| Юлий Борисович Харитон умер 19 декабря 1996 года. Вот уже год нет на свете этого удивительного человека, вклад которого в советскую науку, в создание ядерного щита нашей Родины переоценить невозможно. | |
Юлий Борисович оказал огромное влияние на судьбу нашей семьи, а что касается меня лично, он однажды буквально спас меня от смерти (о чем он сам, наверное, и не подозревал). Но я-то об этом не забуду никогда, хотя прошло уже более полувека. Но лучше обо всем рассказать по порядку.
Мой отец, Виталий Александрович Александрович, родился в один год и в один день с Юлием Борисовичем Харитоном, и это как бы препопределило его дальнейшую судьбу. Началось с того, что после окончания Днепропетровского химико-технологического института отец попал в Ленинград в Институт химической физики, где впервые встретился и познакомился с Юлием Борисовичем.
Когда образовалась так называемая Лаборатория ј 2 (нынышний Институт атомной энергии им. Курчатова), Ю.Харитон напомнил Курчатову работы отца по тяжелой воде и взрывчатым веществам, и в 1944 году В.Александрович приказом Главного Комитета Обороны был отозван из арми и направлен в распоряжение И.Курчатова. А после окончания войны в начале июня 1945 года он перевез в Москву семью.
Я в это время учился в Тбилисском архитектурно-строительном техникуме. Летом предстояла производственная практика, и неизвестно, куда бы меня направили. Но дирекция техникума получила из Москвы такую бумагу, что пришла в изумление и тут же выдала мне направление в никому не известную номерную строительную организацию.
Строился Институт атомной энергии, хотя те, кто его строил, этого не знали, знали какую-то Лабораторию ј 2. Начиналась эта лаборатория с четырехэтажного здания бывшего Института экспериментальной медицины, в котором размещались собственно лаборатории, и собачника с кормокухней (естественно, перестроенных), в которых проживали сотрудники.
Я с моим направлением явился к начальнику строительства (фамилия его была, если не ошибаюсь, Исаев) и доложился. Получил первое задание - спроектировать растворный узел. После двух-трех дней безуспешных размышлений я признался, что организацию производства мы еще не проходили, и такое задание мне не под силу. Я ожидал разноса, но Исаев был человек спокойный и выдержанный. Немного подумав, он сказал: "Ладно. Я вас назначаю начальником арматурного двора".
"Начальник арматурного двора" - это звучало внушительно, и я было испугался, что опять не справлюсь. Но все оказалось не так страшно. Нужно было согласно чертежам изготавливать стальную арматуру железобетонных конструкций, складывать ее под открытым небом в определенном порядке пакетами, снабженными бирками, и по мере надобности выдавать эти пакеты для монтажа арматурных каркасов по месту.
В работу "начальника арматурного двора" я втянулся быстро, мое начальство было довольно. Немаловажным в то голодное время было и то, что я получил талоны на обед в зале для ИТР. "Зал" - конечно, название слишком громкое для здания барачного типа, в котором были кухня и помещения для ИТР и рабочих. В этом же "зале" проходили всякого рода собрания.
И все было хорошо, если не считать постоянного чувства голода, пока в мою жизнь не вмешались высшие силы космического порядка. Проявлением этих сил было солнечное затмение 9 июля 1945 года, в Москве почти полное. А для ведущих сотрудников лаборатории был предоставлен самолет, на котором они летали в район Рыбинска смотреть полное затмение.
Я заранее закоптил осколок стекла, чтобы можно было смотреть прямо на Солнце. Зрелище было впечатляющее. Черная тень медленно, но неуклонно надвигалась на солнечный диск. На земле все сгущались сумерки. Испуганно завыли собаки, отчаянно взревели коровы. Я не подозревал, что вокруг нашей стройки было столько всякой живности. Подул холодный ветер. А тьма все сгущалась. И было во всем этом нечто апокалипсическое, воистину приближался конец света.
Рабочие разожгли костер, и я, не в силах оторваться от редкого зрелища, стоял боком к костру, обдуваемый холодным ветром. Наконец от Солнца остался маленький серпик, вот-вот и он совсем погаснет, и на Земле наступит вечная ночь... Невольно становилось страшновато.
Но вот черная тень как бы нехотя сдвинулась, все большая часть солнечного диска освобождалась, все светлее становилось вокруг, успокаивались коровы и собаки, на Землю возвращался яркий летний день.
И этот день чуть не стал для меня роковым. Совместное действие жаркого костра и холодного ветра не прошло даром. Легкие у меня были слабые. Еще до войны я заболел бронхоаденитом, по утрам мучил душераздирающий кашель. Потом в Грузии подлечился, но все еще состоял на учете в тубдиспансере. При скудном питании я все время был на грани. И вот это солнечное затмение столкнуло меня за грань.
К вечеру температура перевалила за сорок. К утру я уже был без сознания. Врач скорой помощи констатировал острую крупозную пневмонию. Но помочь ничем не мог. Истощенный долгим голоданием организм был не в силах противостоять болезни. Обычные средства не помогали. "Я слышал, - сказал врач, - что есть такое новое американское лекарство - сульфидин. Очень эффективное. Но где его достать? Разве что в Кремлевской больнице...".
Отец в отчаянии обратился к Харитону. Юлий Борисович понял, что речь идет о жизни человека, нашел время куда-то позвонить, на какие-то рычаги или пружины нажать, и на следующий день в меня впихнули сильную дозу сульфидина.
Тогда сульфидин был еще действительно эффективным лекарством. Это потом уже, когда сульфидин перестал быть экзотическим, и им стали пичкать больных по делу и без дела, пневмококки и прочая пакость к нему привыкли и перестали на него реагировать. Но это потом.
А тогда я уже к вечеру пришел в сознание, температура быстро падала, я ожил и пошел на поправку. Но на свой арматурный двор я уже не вернулся, потому что долго еще мог ходить, только держась за стенку. А подкормить меня было непросто, потому что еще действовала карточная система, и возможности были ограниченными.
А потом я перевелся из тбилисского в московский техникум. А потом работал в Центральном научно-исследовательском институте промышленных сооружений. А потом поступил в МИФИ и по окончании его работал в Обнинске. А потом, после смерти отца, опять же при содействии Юлия Борисовича Харитона, перевелся в теперешний ВНИИЭФ, где и работал до выхода на пенсию.
Но всего этого не было бы, если бы в 1945 году Юлий Борисович Харитон не добыл для меня спасительного лекарства. И потому я сохраню в своем сердце благодарность этому удивительному человеку до такого солнечного затмения, от которого меня уже некому будет спасти.