В русской истории были целые эпохи, когда «иноземное» было синонимом «престижного». Охотно экспортировали мы и экономические термины. В частности, слово «деньги» пришло к нам из тюркского языка в XIII веке, когда денежный оборот на Руси сильно зависел от татар, собирающих подати с русского населения. Импортируем мы чужую лексику и сегодня. Всегда ли оправданно?
Газеты начала 1990-х пестрят словами «приватизация», «ваучер», «ваучеризация», «дефицит», «спад производства», «безработица», «теневая экономика». Предприятия превратились тогда в фирмы, конторы — в офисы, предприниматели — в бизнесменов, директора — в менеджеров, сберкасса — в сбербанк, словно иностранное слово возводило фирму в ранг профессионалов, придавало оттенок элитарности. Однако судьба всего элитарного — рано или поздно превратиться в массовое. И вот продавец превращается в менеджера торгового зала, а уборщицу шутя начинают называть менеджером по чистоте.
В 2001–2002 годах призрак дефолта перестал бродить по России, стали забываться такие понятия, как «варварский капитализм», «бартер», «шоковая терапия», «кризис неплатежей» и т. д. Но зато появились новые понятия — символы времени. Слово «фирма» уже не соответствует реальности. Фирмы стремятся стать чем-то большим, нежели юридическим лицом, — объединением людей, сплоченных едиными целями, ценностями и идеалами. Появляется прилагательное «корпоративный» (англ. сorporation — объединение, общество, корпорация), а с ним и словосочетания «корпоративная культура», «корпоративная этика», «корпоративное управление», «корпоративный клиент». Слова опережают реальность.
Впрочем, многие заимствования и переименования были обусловлены практической необходимостью: для новых понятий просто не находилось подходящих русских слов. Так появились «маркетинг», «холдинг», «консалтинг», «трансфер-агент», «фьючерс» и т. д. Часто новое слово было более удобным обозначением того, что раньше именовалось при помощи словосочетания: «рейтинг» — положение фирмы в списке себе подобных, «имидж» — создаваемый рекламный образ фирмы или человека. Не только слова властвовали над людьми, но и люди меняли их содержание, наполняли новым смыслом. С августа 1997 года в русский язык вошел термин «дефолт» (от англ. default — невыполнение обязательств, особенно денежных). В русском же языке этот термин приобрел значения «крах», «кризис», «катастрофа», в которых он употребляется и ныне. Ничем не примечательный «бутик» (обычная торговая лавка) стал обозначением фешенебельного магазина.
Сейчас многие спорят, нужно ли охранять язык от экспансии чужеродных слов (главным образом, американизмов) и о том, виновны ли СМИ в засорении русского языка. Зачем, мол, говорить «мерчендайзер», если можно сказать «торговый представитель».
Итак, чем нам грозят все эти «шопинги», «промоушны», «ритейлы», «челленджи» и т. д.? Слово родного языка всегда имеет под собой огромный пласт ассоциаций, помогающих при необходимости восстанавливать смысловые пробелы. Слово чужое такого пласта не имеет. Поэтому одновременно оно узнаваемо и имеет размытое значение — каждый понимает как хочет. Объем, в котором подается заморская лексика, не позволяет ее усваивать. В 1998 году социологи провели исследование. Они предлагали московским школьникам объяснить значения иностранных слов. Оказалось, что больше половины опрошенных считали, что эмиссия — это имя очередной золушки из бразильского сериала, а четвертая часть школьников была уверена, что это название страшного урагана. На днях мой знакомый, студент 5-го курса, позвонил и радостно сообщил, что устроился на работу аудитором, оказалось — экспедитором.
— Когда я беру слово, оно означает то, что я хочу, ни больше и ни меньше, — сказал Шалтай высокомерно.
— Вопрос в том, подчинится ли оно вам, — сказала Алиса.
— Вопрос в том, кто из нас здесь Хозяин, — сказал Шалтай-Болтай. — Вот в чем вопрос!
Оксана Свирепо
|