Берта Адамовна

Это случилось в шестом классе, когда у нас появился новенький Мишка Кляксин – рыжий паренек с белыми ресницами и маленькими вечно бегающими глазками и блаженной улыбочкой на конопатом лице.
Гошка Тюрин – большой любитель прозвищ, не долго думая, сразу прозвал его Кляксой. Мишка был второгодник – старше нас на два года, но это его несколько не удручало и он сразу успел «прославиться» – первоклассники испуганно жались по углам, когда он гоголем проходил по коридору, а девчонкам от него просто житья не было – он отбирал у них мелочь, ломал ручки, дергал за косу. Старшеклассников же Мишка побаивался и подолгу курил с ними в туалете, льнул к ним и всячески угождал. Зато среди нас был король-королем. А мальчишки поменьше восхищенно смотрели ему в рот, глядя, как он пускает синеватые колечки дыма, небрежно поплевывая и рассказывая друзьям грязные анекдоты.
Бедные учителя просто не знали, что с ним делать: он грубит им, убегал с уроков, огрызался на замечания. Вызывали отца, солидного немолодого высокого мужчину в массивных очках. Он недоумевающе строго смотрел на директора, щуплого маленького человека, беспомощно размахивающего руками перед ним, потом приходил на урок и сидя на последней парте, строго поглядывая по сторонам. В присутствии отца Мишка изображал из себя пай-мальчика и даже иногда поднимал руку.
Всем учителям доставалось от Мишкиных проделок, но более всего страдала наша Берта Адамовна – учитель рисования. Это была пожилая, невысокая, худенькая женщина, коротко остриженная и всегда одетая по-мужски – в темно-синий пиджак и светлую мужского покроя рубашку белого или голубого цвета.
Она старалась никак не реагировать на его проказы, но в такие моменты лицо ее становилось багровым, а потом медленно бледнело, и нижнее веко мелко подергивалось, и на нее было жалко смотреть. Берта Адамовна приносила на урок то красивую вазу, то раскладывала на столе фрукты, совсем как настоящие, и учила нас рисовать натюрморт. Дисциплина на ее уроках была вообще скверной, лишь девчонки старательно рисовали в своих альбомах, а мальчишки обыкновенно играли в морской бой или крестики-нолики, а Мишка с Костей Тутыгиным резались в карты на последней парте.
В то время в нашем классе учился Венька Дроздецкий. Венька жил с нами по соседству на одной улице, матери наши дружили и работали вместе, и вообще у нас было много общего, но Венька отличался от других тем, что всегда говорил правду и учился на одни пятерки.
Летом мы уходили по узкой тропке, выбитой козами и коровами и поднимались на гору, откуда, как на ладони виднелось наше большое село, и речка Чаус вдали, и старинная церковь с золотыми куполами, а чуть подальше росла старая большая раскидистая береза.
Эта береза была особенная: она была ориентиром, как бы границей, куда дальше нам бегать не разрешалось. Мы любили взбираться по ее узловатым сучьям и прятаться среди ее раскидистых ветвей, когда играли в войну.
Война…Это слово тогда мы слышали часто, хотя родились намного позже. Следы той большой войны присутствовали везде: на стенах почти в каждом доме висели портреты молодых здоровых парней – наших родственников, не вернувшихся с фронта, у отца часто болели и открывались старые раны, и выходили осколки по временам, а напротив нас через дорогу жил безногий инвалид дядя Саша Свинцов, который калекой вернулся с войны, а рядом с ним в подвале большого дома тети Нюры Комаровой снимал угол семья эвакуированных в войну блокадников из Ленинграда – красивой, но очень худенькой белокурой женщины Тамары и ее дочери Шуры. Неподалеку от нас на соседней улице жила и Берта Адамовна – она тоже снимала небольшой домик.
Как-то раз, разыскивая корову, мы с братом забрели дальше заветной березы, зашли в лес и там на светлой, залитой солнцем полянке увидели Берту Адамовну. Она стояла перед этюдником – деревянным ящиком на трех ножках с кистью в руках и что-то рисовала на большим листе картона. Нас она не заметила.
