Поминки

С Петром Тимофеевичем творилось что-то неладное. То с утра до вечера весь в делах: пилит, строгает, подколачивает, двор метет. Не привыкли его праздным видеть. А тут сядет на лавочку, смолит папиросу за папиросой, о чем-то думает. Борис сколько раз подсаживался:
-Ты чо, Петро, захворал что ли?
-Захворал...
-Дык Шуру позвать надо. Уколов наставит, враз оклемаешься.
-Уколы тут не помогут.
-А чо болит-то?
-Да вроде ничо. А чо-то болит.
-Это тогда надо баню и пол-литра.
-Пол-литрой не обойдешься.
-Ну, литру. У Аксиньи самогонка - во! Главное - не вонючая. На кедровых орехах наловчилась настаивать. Самогонку-то она мне не дает, ждет, когда сын со снохой нагрянут, а орехи, говорит, на тебе, черт старый. Я хожу, орешки-то эти пощелкиваю за милую душу. Горстку сгрызу и хоть песни пой.
-Это как та белка, что ли?
-Какая еще белка?
-Ну, которая песенки поет, да орешки все грызет.
-Во-во. А орешки точно не простые, - подхватил Борис, радуясь, что Петр хоть маленько оживился. - Чистый изумруд. Неужто и в ту пору самогонку на орешках настаивали? Губа не дура у белки той.
Получив пенсию, Петр Акимов на все деньги купил водки, зарубил трех куриц, и когда похлебка была готова, созвал соседей.
-Будем справлять поминки, - объявил он, когда все расселись за столом.
-Дык Катерина-то зимой померла. Кого поминать-то? - удивился Борис.
-А меня, - сказал Петр и взял стакан с водкой. - Пока живой, сам хочу на своих поминках участвовать. А то больно тоскливо будет лежать. Заколотят, камнями привалят, Борис с Генкой за мою душу нарежутся, а я вроде как ни при чем. Сейчас и справим, я хоть послушаю, какие у вас слова для меня есть.
-Это ж надо, сколь думать и до чего додуматься! - изумился Борис. - Я с ним, как с добрым: чо у тебя болит, да Шуру позвать бы. Правильно, на кой хрен тебе Шура с ее уколами? Тебя надо было сразу кирпичом по башке садануть, чтоб дурь вышибить. Это называется : из ума выжил.
Другие молчали. Петр всегда был не просто серьезным человеком, скорее суровым. Сколь годов был у них председателем сельсовета, так при нем-то и власть в деревне была, не то, что потом. Пререкаться с ним разве что Борис отваживался, потому что дружки они давние, с самого детства.
Сегодня, когда Петр созвал их, думали, праздник какой у человека. Неловко как-то получается. Не решались взять стаканы, хоть и было налито.
-Может, я и выжил из ума, а, может, только в ум и вхожу. Потому что задумался я, Борис. Непутево все выходит. Телевизор послушаю, оказывается, все, что мы ни делали, все во вред, все не так. Будто топили-топили печку, а трубу забыли закрыть, и изба выстыла. Никакого тепла. Ты народ-то не смущай. Я хочу помянуть свою жизнь. Потом, когда помру, на кой мне все это? Песни будем петь. И в грехах своих покаяться... В церковь не ходил никогда, нехристем и помру. Перед вами, с кем моя жизнь прошла, шапку сниму. На трезвую голову, может, это у меня и не получится, ты же знаешь мою гордыню, а выпью, душа растормошится.
Петр потянулся стаканом, чтобы чокнуться.
-На поминках-то не чокаются, - буркнул Борис.
-Я же еще не настоящий покойник. Давай-ка, скажи что-нибудь про нас.
-Чо я скажу? Как за девками бегали? Или на войну уходили? Нам с тобой шибко повезло, Петро. Мы с тобой до нового века дотянули. Чо века? Новая тыща лет пошла, а мы с тобой все небо коптим. Без пользы, как ты сказал. Теперь уж кака польза? Спроси-ка мою Аксинью: чо она от меня на другую постель ушла? А потому что, какой толк со мной спать?
