ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ.........
Если быть до конца последовательными, то этот спектакль, по-моему, действительно нужно показывать на площади у Московского вокзала. Ну, там, где бомжиха тетя Вера иногда танцует под музыку из киоска звукозаписи, а ее товарки с бутылочкой в руках угрюмо ожидают, когда, наконец, можно будет заняться делом, а не лирической ерундой. Еще лучше сделать это на Гордеевском пятачке, где смешение социальных слоев носит характер апокалипсический, и, как бы ни мостили площадку красивыми плитками, как бы цивильно ни оформляли вход в универмаг, пятачок остается местом особого напряжения, в том числе и визуального.
Московский Театр.doc, собравший свой драматургический мед как раз на таких вот рыночно-вокзальных площадках, претендующий на роль медиатора между социально неблагополучной частью общества и теми, кто знает об этом неблагополучии только из программы новостей, показал в Нижнем спектакль “Война молдаван за картонную коробку” на нормальной сцене, для нормальных зрителей. Можно даже сказать — для избранных зрителей: тех, кто “был в курсе” — посещал акции Международного конгресса партнеров программы “Культурная столица Поволжья”. Бомжей в зале не наблюдалось. Общественно значимой дискуссии не предполагалось. Видимо, ни один, даже самый радикальный театр не решится сегодня выйти на площадь. Тем не менее эта самая социальность, на которой настаивают организаторы Театра.doc, прорастает из самой литературной основы docoвских спектаклей.
На сцене несколько раздолбанных картонных коробок. Тех, в которых привозят продукты на рынок. Действие спектакля и происходит на одном из таких рынков. Действующие лица — приехавшие в столицу (ну, или в любой другой крупный город) гастарбайтеры. То, что они из Молдавии, не имеет особого значения. Разве что для уточнения тамошнего патриархального уклада: если женщина живет без мужа, то ее статус вдовы должен быть документально подтвержден, “иначе не поймут и осудят — там у нас так”. Но “так” может быть и в украинской Новоселовке, и в какой-нибудь деревне под Минском. Итак, коробки. В них живут. В мучительной темноте на полу что-то ворочается и шепчет. Двое новоприбывших на ощупь почти пытаются отыскать свободный картон для ночлега. Но содержание этой театральной истории составляет не борьба за ночлег как таковой — псевдобылинное название только маркирует абсурдную и невыносимую реальность, с которой решился иметь дело театр. Перед изумленным зрителем (если он, конечно, окажется вынослив и не сбежит после первых реплик) развернется, в лучших традициях совестливого русского реалистического искусства, столкновение разных мироощущений, нравственных позиций, идей. Почему я говорю, что зритель может сбежать? Тут нужно сказать несколько слов об особой технике, в которой сделан спектакль. Это так называемый verbatim — дословное воспроизведение диктофонных записей реальных людей, с которыми в процессе подготовки спектакля работали актеры и режиссеры Театра.doc.
Вообще, переоценивать новизну этого театрального приема не стоит. На моей памяти талантливые режиссеры, работавшие в самодеятельных театрах с подростками, собирали и записывали подобные человеческие документы, включали их в свои спектакли, сплавляя литературный текст с документом, с голосом жизни. Ну, может, только бомжей тогда было поменьше. Тем не менее сегодня общепризнано, что за маркой verbatim стоит Лондонский театр Royal Corte: там эту технику “вспомнили”, переназвали, освоили — сделали инструментом современного, социально направленного театра.
“Война молдаван за картонную коробку” сочинялась на основе реального происшествия на одном из столичных рынков, где выяснение отношений и мировоззренческих позиций закончилось поножовщиной. Молодой драматург Александр Родионов, как подтверждают организаторы проекта Михаил Угаров и Елена Гремина, лишь отредактировал и связал воедино собранный актерами документальный материал — монологи прототипов и похожих на них людей, импровизации актеров. В спектакле участвуют те, у кого есть подобный жизненный опыт — не то, чтобы бомжевания или, не дай Бог, убийства, но какой-то жизненной неустроенности, неприкаянности, проблемности. Для этого среди актеров даже был устроен специальный кастинг, достаточно жесткий.
Действительно, актеры в этом спектакле весьма специфичны. Если вы поймете и примете это, то вас не будет раздражать, что дикция невнятна, половина слов не слышна, актеры часто оказываются спиной к залу. На сцене течет какая-то своя жизнь, не имеющая особого желания разворачиваться к вам лицом или адресовать миру классически внятные и пафосные монологи. Это может шокировать: вас не существует до такой степени, что участники этой замкнутой на себе жизни могут появиться на сцене абсолютным голяком. Но оскорбиться вы даже не успеете — почувствуете: эти люди напряженно выясняют там что-то свое, с ревностью, обидами, собственным непониманием друг друга. Они там, в этих своих коробках — дома, а вы — случайно заглянули в незанавешенное окно этого странного дома. Не нравится? Ну и пеняйте на себя, нечего по окнам глазеть.
