Соприкоснувшись с актером Малого театра Валерием Бариновым, отчетливо чувствуешь разницу между понятиями звезда и Артист. С одной стороны, никакого навязчивого мелькания в СМИ, с другой —  огромная востребованность в театре и кино, множество призов и наград на международных фестивалях. Ко всему прочему он еще и прекрасный собеседник.

ФАНАТ

— Валерий Александрович, вы едва ли не единственный актер, приехавший на гастроли с Малым театром, кто в перерыве между спектаклями покидал Челябинск. Где вы успели побывать и выступить между гастролями в нашем городе?

—  Я ездил играть в Омск, куда весь Малый театр вскоре направится, потом слетал в Москву — у меня там были съемки и озвучание (я заканчивал картину «Девять неизве­стных»), прилетел сюда на спектакль, потом улетел в Москву, а из нее — в Польшу, на международный фестиваль «Контакт», день был в Варшаве, потом в Торуни, где утром попал на удивительный праздник Тела Господня (отмечается католиками 26 мая. — Авт.).

Это то, что касается моих походов на сторону. Вот я сегодня здесь отыграю, потом улечу в Москву, где сыграю спектакль… но не Малого (смеется) — еще одного театра (я вообще сейчас играю в пяти театрах сразу!) — и улечу в Таллинн, где сыграю два спектакля. Потом хочу съездить в Питер на футбол. Я страстный болельщик!

— Вы же, кажется, большой фанат «Локомотива»?

— Да, и это естественно. Долгое время старшим тренером там был Юрий СЕМИН, а мы с ним выросли, что называется, в одной деревне. А сейчас я даже не знаю, что для меня важнее: моя работа в театре и кино или мое увлечение футболом. (Кстати, артист и сам тренирует футбольную команду Малого театра — Авт.)

ПАРТНЕР ЗРИТЕЛЯ

—  Если отвлечься от тягот переездов, с каким настроением вы играете на гастролях? Это возможность немного расслабиться, или, наоборот, большее напряжение, поскольку зритель чужой?

— Понимаете, для меня очень важен зритель вообще. Я рассматриваю его как партнера. От того, как дышит зал, от того, как он замолкает, дышит, плачет, смеется, работаю я. И это мои партнеры. Чудо театра происходит где-то над рампой, где эмоции встречаются. Там рождается это слово удивительное — даже нет, не слово, явление — театр.

Вот и в Польше я вышел на площадь посмотреть, кто же придет вечером на мой спектакль. Я очень люблю присматриваться к людям. Легче это делать за границей, потому что там я не так узнаваем, как здесь. И когда идешь, там можно себе позволить нагло рассматривать людей, их одежду и привычки. Здесь — трудно. Здесь если ты посмотрел на кого-то, то у тебя или возьмут автограф, или попросят сфотографироваться. Это отсутствие публичного одиночества очень мешает.

— Но можно же замаскироваться: темные очки, например…

— Это все ерунда. Узнать можно. У меня был такой случай в Америке, на Брайтоне. Я был с пятидневной щетиной (для спектакля), у меня были очки, кепка, поднятый воротник у дубленки. И вот мы с другом зашли на крытый рынок. И тут началось (Валерий Александрович с ходу перешел на одесский говор): «О, смотрите, Баринов пришел! Шо ты бороду отрастил, шо спрятался, иди сюда, шо ты хочешь? Иди, попробуй одесской колбасы». — «Я и в Москве ее куплю». — «Где в Москве, ты и в Одессе такую не найдешь, дурачок!» Я купил у них колбасы, сала, спросил, сколько я им должен. «Дурак, кто с тебя здесь возьмет деньги? Считай, что ты уже хорошо заплатил тем, что ты сюда пришел!» И никаких денег с меня не взяли, надавали мне продуктов. Вот, так что ни борода, ни очки не спасают.

Но! Чисто актерски можно сделать так: я пройду по улице, и ни один человек меня не узнает. Но это требует определенного напряжения, тут уже не до наблюдений.

— А расскажите подробнее об этих отношениях со зрителем. Очень часто актеры говорят: сегодня публика была холоднее, вчера был горячий прием… Как вы определяете температуру зрительского интереса?