-Ой, дурак старый, чо попало мелет, - отозвалась его жена.
-И я говорю: старый. Давайте-ка выпьем лучше. Чо-то уж больно разговорились, как на колхозном собрании. А, может, и мне заодно с тобой, Петро, поминки по себе справить?
-Ох, и любишь же ты на дармовщинку, Борис, - засмеялась Васильевна.
Она всегда была просмешницей. Еще в молодости осталась без мужа. Тот, напившись, сгорел в колхозной кузнице. Замуж больше не выходила, но мужики к ней украдкой захаживали. Разговоры про нее шли всякие, но как-то не липла к ней грязь. Бабы своих мужиков ухватами охаживали, а чтобы ей в волосы вцепиться, нет, такого не было. Не срамили прилюдно, может быть, ее острого языка побаивались. Годы ее не шибко испортили. Глаза, хоть и выгорели, а бесенята в них, как и раньше, у молодой, озоруют. Другие растолстели, расплылись, а Надежда свою легкость в теле сохранила.
Жила она в домишке, который еще ее родители в молодости ставили. Теперь уж он одним углом в землю врос, но убогим не казался. Может быть, потому что хозяйка, как могла, охорашивала его, каждую весну наличники голубой краской подновляла, цветами со всех сторон обсаживала.
Летом дочь привозила ей своих детей-погодков. Сама с неделю гостила. От кого Надежда родила ее, так и осталось для деревни загадкой. Да шибко никто и не докапывался. Судачить-то, конечно, судачили. Мужики, довольные тем, что претензий к ним никаких, помалкивали, их жены и тем более. Дочь сильно походила на мать, не обнаруживая внешнего сходства ни с кем из деревенских.
Как бы рано, бывало, Петр ни вставал, а выйдет на крыльцо, в огороде, глянь, соседка уж копошится. "Ты бы, Петр Тимофеевич, - кричит ему, - крапиву со своей стороны вырубил. А то будешь перелезать ночью, свалишься ненароком". То еще что-нибудь съязвит. Петр покосится, а в разговор не вступает: мало ли что на язык бабе придет.
Из соседнего двора часто слышались песни. Надежда не любила молчать, а поговорить было не с кем. Вот она и пела.
Сронила колечко
Со правой руки...
Песня вроде бы тоскливая, а у нее она выходила озорно, насмешливо. Подумаешь, муж помер, во гробе лежит.
Застолье помаленьку налаживалось.
-Ну-ка, спой, Васильевна, - попросил Петр.
-Нашел певунью. Ты сам вон какой голосистый. Да и не помер еще. Так что давай. А я подмогну.
Петр откашлялся, пригладил на лысине несколько волосинок, откинулся на спинку стула.
Хаз-Булат удалой,
Бедна сакля твоя.
Пели с чувством - слеза прошибала. Допев печальную историю до конца, немного помолчали. Потом выпили, уже без всяких речей.
-Петро, а ты хотел в грехах-то покаяться, - вспомнил Борис. - Или уже передумал?
-Не бойся, не передумал. Момент подходящий жду. Ты думаешь, так просто сказать? Самому себе-то признаться боишься.
Потер лысину.
-Так вот, соседи мои дорогие, хочу сказать вам, что шибко виноват я перед Надеждой Васильевной. Вот она, против меня сидит. Сидит и смотрит. И главное - безо всякого осуждения. Хотя осудить меня имеет полное на то право. Перед женой своей покойницей тоже вина моя немалая, но она грехи мои давно, думаю, отпустила. Вырастили с ней двоих сыновей. Обижаться мне на них не за что, я ими доволен. Отца-старика не забывают, о семьях своих заботятся. Не ворюги какие-нибудь, не хапуги, не пропойцы, слава Богу.
Замолчал. Оглядел всех.