Мы осторожно подошли и глянули через ее плечо, и ахнули от удивления: на белом листе картона была изображена наша любимая береза, она стояла как живая, и даже, кажется, колыхал ее листья легкий ветерок.
Долго мы стояли так, и вид у нас был, наверное, самый преглупый. Опомнились мы только тогда, когда я почувствовала руку Берты Адамовны у себя на плече.
- Ну, что? Нравится?
- Ага, - пробормотала я смущенно.
- А вы приходите ко мне, я вам еще кое-что покажу. Знаете, где я живу? – спросила она.
Мы утвердительно кивнули в ответ, и отправились дальше на пояски коровы.
На другой день мы с братом и Венькой Дроздецким несмело отворили калитку дома Берты Адамовны и вошли в чистенький дворик, густо усаженный душистыми белыми цветами. Потом поднялись на высокое крыльцо и наконец, оказались в просторной светлой комнате, где у окна в углу притулился в кадке большой фикус, возле стены стояла старая черная кожаная кушетка, а посреди комнаты круглый стол, покрытый белой скатертью, а над ним висел красный абажур с шелковыми кистями, в комнате были еще комод и приемник «Рекорд» на нем, этажерка с книгами, да репродукции картин. Одни из них были знакомы, такие как репинские «Бурлаки на Волге» или «Джоконда» Леонардо да Винчи о которой рассказывал отец, другие были работы самой Берты Адамовны, на них мы узнали нашу замечательную речку Чаус и тихую заводь Бочкаревского озера, и березовую рощу и другие места.
Меня особенно поразила одна из картин – на ней был изображен человек распятый на кресте с мученическим выражением лица. Я долго стояла перед ней, пока не подошла Берта Адамовна и, как в тот раз, опять положила руку мне на плечо.
- Кто это? Бог? – спросила я.
И она тихо и серьезно ответила мне:
- Да, это Христос.
Мы все ходили по квартире Берты Адамовны, рассматривая картины, пока не заглянули в спальню и там на стене перед кроватью увидели портрет светловолосого юноши с такими же, как у Берты Адамовны большими, широко распахнутыми голубыми глазами.
- Это ваш сын? – не удержалась я от любопытства, хотя брат уже толкал меня в бок. Берта Адамовна кивнула головой.
- А где он сейчас? – опять спросила я.
- Он… погиб в Ленинграде, - сказала она дрогнувшим голосом и отвернулась к окну, и я поняла, что совершила глупость своим вопросом. Но она быстро справилась с собой и вновь повернулась к нам:
- Ну что? Посмотрели, как я живу, а теперь будем чай пить с гренками – мой сын их очень любил, - и Берта Адамовна налила нам чай в тонкие маленькие фарфоровые чашки, а к чаю подала гренки и клубничное варенье.
После чая она показала нам еще толстый альбом с видами довоенного Ленинграда, а потом проводила домой.
А на другой день в школе случилось вот что: на уроке рисования, который был последним, Берту Адамовну зачем-то вызвал завуч. Едва за ней заркылась дверь, как встал Мишка Кляксин, подошел к кафедре, полистал классный журнал, быстро нашел нужную страницу и поставил себе отметку, потом еще и еще…
- Во дает! – восхищенно сказал Генка Скворцов, по прозвищу Чалый и ткнул в бок своего соседа, но тот почему-то не разделил его восхищения, хотя давно ли кажется Клякса для него был кумиром, да и не секрет, что многие мальчишки в классе брали с него пример и, задыхаясь, с отвращением глотали дым от предложенной им сигареты. Даже ходить старались «под Мишку» – чуть покачиваясь «вразвалочку».
А Мишка, наставив себе оценок, спокойно сел на свое место и только успел сесть, как появилась Берта Аамовна.
- Ну, что? Закончили свои рисунки, тогда сдавайте работы, а после я вам расскажу о великом голландском художнике Ван Гоге, и она с увлечением стала рассказывать, а класс притих – все слушали, и только Мишка с Костей нагло посмеивались, не обращая внимание на учительницу, резались в карты.
Берта Адамовна, заметив их за этим занятием, подошла к ним и протянула руку, пытаясь забрать карты у Мишки, на что он нагло заявил:
- Свои надо иметь.