Периодически, опять же в лучших традициях классического реалистического театра, тот или иной персонаж выходит под световой пистолет на авансцену и рассказывает, как бы для себя, свою историю. У кого какой менталитет и словарный запас, тот так и рассказывает. Так называемая ненормативная лексика здесь дозирована, она не для шока или эпатажа. Она от нехватки человеческих слов и избытка эмоций. Или по привычке — на Московском вокзале и на рынке так говорят. О чем? Обо всем. Простодушный парень из Кишинева, бывший рабочий сцены (Виктор Костровский), оказывается, до сих пор помнит, хотя, может, до конца и не осознал, обиду, нанесенную ему актрисой, которая физически попользовалась им, а потом дала понять, что он ничто. Галя (Инна Стерлигова), женщина, потерявшая мужа на просторах СНГ, приехавшая в Москву за справкой, удостоверяющей, что он умер и она — законная вдова, мечтает начать жизнь сначала, но так и застряла в этой бездонной коробке на рынке, всеобщая сестра милосердия и гарнизонная жена. Бывший спортсмен с надломленной психикой, считающий себя “главным в доме” (Сергей Пестриков). Доморощенный философ Митя (Сергей Шевченко), естественно и органично обживающий любое картонное пространство. Любитель чтения? Пофигист? Идеалист? Хозяин рынка Рашидов — то ли жестокий извращенец, то ли просто одинокий человек с прибабахом, теоретик внеконтактного секса под музыку — тоже пришелец, вынужденный, ненавидит этот город, в котором видит только скопище собак и грязи. Постепенно из серой слипшейся массы обитателей этой новой ночлежки начинают вырисовываться лица. Ну или подобия лиц, едва различимых в убогих или горьких человеческих историях. В таких “предполагаемых обстоятельствах” от актеров требуются совершенно иные, “неактерские” приемы игры, а та же невнятность дикции — это как нарочитая смазанность фокуса или “взятый” микрофоном уличный шум в документальном кино. Театральная расфокусировка — пластическая, звуковая — в данном случае становится новой эстетической ценностью и заставляет по-новому задуматься о том, что же такое театр.
А еще — подтверждается истина о том, что все новое — хорошо забытое старое. Прием, когда один из участников спектакля ввязывается в действие из зала, не нов. Но какой мощный коллективный вздрог прошел по рядам, когда подала голос одна из “зрительниц” (мне повезло — актриса Ольга Гранина сидела прямо передо мной, внешне ничем не отличалась от остальных зрителей и потому, когда она заговорила, это было полной неожиданностью). “Зрительница” засмеялась и внятно сказала стоящей на авансцене актрисе: “Ну да! Да вы же просто проститутка!”. Галя ответила. “Зрительница” возразила. В дискуссию уже готовы были включиться настоящие — неподсадные — зрители. Я видела повернувшиеся к ней — к нам — лица: люди еле сдерживались, чтобы не ввязаться в спор. И еще на лицах было сомнение: так задумано или случайность? подсадная? нет? А уже перепалка, водоворот. Со сцены орут: “Ты заткнешься или нет? Такая любопытная, что ли?!”. (После спектакля его участники рассказали, что иногда зрители все же вступают в дискуссию — как правило, защищают героиню от нападок благополучной дамочки в пятом ряду.)
... А убийство совершится не потому, что кому-то и впрямь не хватит спальной коробки или рабочего места у товарища Рашидова. Вовсе нет. Схлестнутся из-за разности мироощущений! Один из новоприбывших молдаван, тот, что постарше и помрачнее, Игорь (Алексей Куличков), пристанет к улыбающемуся Мите, когда тот будет спокойно лежать и почитывать смешные объявления в газете. У Мити за спиной двое других обитателей будут сотрясать их общую коробку, занимаясь любовью или как это там у них называется. Новоприбывшие смотрят на это как в телевизор. Но им непонятно: как это Митя лежит себе, газетку листает, смеется своему чему-то, а там, за спиной... Миролюбивый Митя, странное и абсолютное воплощение свободы, удивлен, кажется, не меньше: “А чего? Я лежу в своей комнате”. Но когда его очень уж достанут расспросами, он, ласково улыбаясь, скажет, не отрываясь от газеты: “Ребята, идите на х...”. И этот заурядный, в общем-то, обмен любезностями представится воспаленному воображению Игоря страшной символической катастрофой. И молчание друга, не въехавшего в серьезность ситуации, не вставшего на его сторону, предстанет как предательство, и вся дрянная жизнь, не дающаяся, посылающая его, крепкого здорового мужика, по известному адресу, все, все предстанет в новом катастрофическом свете, и он сначала будет отчаянно выть, потом заплачет, зарычит... А друг, Вася Змойру, тот самый бывший рабочий сцены, не привыкший рассуждать, анализировать, понимающий только на уровне физиологии “больно — не больно”, почувствует какую-то смутную вину и кинется на старожилов с ножом. Да и не кинется даже, не в приступе ярости, а так, с глуповатой усмешкой, через день, когда провернется что-то в мозгах, прирежет, втиснувшись все в ту же “коробку-на-троих”. Не для того, чтобы отобрать — для того, чтобы доказать: он не предатель. Чтобы ритуальным жертвоприношением восстановить статус. И это еще будет не конец истории — последует газетная заметка о самоубийстве Игоря, а безбашенный Вася Змойру, так и не научившийся анализировать и отличать добро от зла, проживет долгую и счастливую жизнь, родит детей, станет москвичом...
За “Молдаван” я лично готова простить Театру.doc показанный чуть раньше в Нижнем Новгороде, неумеренно разрекламированный и обласканный всевозможными премиями “Кислород” — спектакль “с холодным носом” и, по сравнению с “Молдаванами”, такая “музыка толстых”: не задевающая, не сострадающая никому и ничему, не имеющая никакого отношения к жизни как переживанию чего-то. А может быть, эти два спектакля, один клубного формата, другой — как вырезанный из уличной непричесанной жизни пласт, нужно играть в один вечер? Раз уж Театр.doc претендует на роль медиатора (или медиума?) между разными общественными слоями современной России?