-Но сыновья сыновьями. Они - это дело третье. Одним словом, дочь у меня есть. Вера. Соседки моей, Надежды Васильевны. Вера уж бабушкой стала, внук у нее родился, а я, черт лысый, все хоронюсь, все прячусь. Васильевна ни разу ко мне не подошла, не попрекнула, помощи не попросила. Хотел я нынче перед Верой покаяться, когда она приезжала, да побоялся. Плюнет, думаю, в мою бесстыжую харю. И правильно сделает.
Налил в свой стакан, но пить не стал.
-Не могу с такой тяжестью на тот свет уходить. Пора бы уж подсобироваться к своей Алексевне. Она поди-ка заждалась меня там. Приходит иногда по ночам, посидит за столом у окошка и уходит. Ничо не говорит. Так вот, пока я еще маленько живой, хоть как-то оправдаться перед дочерью надо. Дом у меня еще крепкий, долго будет стоять. Я тебе говорю, Васильевна, переходи из своей гнилушки да живи здесь хозяйкой. Простишь меня - спасибо.
Потухшими глазами глядела на него Васильевна.
-Бог с тобой, Петр Тимофеич. Я давно обижаться устала. Когда-то, по молодости, и поревела же по ночам в подушку. А день настанет, солнышко слезы высушит и опять весело. Дочка-то у меня краше всех, казалось, на свете. За что ж мне на тебя обижаться? Ты мне ничего не сулил, золотых гор не обещал. Рушить семью твою? Зачем? Ты все равно рядом. Утром на крылечко выйдешь, я тебе - здрасте вам, Петр Тимофеич.
Утерла слезы.
-Уж спасибо тебе за приглашение, но из своего угла я никуда не тронусь. Пусть у меня и завалюшка, но своя. Мне хором никаких уже не надо.
-Да не о нас с тобой разговор, Васильевна. Мне восемьдесят, тебе, стало быть, семьдесят. На двоих - полтора века. Ты про дочь подумай.
-Я всю жизнь только об ней и думаю. Мне больше не об ком.
-Пусть мой дом на нее перейдет. Может, погодится. Ведь не больно уж в каком достатке живет.
-А мы к бедности привычные. Зато гонора в нас - на десятерых хватит. С чужого стола Вера и кусок хлеба не примет.
-Объясни, что не чужой стол-то.
-Это ты сам ей объясни, коли нужда такая тебе вышла. Детям своим расскажи, растолкуй, чтобы поняли. А лучше не затеваться. Ни к чему это все. Родственнички, скажут, нашлись. Папочка родной отыскался. Ох, Тимофеич, зря ты этот разговор затеял. Давай-ка лучше споем.
В воскресенье мать-старушка
К воротам тюрьмы пришла.
Своему родному сыну
Передачу принесла.
Не замечая, что никто ей не подтягивает, допела до конца. По щекам скатывались слезы.
Аксинья дергала за рукав мужа: пошли домой. Борис отмахивался:
-Погоди, вон дело-то какое. А ты, Петро, дурак. Не поминки надо было собирать, а пошли бы мы с тобой, бутылку взяли, и к Васильевне. Сосватали бы, чин-чинарем. А так - поминки и вышли.
Петр нахмурился, поглядел сурово из-под лохматых бровей на Бориса.
-Не мельтеши. Дай-ка сюда телефон. Счас же звоню Дмитрию. Пущай приезжают. А ты, Васильевна, Веру вызывай. Я перед нею на колени встану. Душа моя не будет на покое... Не хочу кобелем помирать.
...Вера не приехала. Кто его знает, почему. Сыновья обещали явиться со дня на день, но дела все не отпускали, и их приезд тоже откладывался. А в конце лета Петр Тимофеевич умер. Отвели поминки. Сыновья заколотили тесом окна, двери и укатили по своим домам. Борис пытался что-то растолковать им, но был настолько пьян, что сыновья не обратили никакого внимания на несвязную речь старика.
Теперь вкруг пустого дома густой стеной стоит крапива.