|
|
|
В конце прошлого года его эссе «Исаак, сын Авраама» вошло в число победителей в международном конкурсе эссеистики на тему: «Освободить будущее от прошлого? Освободить прошлое от будущего?». Конкурс организовал журнал «Леттр интернациональ» в сотрудничестве с институтом Гете. Жюри, проанализировав 2480 работ, которые были присланы из 123 стран мира, отобрало 43, отражающих мировой интеллектуальный уровень и духовные искания человечества. В число этих сорока трех и попало эссе Валерия Пискунова.
N: — Вы писали эссе специально к конкурсу или он лежало в столе и ждало своего часа?
В.П.: — Эссе было написано еще до конкурса, и сперва его даже не приняли как не отвечающее теме, а потом сказали, что оно очень точно соответствует заявленной теме. Я пытался опубликовать его в наших толстых журналах, но там мне отказывали. Идеология сейчас другая — рыночная, и литература должна ей отвечать. Всякая философствующая мысль отвергается, современная литература в своем большинстве не хочет думать, она развлекает публику.
Я же очень традиционный писатель — работаю в традициях русской литературы, которая всегда была философской, учила читателей нраву мысли, тому, как надо мыслить. Это уникальный синтез философской мысли и эстетики, из которого выросла вся мировая литература: Пруст, Джойс, Кафка.
N: — Философски-этическая сторона русской литературы была высмеяна еще в начале девяностых новым поколением писателей, литературе устроили пышные похороны. И сейчас мы зачитываемся Пелевиным, Сорокиным — это очень интересно, но это талантливая игра, литература на уровне приколов. Выходит, от литературы сейчас большего не требуется, я, закрывая книгу, говорю: «Да, прикольно», пересказываю ее содержание друзьям как анекдот, и это все, я ничего не выношу из книги по большому счету, чтение превращается в обычное развлечение...
В.П.: — Расширение демократии всегда сопровождается падением общей культуры. Это старая истина. Во всем мире смеются над тем, как мы разбрасываемся собственной культурой, уничтожаем ее. Я встречался в редакции «Нового мира» с названными вами писателями и говорил им: «Ребята, вы играете, и я отношусь к вам как к игрокам. Вы сами запрещаете относиться к своим произведениям как к серьезной литературе». Когда писатель играет с формой, он изощряет язык, когда писатель играет с мыслью, он изощряет сознание. Но если он будет продолжать эти игры постоянно, то ничего из себя не достанет, он будет, по сути, играть с собой, с собственной душой, с сознанием. А если современные молодые писатели переболеют формализмом, если им хватит духовной силы остановиться, тогда они перейдут ту грань, где начинается литература.
N: — Ваше эссе посвящено теме противостояния дискретного, разорванного на прошлое, настоящее и будущее времени и времени единого, вечного, божественного. Об этом противостоянии писали Мартин Хайдеггер и другие философы двадцатого века, об этом стихи Мандельштама и Бродского, об этом книги Пруста «В поисках утраченного времени» — перечислять можно долго. Живя в дискретном времени, человек рискует потерять свою сущность, не узнать самого себя, а попадая во время единое, ощущая каждое мгновение и самого себя как часть вечности, умея жить настоящим, человек себя обретает. Почему эта мысль так трогает современных философов и писателей, почему вы об этом пишете?
В.П.: — В двадцатом веке произошла индивидуализация времени. Каждый человек технологически ставится в такие условия, когда его поведение захватывает все большее и большее пространство (в нравственном, философском смысле) и все чаще оборачивается против большого количества людей. И человек должен научиться контролировать себя, улавливать собственную мысль в настоящее мгновение и не давать ей разворачиваться во времени, если она пагубна для окружающих. Очень многие гибельные для цивилизации вещи делаются по произволу мысли, из-за неумения останавливать себя. В пятидесятые годы велись активные дискуссии о создании атомной бомбы, и ученые оправдывали себя так: если мы не помыслим о создании бомбы, кто-то другой помыслит. Ведь эта мысль уже вышла из-под контроля. Такое неудержимое падение в мысль, отсутствие культуры мысли, неумение отслеживать самого себя в каждое мгновение прожитого времени ведет к массовому грехопадению. Падение индивидуальных сознаний влечет за собой создание целых институтов, которые работают над той или иной проблемой. Но это не есть мышление, в этом мало культуры, никто не задумывается, чем это может обернуться. Вот, например, ученым удалось разгадать генетический код, и какой-нибудь производитель пищевых добавок, из-за которых дети рождаются с увечьями (а он об этом знает), вычислит, что такие дети родятся не сейчас, а через несколько поколений. И значит, он будет эти добавки активно внедрять. У него появляется возможность избежать ответственности.