— Это происходит не рационально. У меня же нет никакого термометра. Я слышу, как замолкает зал… Мало того, у артиста любимое занятие — «поймать зал». Допустим, сначала рассмешить, а потом сделать так, чтобы он как бы «проглотил ежа», чтобы произошел такой ожог, когда он смеется, смеется, а потом актер поворачивается — или крикнет, или глаза поднимет, а они у него наполнены слезами, и зал сделает «А-а-ах!» и замолкает на секунду. Я их как бы обманул, но они пришли за обманом. 

КРИТИК

— Вообще есть одна очень опасная тема в кинематографе и на телевидении — это романтизация бандитизма. В нашем обществе сегодня этого делать нельзя. Я не говорю о за­претах — не дай Бог, за­преты мы проходили, но для молодого человека нужен вариант поведения в жизни. Если человек образован, защищен культурой и воспитанием, он найдет свой вариант поведения. А кто-то видит на экране страдающую душу бритоголового с цепями, одетого в кожаную куртку человека и думает: это легко! И он надевает такую же куртку, джинсы — и вот он уже принадлежит к какому-то сообществу людей. Знаете, это ужасно.

— Но ведь вы и сами снимались в фильмах, которые, по вашему мнению, сегодня не надо снимать…

— Видите ли, Ксения, об ответственности легче рассуждать, чем брать ее на себя. Во-первых, не всегда знаешь, во что ты вляпался. Иногда ты берешь сценарий, читаешь — все хорошо, а попадаешь на съемки и думаешь: «О, Боже!» — и иногда начинаешь из этого выплывать.

Мне бы очень хотелось, чтобы я отказывался от работ только по принципиальным моментам. И выбирать роль по моему восприятию мира, толкованию морали. Я бы очень хотел… Но, к сожалению, мы все зажаты жизнью.  Иногда момент материальный перевешивает, и тогда ты стараешься, чтобы из того, что ты взял на себя, вышло что-то хорошее.

НЕГОДЯЙ

— Расскажите о роли, которая сделала вас популярным — о Хлебонасущенском из «Петербург­ских тайн». Это действительно ваша лучшая роль или просто обстоятельства так сложились, что вас по ней все запомнили? Вы ведь и до нее много снимались.

— Да, я и до нее много снимался, и в театре много играл. И я не думаю, что это была моя самая лучшая актерская работа. Это просто была роль с возможностями. Там все сошлось — не только для меня, но и для всего сериала.

Когда мы начинали снимать, то Леонид ПЧЕЛКИН, руководитель этого проекта, мне говорил: «Тут есть роль большая, но неинтересная совсем. Но я тебя прошу, может, что-нибудь придумаешь». Я прочел первую сцену с Морденко, которого играл Миша ФИЛИППОВ. И когда мы ее сыграли, все присели на площадке, и мы сами в первую очередь. Мы с ума сошли — это гениальная роль! Это же чистый ДОСТОЕВСКИЙ! Масса образов в этом человеке! И постепенно он начал обрастать диалогами, придумалась его любовь, его страдания, росла его подлость…

Сюжет развивался вовсе не по книге КРЕСТОВСКОГО, а по воле зрителей. Кто «выигрывал», на того больше и писали. Последние 12 серий просто были написаны для меня.

—  Вас называют актером отрицательного обаяния. Это черта человека Валерия Баринова или просто хорошая игра?

— Ну, какой я человек, я не знаю. Отрицательное обаяние… Да, называют. Хотя я сыграл и очень много положительных ролей. Но всегда запоминаются отрицательные — они ярче написаны. Но отрицательное обаяние — это моя харизма, если хотите, благодать Божья.

Когда я играю отрицательных героев, я не подавляю в себе ничего, мне надо вытащить из себя многое из того, что во мне накопилось. Я никого не убивал в жизни, а на сцене я убил много людей. Этот момент — погрузить себя в то состояние, когда ты хотел убить, отнять жизнь, данную Богом, я проживал в себе много раз. Я как бы очищаю себя этим.

Меня вот тут впервые на вашем телевидении спросили: «Ваше кредо?» Я задумался. Наверное, это то, что я говорю всегда молодым артистам: «Терпеть. Но не ждать». Это разные вещи. Можно ждать и не дождаться. Надо действовать, но терпеть.

Наслаждалась общением Ксения ЗАХАРОВА.