На лице Берты Адамовны появились красные пятна, а руки чуть заметно задрожали:
- Миша, выйди из класса, - строго сказала она ему.
- Еще чего, - протянул тот.
- Выходи, - повторила она.
- Ну и выйду, подумаешь, фашистка, - сквозь зубы тихо процедил Мишка и вышел, хлопнув дверью.
В классе наступила напряженная тишина, а на Берту Адамовну было жалко смотреть: у нее дрожали руки, а по лицу теперь разлилась бледность, и все мы вдруг увидели, какая она худенькая и пожилая.
- Так, на чем же мы остановились? – спрашивала она нас, близоруко щурясь из-под толстых стекол очков. – Ах, да, на творчестве Ван Гога. Она взглянула на часы и, посмотрев на репродукцию картины «Подсолнухи», продолжала. – У него есть еще эта замечательная картина, но о ней я расскажу в другой раз на следующем уроке.
Но следующего урока не получилось… И вот почему: вечером, по дороге домой, когда мы проходили пустырь, нас встретили Мишка с двумя своими приятелями со словами: «Что, попались, голубчики?» Он ловко подставил подножку Веньке, и тот тяжело плюхнулся лицом вниз на мерзлую землю, но тут же поднялся и с кулаками кинулся на Мишку, но опять был сбит с ног – теперь на него навалились втроем. За Веньку вступился мой брат Николай. В общем, драка была жестокой: брат пришел домой в разорванной рубахе и огромным синяком под глазом. Отец, увидев его, сердито сдвинул брови: «Опять подрался?!» А мать заахала, ну а Веньке пришлось дома проваляться в постели: у него была сломана челюсть и выбито два зуба.
После этого случая Клякса, наконец, оказался в колонии для несовершеннолетних, где ему, видимо, и следовало быть – не помогло даже заступничество отца – начальника одного из учреждений.
А Берта Адамовна тяжело заболела. Мы с братом навещали ее во время болезни. Она, заметно похудевшая, лежала, окруженная подушками на белоснежной постели и показывала нам старые довоенные фотографии и рассказывала нам о сыне, который умер от голода в войну в блокадном Ленинграде. Его звали Артур, и он был очень талантливый, мог стать хорошим художником и музыкантом, играл на скрипке, но помешала война…
Мы слушали ее рассказ, затаив дыхание, и представляли блокадный Ленинград, как будто сами были там в то время.
Моя мать тоже заходила иногда по вечерам к ней, носила ей молоко и свежие ватрушки, но вскоре Берты Адамовны не стало… Похоронили ее на нашем кладбище в окружении берез и тополей, на могиле посадили цветы. Мы иногда приходили сюда на Пасху или в родительский день.
Отсюда далеко виднелись заливные луга, и речка Чаус, и лес и даже та заветная наша любимая береза на горе, дальше которой нам ходить не разрешалось.
После окончания школы мы, как птенцы выпорхнули из родительского гнезда и разлетелись, кто куда по белу свету в поисках счастья. И только спустя много лет приехала я на родину, где из родных уж никого не осталось. Мать с отцом переехали. Вот старенький дом под горой, где мы родились и выросли, он чудом сохранился и стоит наперекор всем ветрам.
С волнением ходила я по улицам, покрытым, как в детстве, тополиным пухом, вглядываясь в лица людей, пытаясь узнать кого-либо из ровесников, но тщетно. Зашла и в школу – и что бы вы думали! Директором там оказался Венька Дроздецкий, теперь Вениамин Сергеевич. Вот так встреча! Мы поговорили, вспомнили детство и, конечно же, Берту Адамовну. А потом я сходила на кладбище, где покоились многие мои предки, и где была похоронена Берта Адамовна.
Я с трудом нашла ее могилку. Она вся заросла травой, а потом посидела на лавочке, потемневшей от времени.
А кругом был такой простор, столько света и солнца! Тихо шелестели листвой тополя и старые березы, веселой стайкой пролетали мимо ласточки-береговушки. Река была тоже недалеко и манила к себе синей гладью воды. На душе было покойно и легко. Что ж пора отправляться в обратную дорогу, но теперь я знала, что приеду сюда еще и еще. Ведь ничего нет дороже родины, а память тоже навсегда остается с человеком.