А когда мысль говорит сама с собой, когда человек пытается понять себя, когда возникает феномен сверхсознания — цивилизованного отслеживания своих мыслей — вот тогда мысль попадает в культуру, в тончайший, медленно накапливающийся слой духовных ценностей.
N: — Зачем простому человеку — не философу, не литератору — заниматься отслеживанием собственных мыслей, уметь улавливать их в каждое настоящее мгновение?
В.П.: — В двадцатом веке благодаря новейшим технологиям мы получили возможность беседовать «сознание с сознанием». И мы поняли, что другое сознание — «абсолютно другое» (по выражению философа Пятигорского). И когда человек выходит в Интернет, он понимает, что он — лишь частица в «другом» океане чужого сознания. Сознание строится не на компромиссах, не на христианских постулатах, у него своя, особенная структура, и божественная обязанность каждого человека — понять свое сознание, то, с чем ты сосуществуешь, себя понять. Такие состояния понимания возникают внезапно, неожиданно. Вот вы, например, забыли какое-то слово. Вы почему-то очень нервничаете, цепляетесь за поиск этого слова как за что-то очень важное. Вы растеряны, как будто вы целый мир, себя потеряли, а не слово. У меня эпиграфом к эссе стоят слова Мандельштама: «Я слово позабыл, что я хотел сказать... В беспамятстве ночная песнь поется». И вы оказываетесь в состоянии внутреннего вспоминания, край сознания заворачивается, происходит некий сбой, и вы из привычного мира перемещаетесь в другой, удивительный мир, где все непредсказуемо, не разложено на прошлое и будущее. Этот другой мир может раскрыть перед вами богатство человеческой натуры, помочь вам понять себя. Понимание возникает там, где об этом думаешь. Усилие воли здесь ни при чем, здесь действуют совсем другие механизмы. Пруст писал о том, что есть две памяти: в одну мы погружаемся сами, а другая нас настигает. И моменты, когда память нас настигает, — это моменты раскрытия нашей подлинной природы. Нужно быть готовыми к ним. Состояние некоего неузнавания действительности — способ познать мир, заново осмыслить его. Джойс в своем романе «Улисс» пишет о нескольких квадратных метрах родного города Дублина. И вдруг читатель видит, как память сама движется навстречу Джойсу, и возникает колоссальное духовное усиление текста, его наполняемость двойными, тройными, множествами смыслов. Такое встречное движение памяти возникает «ни на чем», как писал Мамардашвили. Ты это ничто схватил, удержал, и оно зазвучало, стало вести тебя к пониманию подлинного божественного мира.
Или как можно понять собственного ребенка, детскую психологию, не поняв, не узнав себя ребенком? Ведь душа, когда приходит в мир, она целиком приходит. Человек уже весь дан в детстве. Вспомнив и поняв себя ребенком, мы можем разом увидеть форму собственной души, узнать ее. Сейчас я роман пишу, который как раз посвящен первоначальному, априорному состоянию души, тому, с чем мы рождаемся. Русская литература как раз и занимается ответами на такие вопросы.
N: — Существуют ли какие-то инструменты для понимания, отслеживания себя, своих мыслей?
В.П.: — Это постоянное накопление опыта, умение сидеть и думать, быть соглядатаем собственных мыслей. Мышление — ведь это большой труд. Я бы преподавал некоторые работы Мамардашвили о мышлении в школе класса с пятого. Дети с чистым, незамутненным сознанием их бы воспринимали. Наше двухмерное сознание все превращает в идеологию, а люди с незамутненным сознанием учатся делать отбор в потоке современной культуры. Без этого отбора мы будем как слепые в этом мире.
«Я не знал своей души, не знал, на что в ней можно положиться, и меня относило вовне. Я открывал глаза и удивлялся тому, что отец заставляет меня повторять и удваивать в душе то, что так ярко и красиво уже существует во внешнем мире. И тогда отец с раздражением говорил: «Меня уничтожит смерть, атомная бомба до неузнаваемости изменит планету, но душа останется при тебе, и ты должен знать ее топологию и уметь ею пользоваться». Я шутливо отвечал, что не могу удержать впечатление, потому что душа меняет его до неузнаваемости. Отец не принимал шутку и объяснял, что я затемняю и подменяю врожденные истины и чувства внешними впечатлениями. «А это два разных мира, и ты должен чувствовать и удерживать границу! — говорил отец, глядя на меня серыми выцветшими глазами. — Душа вечна и обладает убойной силой. Если ее не удерживать, она метафизически перевернет весь мир... По недомыслию мы уже на краю гибели». (Из эссе В. Пискунова «Исаак, сын Авраама», опубликовано в «ЛГ — Юг России» от 22 марта 2000 года.)
|