С 16 по 20 февраля в Ростове прошел фестиваль японского кино и анимации. В нашем городе подобная акция состоялась впервые благодаря инициативе японского посольства.
Вопреки всем предположениям о немассовости японского кинематографа зал Донской публичной, где проходила основная часть фестиваля, оказался забит под завязку — на некоторых сеансах люди сидели даже в проходах. (То ли японское искусство действительно превращается в крик моды, то ли решающим стал бесплатный вход на фестиваль.) Все фильмы шли без перевода, с русскими субтитрами, что позволяло лучше воспринять всю самобытность произведений искусства. Не очень удачно получилось разве что с комедией «Адреналиновая гонка» (все-таки юмор — вещь, требующая динамики и не очень хорошо воспринимающаяся через субтитры) и мелодрамой «Осакская история» (перевод, видимо, делали сами японцы, немного путаясь в падежах и глагольных окончаниях).
Удивила и некоторая неадекватность восприятия ростовской публики. По неизвестным автору причинам самый бурный восторг вызывали эмоциональные сцены насилия из символистской картины «Харизма» и мистического триллера «Страна мертвых». Хотя, может, и не стоит упрекать за это публику — часто от режиссеров слышишь слова, что самая худшая оценка их произведения — это отсутствие какой-либо реакции.
Еще одно авторское предположение: голливудское кино здорово испортило отечественного зрителя. Теперь, вдоволь наевшись тарантиновского кича и черной комедийной эстетики, наш зритель, видя на экране немотивированное насилие, впадает в неуемную радость. Особый восторг (причем далеко не у самой маргинальной публики) вызывают выстрелы в упор в голову или просто крепкие удары. Хотя абсолютизировать не стоит — смеялись далеко не все...
Одной из удач фестиваля можно считать то, что неизбалованному ростовскому зрителю (порой имевшему представление о кинематографе Страны восходящего солнца по фильмам Куросавы или «Годзилле») представили целый срез японской культуры. Пожалуй, фестиваль охватил большинство жанров, за исключением самых радикальных и авангардных, — от подросткового кино до философских притч. Отдельное спасибо организаторам стоит сказать за анимацию, которая, кстати, оказалась наименее избалованной вниманием. Мультипликация аниме в японской культурной традиции гораздо больше чем просто мультипликация, а может, даже чем сам кинематограф. Благодаря талантливым режиссерам анимация развилась в целую жанровую систему, основанную на строгих канонах, и сегодня представляет из себя некую пограничную стадию между искусством и культом. Первые опыты японской анимации начались еще в 1917, но настоящую революцию в этом искусстве произвел в конце сороковых Сигэру (Осама) Тэдзука. Пытаясь в свое время отойти от существовавшей тогда традиции грубых черно-белых комиксов, Тэдзука первым в мире применил кинотехнологии в анимации — показ действия с разных точек, крупные планы, изображение фаз движения. Шесть фильмов талантливого японца представляли собой некую ретроспективу с начала шестидесятых до произведений, созданных уже перед самой смертью в конце восьмидесятых.
Из художественного фестивального кино особого внимания, пожалуй, заслужили два фильма — «Страна мертвых» и «Харизма».
«Страна мертвых» режиссера Синьюти Нагасаки — мистический триллер, основан, несмотря на некоторые «голливудские» ходы, на древних японских культах. В достаточно современный сюжет неожиданно вплетаются образы и религиозные догматы синтоизма: мать умершей девушки совершает обряд обратного паломничества вокруг острова Сикоку (считается, что здесь находится граница между миром живых и мертвых). Красочный фильм, с хорошими актерами и гнетущим звуковым рядом при хорошей раскрутке мог бы составить конкуренцию волне американской готики, как правило бутафорской и лишенной какого-либо подтекста.
Второй хит фестиваля — «Харизма» — философская притча сына великого Куросавы Киеси. Приятно, что природа в этом случае не отдохнула на ребенке, но в то же время «Харизма» вовсе не похожа на шедевры Куросавы. Единственно возможная параллель — Андрей Тарковский, но воплощенный с позиций японской эстетики. В основе лежит основной буддистский принцип — невозможности точного описания окружающего мира в связи с его непостоянством. Символика фильма не описывает мир, а лишь указывает на некоторые иллюзии. Стержнем этого кино является ядовитое дерево, вокруг которого разгораются страсти. Но к середине фильма осознаешь, что сюжет вовсе не имеет значения (как и у Тарковского в «Сталкере»), главное — это образы и символы, возникающие в ходе картины. Действия также почти нет — длинные кадры изредка нарушаются диалогами. Какая сторона берет верх в фильме — та, что хочет уничтожить дерево, или та, которая его боготворит, называя харизмой, — не столь важно. Гораздо важнее буддистская категория относительности таких понятий, как «абсолютное добро» и «абсолютное зло».
АНТОН КОБЕЦ
|