мы шли по переулку к Пушкинской одни. Такая жуть подступила… Увидели, что через тротуар протянута веревка и на ней сушится белье — признаки жизни. Обрадовались, но потом разглядели, что это не простыни, а упавшие куски железа повисли. Тогда стало совсем жутко. Наша квартира была на Пушкинской, 22. Удивительно, но этот дом уцелел. Соседние были разрушены — бомбили-то весь район вокруг штаба СКВО, каждое высокое здание. Отопления не было, электричества не было, окна заложены досками. Тьма такая — мне все казалось, меня кто-нибудь схватит. Стали ютиться все в одной комнате. Взрослые говорили: «И какого черта мы в эту эвакуацию уезжали?!» За это время все из квартиры украли. Не знаю — немцы или наши. Мама около буржуйки читала мне уцелевшие книги. Тяжело было в военные годы, но война не очень в Ростове чувствовалась: все уже понимали, что наши побеждают, и даже в эвакуации у нас не было мыслей, что может быть иначе. Бабушка говорила: «Зря немцы не послушали своего Бисмарка и затеяли войну с Россией». Но в Ростове было трудно, потому что начался дикий бандитизм. Вернулись всякие подонки, оружия было много, грабежи процветали. Прохожих просто затаскивали в развалины и раздевали. Я видел однажды с балкона, как по улице бежал человек в одних трусах. В милиции работали женщины — стояли на посту в ватниках, с пистолетами. Но пока война не закончилась, с бандитами бороться было невозможно. А потом наступило девятое мая. Помню, я лежал больной чем-то, в комнате было жарко, окна раскрыты и вдруг на улице началась такая пальба! Все бросились обниматься, каждого встречного военного принимать, качать на руках! У меня воевали дядя и тесть, оба вернулись. И все кинотеатры работали в тот день бесплатно и круглосуточно. Показывали «Секретаря райкома» и «Сердца четырех». Полосу подготовила Юлия Уракчеева
|